* * *

Когда страна разута и раздета,
В поэзию, как нищие – в ломбард,
Приходят псевдорусские поэты –
Глаголом жечь мой бедный миокард.

Они кричат: «У русских нет работы!
На баррикады! Путину капут!»…
Но я-то знаю: эти «патриоты»
Со мной на баррикады не пойдут.

Глашатаи, пророки и мессии,
Они, к народу обращая стих,
Блюдут себя для будущей России,
Что будет завоевана для них.

Погибнет демократия, как Троя,
Расправит плечи русская страна.
И на обломках путинского строя
Они свои напишут имена.

Ну а пока с есенинским надсадом,
Но без глубин есенинской строки,
Они меня зовут на баррикады –
Полей российских злые сорняки.

Им все в строку: расстрелянный Романов,
Жиды в Кремле, кержацкие огни.
От этих псевдорусских графоманов,
Россия, Русь, храни себя, храни!

Они – певцы бессмысленной крамолы.
Им несть числа. Их имя – легион.
Иных времен татары и монголы,
Возросшие из собственных племен.

Им нужен бунт – нелепый и кровавый,
Где брату брат – тамбовский волк и тать.
Им наплевать, что русскую державу
Оставшимся уже не удержать,

Что вечный бой всегда чреват распадом.
Они не будут жертвовать собой.
Они меня зовут на баррикады –
Под пули, под нагайки, на убой.

Их слог все злей, их помыслы все круче:
Сослать, стереть, согнать, ужесточить!
Их ничему история не учит –
Им недосуг историю учить.

Россия, Русь, не слушай эти бредни,
Живи в веках заветами отцов.
В твоих глубинах сумрачных намедни
Уже родился будущий Рубцов.

Повремени. Он скоро оперится
И скажет заповедные слова.
И полетит по свету тройка-птица,
Земли касаясь крыльями едва…

* * *
Город – не город, село – не село:
три километра в длину...
Как нас с тобою сюда занесло –
в скучную эту страну?
Что мы забыли в этих краях?
Сделали что, черт возьми,
чтобы счастье искать на паях
с этими вот людьми?

Север – не север, восток – не восток:
не-разбери-поймешь...
Скрипнет в ночи деревянный мосток,
вспыхнет женская брошь –
и затихает ночной городок.
Так, что в четыре утра
чиркнешь спичкой о коробок –
эхо на три двора...

И под обрывом река – не река:
в старой осоке плес...
И на застывшего рыбака
трудно смотреть без слез.
Если он в воду опустит весло,
то заскребет по дну...
Как нас с тобою сюда занесло –
в скучную эту страну?

ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК
                        А. Пошехонову
Никого, ничего, только ветер и пыль,
только громко скрипит деревянный костыль,
только пот по щекам, только дрожь по рукам
и неровной волной седина по вискам
Никого, ничего, только призрачный путь
по дороге, где не с кем друзей помянуть
Потому что друзья растворились вдали
и ушли по пыли далеко от Земли.

Я бы тоже ушел, да не вышел мой срок
досчитать до конца километры дорог
Очарованный странник, дошедший до звезд,
все никак не найдет себе тихий погост
Ни креста, ни листа, что накроет уста –
лишь гнилые пролеты большого моста
Мне еще предстоит разминуться с трудом
на мосту не с Хароном, а с Вечным Жидом.

Мы друг другу в глаза поглядим в сотый раз,
совершим на мосту мусульманский намаз,
потому что давно в этих пыльных краях
Иегова с Исусом зовутся Аллах
И опять разойдемся по нашим путям,
не давая покоя усталым костям –
два печальных изгоя заоблачных сфер
очарованный странник и жид Агасфер.

И опять никого – только серая пыль,
только громко скрипит деревянный костыль,
только пот на щеках, только ветер в руках
и ехидный божественный смех в облаках
Я теряюсь навечно в дорожной пыли –
очарованный странник российской земли
И скрипит мой костыль, и крепчает печаль
И не так уж она очарована – даль…

ПИСЬМО ИЗ ГОРОДА Ч.
Конечно, я выжил и в этой бездарной глуши...
И даже на фоне моих бытовых зуботычин
идет дислокация войск на плацдарме души,
хоть, в общем-то, чувств контингент и слегка ограничен...
Я даже пишу о своей пересыльной тюрьме –
не то, что стихи – так, скорее, печальную повесть...
Ведь даже для тех, кто живет по колено в дерьме,
есть радостный миг осознанья: дерьма – не по пояс!
Читать перестал. Все равно забываю сюжет
едва прикасаюсь щекой к персональной подушке.
А, впрочем, и к лучшему весь поэтический бред
приносит одни огорченья, особенно – Пушкин.
С собой не дружу. Лишь порой, забегая в клозет
и видя свое отраженье на дне унитаза,
киваю себе и, смывая остатки газет,
прощай, говорю, дор-р-рогой гражданин Широглазов
Конечно, я выжил...

РОДИНА
Только Родина и осталась...
Остальное — зола и тлен.
Не раздует мою усталость
Ветер путинских перемен.
Не раздует, не растревожит...
А когда случится беда,
Только Родина и поможет
Пережить мои холода.
И когда переменный ветер
Разметает родной язык,
Только Родина и ответит
Мне на мой отчаянный крик.
Все разъехалось, разбежалось,
Разменялось вслед за страной..
Только Родина и осталась...
Только Родина и осталась...
Только Родина и осталась...
...Но она осталась со мной.

РУССКАЯ ВЕРА
В. Сергееву
Неравенство, небратство, несвобода -
извечный крест для русского народа.
И как бы мы себя ни били в грудь,
нам на роду написан крестный путь.
Вся наша жизнь - в окалине вранья.
Нас выдал Бог - пыталась съесть свинья.
Но мы лишь крепче стискивали крест:
“Господь не выдаст, а свинья не съест...”
Небесконечен свинский аппетит!
На этом наша вера и стоит.

Из грязи - в князи, из князей - под кнут.
На все про все - четырнадцать минут.
Прожил пятнадцать - подгадала дыба.
Костяшки в стол
до хруста в пальцах: “Рыба!”
Крестовый покер, принцип домино...
Хозяин новый ходит в кимоно.
Мы рвемся в дверь, но, как всегда, у входа -
неравенство, небратство, несвобода.
А за душой - раскаянье и стыд...
На этом наша вера и стоит.

Мы не из тех, кто прячутся в кусты.

Вдоль всех дорог -
кресты, кресты, кресты...
Бог - по углам, Голгофа - в голове,
Синедрион - в безбашенной Москве.
И как бы мы ни грезили о воле,
нам ничего не светит, кроме боли.
Кривится в вечном крике русский рот...
Но даже боль когда-нибудь пройдет.
Никто не вечен. Даже Вечный Жид.
На этом наша вера и стоит.

ЯЗЫК ОТЦОВ
А. Сидорову
Никитин, Фет, Есенин и Рубцов...
При буйстве рифм и совершенстве линий,
Язык отцов, ты так необразцов
На фоне схематической латыни.

Ты, как страна - изломан и избит,
Но как бы ни старались иноверцы,
Ты не избыт, не предан, не забыт,
Не похоронен в загрубевшем сердце.

Среди англоязычного письма
Ты - как босяк из горьковской ночлежки,
Где идиш и арабская тесьма
С тобой на нарах дремлют вперемешку.

А торжествует глупый новояз.
Еще чуть-чуть и он расправит плечи,
И будут люди толковать про нас,
Что говорить нам незачем и нечем.

Давай, мели, Емеля-басурман!
Что не молоть, пока твоя неделя...
Нам незачем за словом лезть в карман:
Оно у нас снаружи и при деле.
Оно способно стать и кулаком
И кукишем, повернутым к Европе.
Мы всякий полный “shop” сведем тайком
к “шо б я так жил”,
а после - к “полной шопе”.

И, растеряв последнее лицо,
“Shop” снова станет “лавкой”.
Круг замкнется.
И все вернется. Да, в конце концов,
Все это обязательно вернется:
Никитин, Фет, Есенин и Рубцов...

За это, право, стоит побороться!

ЗАСАДНЫЙ ПОЛК
Пересыхает времени река:
Века в своем теченье бестолковом
Разбились на протоки. Их уже
И дети - вброд, и турки - на рысях...
Я - командир Засадного полка
На вечном русском поле Куликовом.
Сижу в кустах на дальнем рубеже
И чувствую, как в горних воздусях
Рождается божественный наезд
На ту свинью, которая не съест...

Над засекой кружится дельтаплан,
По волоку летят автомобили
(И рать моя от мысли увядает,
Что их не нужно волоком волочь),
И каждый третий выпитый стакан
Вгоняет в кровь пассивное бессилье,
А утренняя чаша не «вставляет»,
А лишь усугубляет нашу ночь.
А в сумерках славянская душа
Из «гой еси» перетекает в «ша!»...

Темно в душе... Отчаянье и страх.
Кириллица утратила апостроф.
И в Киеве адепты чуждой веры
В Софию тащат старого «батька».
Непрядва Стиксом булькает в кустах,
Ругая куликов и алконостов,
Туристов, гусляров и браконьеров.
И ратников Засадного полка.
И лишь монах-верижник из Твери
Задумчиво хрустит картошкой-фри...

Засадный полк... Надсадная тщета
Явиться в мир спасительной дружиной,
Пружиной часового механизма
С запястья седовласого Творца...
Но даль пуста. И каждая верста
Недостижимой кажется вершиной.
(Не то чтоб выше пика Коммунизма,
Но и не ниже труб Череповца).
Сидеть в засаде — невеселый труд:
То ум вскипит, то ноги затекут...

Но это так... Вечерняя тоска
И шастанье в карман за нужным словом.
На самом деле мы готовы с детства
Пройти свои верижные пути...
Я - командир Засадного полка
На вечном русском поле Куликовом.
И никуда от этого не деться...
И никуда при этом не уйти...
Ведь все равно какой-нибудь Мамай
Услышать должен наше «Не замай!»...

О, мы реализуем давний план!
Славян не заточить на Рюген-остров...
И пусть века в теченье бестолковом
Распнут страну на западном кресте,
И пусть над нами кружит дельтоплан,
Кириллица утратила апостроф,
А шастанье в карман за нужным словом
В конце времен приводит к немоте -
Настанет час, и полк шагнет вперед:
За Веру, за Россию, за народ...

Из цикла «Реминисценции»

ОСЕННИЙ МИР

Осенний мир состарился до срока,
Туманам и дождям благодаря,
И в воздухе разносится широко
Мертвящее дыханье октября.

Уже пора накидывать на плечи
Отцовский плащ и думать, не спеша,
Какую ясность льет зимы предтеча
На нас с небес. Промокшая душа

По вечерам приемлет только Блока,
Туманам и ненастью вопреки.
Душа моя, хлебни хмельного тока
Еще и широглазовской строки!

Ну не до дна, ну пусть совсем немного…
Пока я жив и к смерти не готов,
Пока светла осенняя тревога
В румянце туч и шорохе листов.

Давай же, пей – и рифмы, и слова.
Они честны, они не понарошку…

Заплаканная осень, как вдова
В одеждах черных, бродит за окошком…

ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
А за окном шелестят тополя:
"Нет на земле твоего Короля..."
А. Ахматова.

Волны накатывались на берег
и отступали у самых ног.
А за спиной на безлесый мысок
волнами накатывал клевер...
Он - открыватель иных Америк
в вечном краю стихотворных строк -
трость вонзив в прибрежный песок,
близоруко глядел на север.
Как матрос, что первым кричит: "Земля!",
он давно разучил свою роль.
И каждый корабль, словно гарольд,
флагом красного цвета
приветствовал издали Короля.
И плакал согбенный седой Король -
то ли глаза разъедала соль,
то ли дым сигареты...

Из месяца в месяц, из года в год
он не менял свой маршрут.
И если норд-вест был особенно крут -
он приходил сюда с пледом.
И не надеясь уже на исход,
он над собою устраивал суд,
пока Королева - Фелисса Круут -
не приходила следом.

А ночью он страшно кричал во сне,
вскакивал, нервно искал носки,
ежась от холода и от тоски,
глотал какое-то пойло.
И снова оказывался в стране,
где душу раскалывали на куски
по дому разбросанные листки
с пометой - "Эстония. Тойла".

Он умер зимой. И чужая земля
беззвучно летела на гром Короля...

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

В перекрестье страшных лет
В доме рядом с храмом
Жил да был один поэт,
Звался – Мандельштамом.

Голубей кормил с руки,
Над Сенатом реял,
Двух столетий позвонки
Своей кровью клеил.
Не видал земли иной,
Но, томимый знаньем,
Стекла вечности зимой
Согревал дыханьем.
Был один на всех путях
И во всей Вселенной.
Горькой пеной на губах
Провожал Елену.
Смертный воздух пил ковшом
В смертную годину,
Алебарде с палашом
Подставляя спину.
В небе оптовых смертей
Стал звездой прозрачной:
Ни записок, ни вестей…

И в пыли чердачной –
Длинный список кораблей,
Паруса Гомера,
Красота, столярный клей,
Хищность глазомера,
Череда полулюдей,
Музыка над нами
(Это Шуберт на воде,
Моцарт в птичьем гаме),
Зарешеченный Парнас,
Жизни быстротечность…

А спроси: «Который час?»,
Он ответит: «Вечность…».
Он ответит. Ты спроси
О заветном самом…

Жил поэт и на Руси
Звался Мандельштамом.
Иудейское родство –
Желтое на белом…
А ушел, и без него
Русь осиротела…

АННА АХМАТОВА

1.
Муж в кладбищенской земле,
сын - в Крестах или далече,
Пушкин выехал на речку,
а вернется ли - Бог весть.
Томик Блока на столе.
Входят гости: “Добрый вечер!
Не разжечь ли в доме печку,
да стихов ли не прочесть?”

Заходите, я вам рада,
с вами лучше, чем одной.
Нынче небо Петрограда
отливает белизной.
Белый саван над Сенатом.
Красок нынче нет иных.
И патологоанатом
пятый год без выходных.

Терпким запахом потерь
пропитался дом и вскоре
прозвучит на Черной Речке
выстрел. Пушкин упадет.
Кто-то снова стукнул в дверь.
Кто там? Гости или горе?
Не зажечь ли в доме печку
и не сжечь ли в ней блокнот?

На дворе - ХХ век,
а за дверью горбит спину
дьявол или человек -
все едино, все едино.
Раз назвал Иуду братом -
открывай и получай...
Пьет патологоанатом
за столом грузинский чай.

Тихо капает вода,
или это бьется сердце.
С фотографии старинной
смотрят Блок и Иванов.
А ко мне опять беда:
Пушкин с пулей иноверца.
Муж с неподанной повинной.
Сын в браслетах кандалов.

Заходите. Я вам рада.
С вами лучше, чем одной.
Вы ко мне сюда из ада,
или это вы за мной?
Белый саван над Сенатом...
Не порвать, не распороть...
Ждет патологоанатом
поэтическую плоть.

2.
Анна Андреевна входит в свою осень.
Анне Андреевне снится всю ночь Осип.
Хилые плечики, с горбинкой нос, уши:
“Я после смерти стихи написал. Слушай.”

Анна Андреевна тянет к нему руки.
Да уголовники бьют по рукам, суки.
Анна Андреевна хочет спросить: “Где ты?”
Но на общение Бог наложил вето.

Анна Андреевна курит табак флотский.
К Анне Андреевне ходит один Бродский.
Хилые плечики, прыгает, как мячик.
Анна Андреевна щурит глаза: “Мальчик...”

Анну Андреевну что-то грызет, гложет:
Вот и еще один сел не за что, Боже...
Впрочем, об этом не стоит грустить, Анна.
Он еще будет бургундское пить в Каннах.

Анна Андреевна входит в свою осень.
Анне Андреевне снится опять Осип.
Анна Андреевна тянет к нему руки,
да за стеною соседи шумят...

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

Рота, стройся! Рота, целься!
Эй, конвойный, не зевай!…
Убегает вдаль по рельсам
Заблудившийся трамвай.
Ни кондукторов, ни штрафов…
По дороге в никуда
Для изысканных жирафов –
Безбилетная езда…

Вечный путь конкистадоров:
Дело сделал и – адью!
Из тюремных коридоров
На Харонову ладью,
Что давным-давно готова
К переправе в лучший мир.
Пропустите Гумилева!
Он – почетный пассажир…

Покорителю Сахары
Машут с берега реки
Куны, гашеки, гайдары
И латышские стрелки…
Комиссар пригладит пейсы,
Даст команду: «Заряжай!»
Убегает вдаль по рельсам
Заблудившийся трамвай:

Из тюремных коридоров,
Сквозь языческую муть…
Страшен путь конкистадоров –
Вековечный русский путь…

БОРИС ПАСТЕРНАК

Январь. Достать чернил и плакать.
Не в шутку плакать, а всерьез,
Кляня рождественскую слякоть
За неметель, за немороз…
Открыть окно и краем ночи
Уйти в живаговскую тень
И вдруг понять, что мир непрочен
И дольше века длится день,
Что поступь дачного соседа
Беде мешает опочить,
И пораженье от победы
Все невозможней отличить…

Январь. Природы тупиковость.
Но ровной лесенкой слова:
«Талант –
      единственная
                    новость,
которая
      всегда
                    права»…
А как же может быть иначе?
Пусть всюду крики воронья,
Цель творчества – самоотдача,
В обход наветов и вранья.
Но вновь материя по духу
Ползет змеей газетных слов,
Мешая внутреннему уху
Услышать будущего зов…

Январь. Микстуры и таблетки –
В карман, на полку, на потом…
Так размечают смерти клетки,
Так начинают жить стихом.
А мир все гаже, все газетней:
С ним петь не стоит в унисон…
Я спал, постлав постель на сплетне.
Даруй мне, Боже, вечный сон!
Я заслужил его, поскольку,
Не сняв тернового венца,
Я был живым, живым и только,
Живым и только – до конца…

ЕЛАБУГА. 31 АВГУСТА

Марина идет по дороге,
От жизни грешной отрешась.
Уныло летит ей под ноги
Чужая татарская грязь.
Чужая скрипит колымага
И мат из чужого окна…
Елабуга – это не Прага,
Елабуга – это дыра…
Марина не видит, не слышит,
Не любит, не верит, не ждет.
Дыхание жизни все тише,
И смерть – у соседних ворот.
Все вытерпит только бумага,
Пока не дойдет до костра…
Елабуга – это не Прага,
Елабуга – это дыра…
Не то, чтоб по жизни непруха,
А просто усталость и страх.
От мужа ни слуха ни духа,
И дочь у чертей на рогах…
И день непогодой распорот,
И ночью ни света, ни звезд…
Елабуга – это не город,
Елабуга – это погост…
В Елабуге нету маститей.
Но кто ж у Поэта в долгу?
«Простите… Простите… Простите…
Я больше уже не могу
Ни сдержанной быть, ни беспечной,
Ни верящей в силу добра…
Елабуга – это не вечно…
Елабуга – лишь до утра…
А утром – другая Россия,
С которой мой сын не знаком.
Там солнце и Рейнер Мария
В обнимку с седым ямщиком.
Там сушки румяны и ломки.
Там песни и звон хрусталя…»

Елабуга. Август. Потемки.
Марина. Бумага. Петля.

ФОНТАННЫЙ ДОМ (сонет)

Фонтанный дом. Ахматова с торца
на Мандельштама косится сердито.
И Мандельштам сползает по граниту
прозрачной тенью в сторону дворца –

без слов, без выражения лица,
без парусов Гомера, без петита –
прозрачной тенью русского пиита
он входит в круг тернового венца

и в дырку исторического сита.
А по дорожке бродит Карменсита
и книжечку с «Поэмою конца»
листает на ходу без аппетита.

Спартанский дух ахматовского быта.
Фонтанный дом. И Осип у крыльца…

У ЧЕРТЫ...
Идя путем фатальным и летальным
По пыльным тропкам
выжженной страны,
Я научился выглядеть нормальным
В глазах друзей, начальства и жены.
Я научился русское ненастье
Переносить с улыбкою шута
И делать экивоки новой власти
Из глубины газетного листа.
Пройдя сквозь революции и войны,
Похоронив надежды и мечты,
Я научился выглядеть спокойным
У края, над обрывом, у черты...

РОССИЯ НЕДЕЛИМА
Нам нечего делить - Россия неделима,
как море, как река, как небо над рекой.
Как в небе облака, мы проплываем мимо
отеческой земли, влекомые тоской.

Тоской по временам святого Серафима,
который завещал холопам и царям
все время помнить, что Россия неделима,
покуда хоть один в ней остается Храм.

Нам нечего делить. Мы все отсюда родом.
И пусть нас разнесло по разным берегам -
мы все равно одним считаемся народом
и молимся одним святыням и богам.

И пусть лишили нас Прибалтики и Крыма
и норовят враги нас сбросить со счетов.
Пока Россия в нас - Россия неделима
на Таллинн и Тифлис, на Питер и Ростов.

Нам нечего делить не с турком, не с евреем.
Они нам - не указ, и мы им - не указ.
Мы - русские в душе, мы верим, как умеем.
И Господи, прости неверующих в нас.

Прости чеченцам злость и нетерпимость Риму.
А мы уж как-нибудь сквозь тернии и тьму
туда, где навсегда Россия неделима,
где нас не разлучить вовеки никому.

ЧИТАЮ НОЧЬ (письмо из деревни)
Д. Демину

Лохта. На небе висят бахромой
Тучи. И звездные святцы
Трудно читать. На страницах лесных –
Крупные кляксы болот…
До Белого озера по прямой
Всего километров пятнадцать,
Но в этих краях не бывает прямых:
Здесь нужно все время в обход…

Вправо пойдешь – потеряешь коня,
Влево – не потеряешь,
Но забредешь в такой бурелом,
Что будешь и сам не рад.
Редкие звезды глядят на меня
Целую ночь. И, знаешь,
Кажется, будто пропитан злом
Этот вселенский взгляд.

Вписан зигзаг неяркой луны
В темный озерный эллипс –
Точно как я в деревенский уклад
Вписан своей женой…
Здесь иногда забредают в сны
Мокошь, Перун и Велес,
А наяву до сих пор чудят
Леший и водяной…

Здесь ковыляют собакой хромой
Бывшие святотатцы:
Тело блохастое лупит под дых
Голод скверных широт…
Лохта. На небе висят бахромой
Тучи. И звездные святцы
Трудно читать. На страницах лесных –
Крупные кляксы болот…

СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ
Традиционно пью на кухне чай –
Неспешно,
деловито,
порционно.
И думаю, как будто невзначай,
Но тоже чересчур традиционно –
О том, как полусонная жена
Меня с утра доводит до кондиций,
О том, что жизнь моя сопряжена
Со множеством посредственных традиций.
По средам – суп,
по четвергам – рагу,
По пятницам – куриные пельмени
(их приготовить я и сам могу,
но не хочу –
из-за привычной лени).
В субботу чистим старые ковры.
По воскресеньям говорим о быте…

Хотя порой сбивают комары
Привычный ход расписанных событий.
Мы сном традиционно дорожим.
Уже лежим.
Уже сопим в подушки.
Но комары врываются в режим,
Штурмуя наши ушки и макушки.
И наш подъем ужасен и суров.
Мы мечемся по комнате устало
И хлещем,
хлещем,
хлещем комаров
в бездумном раздраженье –
чем попало.
Не трожь меня с супругою!
Не трожь!
Незванный гость!
Полуночный татарин!

Размеренность нарушена.
И все ж
Я комарам почти что благодарен.
За то, что тру ладонями виски,
За то, что выпал из привычной кармы,
За то, что разлетелся на куски
Покой благоустроенной казармы.
За то, что жизнь –
не схема из НИИ,
Где каждый шаг –
графой из терминала.
Но в глубину открытого астрала
Уже ползут сомнения мои:
Что эти комариные бои
В традицию войдут.
И все пропало…

ХОЛОДА
1. …Зима, однако, прорвалась
Через декабрьские грозы:
Ушла рождественская грязь –
Пришли крещенские морозы.
И успокоилась душа
От этой радости случайной.
И руки вновь владеют тайной
Бумаги и карандаша…

2. И снова снег похож на соль,
А не на сгустки манной каши.
И стихла головная боль.
И подзатих давнишний кашель.
Гляжу на мир сквозь корку льда –
Без кашля, без привычной боли,
И вспоминаю поневоле
Свои сибирские года.

3. Нас не пугали холода –
Они по жизни были рядом,
Как хлеб, как воздух, как вода,
Как тополя за палисадом.
Они всегда в сибирский быт
Входили частью составною,
Как кот с коробкой обувною
И браконьерский динамит.

4. Морозы наступали так:
Под вечер в небе на Сочельник
Вдруг проступал луны пятак
В каком-то радужном свеченье.
И хрупким становился снег,
И ртуть в термометрах оконных,
Устав от дней осенних, сонных,
Вниз устремляла свой разбег.

5. К утру уже никто не мог
Узреть за ледяною коркой
Похолодания итог.
Зима ворочалась за шторкой,
И было страшно выходить
За дерматиновые двери.
Мы просыпались в новой эре,
В которой нам, по крайней мере,
Дней двадцать предстояло жить.

6. И вот он – выход на мороз:
Глядят на мир смешным манером
Из под шарфа глаза и нос,
Все остальное – под мохером.
Унты и катанки сперва
Смешат всех тех, кто глуп и молод,
До той поры, покуда холод
Не заползет под рукава.

7. Теперь-то - все. Теперь-то – да.
Теперь-то точно не до смеха.
Покрыты брови коркой льда.
И от ходьбы такое эхо,
Какое может быть в горах
Или в пустом литейном цехе.
Хрустят тропинки, как орехи,
При запредельных холодах.

8. Но каждый раз сибиряки,
презрев термометр и насморк,
с морозной поступью тоски
сражались не на жизнь, а на смерть.
Лыжни прокладывались в лес,
И в дворовых коробках дети
Мелькали клюшками при свете
Скупых декабрьских небес.

9. Я пережил те холода.
Они по жизни были рядом,
Как хлеб, как воздух, как вода,
Как тополя за палисадом.
Теперь живу давным-давно
В краях, где не бывает стужи.
Гляжу в декабрьские лужи
Сквозь приоткрытое окно.

10. Меня не беспокоит ртуть.
Унты и катанки – в Мегете.
И их надеть когда-нибудь,
Наверно, мне уже не светит.
И не придется никогда
От зимней свежести проснуться,
Залезть в тулуп и окунуться
В мои родные холода…

11. …Зима, однако, прорвалась
Через декабрьские грозы:
Ушла рождественская грязь –
Пришли крещенские морозы.
И успокоилась душа
От этой радости случайной.
И руки вновь владеют тайной
Бумаги и карандаша…

В ДРУГОЙ СИСТЕМЕ КООРДИНАТ

…За то, в чем был и не был виноват…
С. Есенин.
Прости за все, в чем был и не был
Невиновато-виноват…
Я просто видел это небо
В другой системе координат.
Когда другие вили гнезда
И пожинали синий лен,
Я задевал макушкой звезды
И разводил мосты времен.

Прости меня, моя родная,
За то, что в годы перемен
Я жил, доподлинно не зная
Ни этих цен, ни этих сцен.
За то, что я, как все поэты,
Порою из последних сил
Платил совсем другой монетой
За все, в чем не был я и был…

Прости о быте позабытом
И что карман мой дыроват.
Я жил бы и тобой и бытом
В другой системе координат.
Но там совсем другое небо.
Совсем другое, вот беда…
Прости за все, в чем был и не был,
И в чем не буду никогда…

Кто же, если не я?
Он однажды случится, этот пасмурный день,
Сядет черная птица на радивый плетень,
Крикнет голосом страшным про раздор и беду,
Возьму дедову шапку и из дома уйду.
Без сомнений и дрожи оседлаю коня
Потому что, о Боже, кто же, если не я?

Далеко до Пристольной, где жируют враги
Но под звук колокольный не собьюсь я с ноги.
Не сверну и не струшу, на посул не куплюсь,
Принимай мою душу, Православная Русь.
Может, князь и поможет, только где те князья?
Потому-то, о Боже, кто же, если не я?

От станицы к столице по дороге прямой
Кружит черная птица над моей головой
И устало пророчит мне суму да тюрьму,
И коряво хохочет вслед коню моему
Но меня не тревожит хриплый крик воронья
Потому что, о Боже, кто же, если не я?

Поднимайся, Калуга! Кострома, не тяни!
Нам нельзя друг без друга в эти смутные дни
Нас никто не осудит ни с небес, ни в миру,
Мы же русские люди, а не пыль не ветру.
Мы же чувствуем кожей холод нашей тюрьмы
Потому-то, о Боже, кто же, если не мы?

РУБЕЖИ

Рубежи, на которых мы прочно встали
И стоим, не взирая на…
Не относятся нынче ни к «Северстали»,
Ни к тому, чем живет страна.

И поем и печалимся мы не реже,
Чем какой-нибудь растакой.
Но какой-нибудь, он живет в зарубежье:
Хоть и близко, а далеко.

Мы не делим людей на себя и прочих
Обитателей нашей страны.
Просто те рубежи, на которых прочно
Мы стоим – стране не видны.

У страны свои рубежи и вехи.
И мундирчик свой при чинах.
Ну, а мы из тех, кто видит прорехи
На ее лампасных штанах.

Ну, а мы из тех, кто сажает зерна
Вдалеке от посевов лжи,
И кому с рождения не зазорно
Охранять свои рубежи.

Что нам те, кто любит всю ночь трезвонить
О желании встать с колен…
Нам бы Родину только не проворонить.
Остальное – зола и тлен.

Остальное тихо лежит вне списка
Наших рубежных забот.
Мы из тех, кому не нужна прописка –
Временная, на год…

Нас отсюда не сдвинуть. Мы встали прочно.
И стоим, не взирая на…,
Ибо знаем: Родина – непорочна.
Ну, а все остальное – страна…

ВЕСНА В САЯНАХ

Я не хочу несбыточного. Мне бы
Узнать, пока не кончен разговор:
За что грызут с остервененьем небо
в вечерний час большие зубы гор?
Имеют ли значение и вес
Мои стихи вон в том глухом распадке?
И кто кропит росою этот лес,
пока я сплю в брезентовой палатке?

Ответь мне, подозрительная рысь,
Устроившая дом на горной круче,
Не от моей ли скуки завелись
на майском небе сумрачные тучи?
Мне нужно знать, причем, наверняка,
Пока века не превратились в годы,
С чего решили эти облака,
Что я устал от солнечной погоды?

Мои вопросы рыскают окрест,
Волнуя мир таежный понемножку…
Скажите, как луне не надоест
торить в озерах лунную дорожку?
Вода ручья, ты чья или ничья?
Весна пришла или опять случилась?
В какой начальной школе бытия
петлять тропа лесная научилась?

Дым от костра - противник тишины
или союзник майского тумана?
Куда в вечерний час устремлены
Обрывки дум Восточного Саяна?
Зачем ущелье голосом моим
Вчера весь день упрямо откликалось?
И так ли уж я здесь необходим,
Как мне с утра сегодня показалось?

СЛУЧАЙ НА ДАЧЕ

Пришел к колодцу.
Крикнул: «Эй!»
(А вдруг да отзовется…).
И отозвалось:
«Вам, Андрей,
Грешно кричать в колодцы.
Вы – мастодонт
И корифей,
Певец в российском стане.
Ну, что такое ваше «Эй!»
В литературном плане?».
Так, недоделанный хорей
Со сленговым уклоном…
У нас в колодце
Это «Эй!»
Считают моветоном…»

Я отшатнулся сам не свой
От странного колодца
И запоздало
Крикнул: «Ой!»
(А вдруг не отзовется…)
Но отозвалось:
«Милый мой,
когда придете в чувство,
рассмотрим с вами
слово «Ой!»
с позиции искусства…
Стиль, без сомнения,
Хромой.
Поэту не пристало…»
Но я уже бежал домой,
Сверкая, чем попало…

Переведя на даче дух
И ощутив усталость,
Я сел на стул
Со вздохом: «Ух!»…
И с печки отозвалось…

МЕШОК НЕПРИЯТНОСТЕЙ

Мешок неприятностей
Лопнул по швам,
И ринулись в дыры рваные
Запивки,
Отзывки моим словам,
Сопливки с душевными ранами,
Отшивки глазков,
Непрерывки звонков,
Наливки невзгод и горестей,
Фальшивки цитат:
Мол, вовеки веков
Нет в мире печальней повести,
Чем повесть о том,
Как порвался мешок…
О том, как пошло-поехало…
О том, как все мыслилось хорошо.
И шло.
До мешка с прорехами.

Мешок неприятностей
Лопнул по швам.
И швы топорщатся нитками,
Ей-ей, нешутейных
Семейных драм
С понятками,
Прятками,
Пытками…
И прыткими пальцами не зажать
Дыру:
Костромское качество…
На Калке опять
Вспоминалки про мать,
Но рать
Раздолбают начисто…

Судьба полосатая исподтишка
Устроила фарс с картинками:
«Порватость мешка
за неснятость грешка
с последующими поминками».

Мешок неприятностей
Лопнул по швам,
И хлынули дружной шоблою
Усталки,
Шагалки по головам,
Дресталки от пива с воблою,
Скакалки зарплат,
Унижалки заплат
И брат
Без царя в телевизере
С набором цитат:
Мол, по жизни богат
Лишь тот,
Кто играет на мизере…
Протиснулся стыд,
Проклюнулся срам,
Психоз прошмыгнул одноразово…
Мешок неприятностей
Лопнул по швам.
И все.
И кранты Широглазову…

СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ

Традиционно пью на кухне чай –
Неспешно,
деловито,
порционно.
И думаю, как будто невзначай,
Но тоже чересчур традиционно –
О том, как полусонная жена
Меня с утра доводит до кондиций,
О том, что жизнь моя сопряжена
Со множеством посредственных традиций.
По средам – суп,
по четвергам – рагу,
По пятницам – куриные пельмени
(их приготовить я и сам могу,
но не хочу –
из-за привычной лени).
В субботу чистим старые ковры.
По воскресеньям говорим о быте…

Хотя порой сбивают комары
Привычный ход расписанных событий.
Мы сном традиционно дорожим.
Уже лежим.
Уже сопим в подушки.
Но комары врываются в режим,
Штурмуя наши розовые ушки.
И наш подъем ужасен и суров.
Мы мечемся по комнате устало
И хлещем,
хлещем,
хлещем комаров
в бездумном раздраженье –
чем попало.

Не трожь меня с супругою!
Не трожь!
Незванный гость!
Полуночный татарин!

Размеренность нарушена.
И все ж
Я комарам почти что благодарен.
За то, что тру ладонями виски,
За то, что выпал из привычной кармы,
За то, что разлетелся на куски
Покой благоустроенной казармы.
За то, что жизнь –
не схема из НИИ,
Где каждый шаг –
графой из терминала.
Но в глубину открытого астрала
Уже ползут сомнения мои:
Что эти комариные бои
В традицию войдут.
И все пропало…

ОБЕЗЬЯННИК
(из Абхазского дневника)

Рюкзаки, исламские платки,
русский "бичо" и абхазский данник
медленно вплывают в "обезьянник"
в русле человеческой реки.

Новой веры злые образа
на условно принятой границе:
сытые таможенные лица.
серые бездумные глаза...

Мы стократно в них отражены
и на миг причастны общей драме:
вслед за нами
катит, как цунами,
пламя
мандариновой войны.

Впрочем, мы для местного "угро" -
только пыль, которой всюду "можно".
Это нам абхазская таможня
дарит равнодушное "добро".

Это ради нас - мешки, тюки,
ящики, коробки и тележки,
макароны, грецкие орешки,
водка, надувные тюфяки.

Это ради нас - вращенье сфер,
это нас избавят от подагры,
это из-за нас сбежал из Гагры
пожилой грузинский Агасфер.

Это нам - тропические сны,
вина и в Сухуми электричка...
Это нас приветствует табличка:
"Милости пожаловать в Апсны!"...

РАБСАК ПОД ИЕРУСАЛИМОМ

А если б царь Синнахериб иначе наставлял Рабсака?
«На город Иерусалим обрушить ассирийский гнев!
Стереть его с лица земли, да так, чтоб ни одна собака
Не выскользнула из ворот под сень оливковых дерев!»
А если б не случился мор, и иудейские колодцы
На радость войнам и коням холодной полнились водой?
Что было бы, не окажись столь суеверны инородцы?
Что стало бы, не появись Господь за облачной грядой?
А если б волею судеб охрип крикун Иезекия
И, проклиная свой бронхит, не докричался до небес?
Разрушен был бы древний Рим? Вошла б София в древний Киев?
Родился б грозный Чингис-хан? Убил бы Пушкина Дантес?

Каким ты в жизни был, Рабсак? Любил детей? Страдал от пьянства?
Имел в Ниневии жену? Или ходил в холостяках?
Ты утвердил иудаизм, родил ислам и христианство,
Покуда царь Синнахериб мечтал прославиться в веках.
Ты иудеям подарил век грандиозной передышки,
Ты повернул своих коней и ход истории. А сам,
Наверно, выдохнул в сердцах: «Какой поганый городишко!
Ни баб, ни денег, ни воды… А чем-то нравится богам…».

ВСТРЕЧА СТАРЫХ ДРУЗЕЙ

Встреча старых друзей –
Как музей,
Из которого вынесли вещи.
Старые клещи
Обид и бессмысленных кличек.
Грусть перекличек:
«А Вовке бы стукнуло сорок…»
Школьный пригорок,
Который с годами стал ниже…
- Рыжий – бесстыжий!
- А Верка
Нашла недомерка!

Сверка доходов:
- Владелец газет, пароходов
Не соизволил…
Директор его не неволил.
Впрочем, отныне
Его незабвенное имя
Есть на атласе
В компьютерном классе…
- А Васе
Не пофартило:
Он шило меняет на мыло
Где-то в Печоре…

Лакуна в пустом разговоре.
Это Серега
Чего-то там вякнул про Бога,
Ну, и немного
Завелся Ренат:
«Ты мне не брат!»…
Верка режет салат.
Без недомерка
Она – та же самая Верка,
Как и сто лет назад…

Встреча старых друзей:
Колизей,
Шебутная арена…
- Мне бы ложечку хрена…
- Зачем? Ты и сам – старый хрен!
И звонок – как рефрен:
«Перемена!».
- Командуй, комсорг-тамада!
- Ну, за то, чтоб всегда…
- Непременно!

Кто-то бьет кулаком по столу,
Кто-то плачет в углу
О своем неустроенном быте,
И радость открытий
Не желает искать компромисс:
- А Сашка-то лыс!
- А Маринка совсем подурнела…
- И – за дело!
Ты помнишь, какая была?
Мужика увела
У доверчивой Верки.
А на той половине села -
Одни недомерки.
Непонятно: кто муж, кто жена…
А Маринка – страшна!

Встреча старых друзей…
Из князей
Кто-то плюхнулся в грязь.
Хрясь! –
И лучшие годы насмарку.
Кто-то сел в иномарку,
Урвав свой кусок у страны,
Где у школьной стены
Мы сидим за дощатым столом,
Наливаясь вином
И давно позабытою бражкой…
Ах, как тяжко
Глядеть на житейские мели…

Как мы все постарели!
Зачем я приехал сюда?

Пересохла вода
В деревенской запруде.
И химичка не будет
Витийствовать в позе орла
О разбитом сосуде,
Что кто-то смахнул со стола –
Померла…
А казалось, что жить будет вечно…
Как же жизнь быстротечна!

А Верка все также мила…
Жаль, когда-то меня увела
У нее боевая Марина,
Которая наобещала мне сына,
Да так его и не родила…

Встреча старых друзей…
Все резвей
Наше злое застолье.
С безнадегой и болью
Бросаемся в песенный бой:
«Хаз-Булат удалой,
где твоя одинокая сакля?»
Я – участник спектакля
С поникшей к столу головой.
Я ведь свой здесь,
Не так ли?
Постаревший, но все-таки свой…

Гармонист, разверни-ка меха!
Наша жизнь – чепуха,
Поменяем ее на венгерку!
Приглашу-ка я Верку.
Не щурься со злобой жена:
Наша Верка верна
Своему недомерку.

Впрочем, мне на него наплевать.
Я хочу танцевать,
С куражом, до суставного хруста.
Слишком пусто
Текут мои будние дни…

Наконец-то мы в мире одни…
Знаешь, Верка, мне очень тебя не хватает!

Встреча старых друзей…

Ну, зачем я приехал сюда?

КОЛЛЕКЦИОНЕР

Судить о человеке по картинам,
Которые висят в его гареме –
Бессмысленно. Он ничего не знает
Доподлинно: ни сути, ни верхов…
Брюссельские шпалеры над камином
(Не подлинник, но очень близко к теме)
Хозяин сам наивно полагает
«Идиллией из жизни пастухов».

Он говорит без дрожи, без опаски
Про краски, про тона и полутени –
Но это бред… Шпалерная фактура
Каминный зал корежит, как киста:
Великий Кир в набедренной повязке
Еще пасет стада своих сомнений,
Но властный взгляд и страстная натура
Уже видны сквозь зеркало холста.

И вечный комплекс брошенного сына,
И вечный бой, и вечные страданья,
И Персия в крови своих соседей,
И заяц с телеграммой в животе –
Все это там – над кладкою камина,
В гареме у границы мирозданья,
В багете, на стене, в хозяйском бреде
И в ложно идиллическом холсте…

Все это там – внутри большого дома,
Который я покинул с облегченьем,
Который обречен на вымиранье,
В котором кровь струится со стены.
Там бродит Кир по комнатам знакомым –
Пока еще отчаянно ничейный.
Но весь гарем уже живет за гранью
Большой эзотерической войны.

Но кокон эстетического бреда
Локализует зарево в каминной,
И даже капля крови на манжете
Хозяину не скажет ни черта:
Он снова пригласит меня к обеду,
Поскольку собирается в гостиной
Повесить исторический сюжетик:
Эль Греко. «Бичевание Христа»…

ПОЭМА "АНТИПУШКИН"