Наталья Марковна Ахпашева
 Наталья Марковна Ахпашева родилась 31 января 1960 года в селе Аскиз Хакасской автономной области. Стихи начала писать в детстве. Среднее образование получила в школе № 11 города Абакана. Окончила Абаканский филиал Красноярского политехнического института по специальности инженер-электрик (1983 г.), Литературный институт им. А.М. Горького (1993 г.). Кандидат филологических наук; защита состоялась в Москве, в Литературном институте им. А.М. Горького в 2009 году, диссертация была посвящена исследованиям художественного перевода хакасского героического эпоса. Н.М. Ахпашева является автором нескольких поэтических сборников, выходивших в издательствах Абакана, Красноярска, Новосибирска. Первый поэтический сборник выпустила в 1990 году («Я думаю о тебе», Красноярск). Ее стихи печатались в журналах «Улуг-Хем» (Кызыл), «Сибирские Афины» (Томск), «Алтай» (Барнаул), «День и Ночь»» (Красноярск), «Сибирские огни» (Новосибирск), «Огни Кузбасса» (Кемерово), «Дружба народов» (Москва) и других; центральных писательских еженедельниках «Литературная Россия» и «Литературная газета»; сборниках и антологиях «Вечерний альбом: стихи русских поэтесс» (Москва, 1990 г.), «Современная литература народов России» (Москва, 2003 г.), «Поэты "Сибирских огней"» (Новосибирск, 2012 г.) и других. В рамках своей журналистской деятельности Наталья Марковна выпустила в республиканской прессе ряд очерков о видных учёных и деятелях высшего профессионального образования Хакасии. Также в различных научных изданиях опубликовала около двадцати статей, посвящённых литературоведческому анализу художественных переводов хакасских богатырских сказаний. Кроме того, Н.М. Ахпашева и сама плодотворно занимается художественным переводом произведений хакасской поэзии. В ее художественном переводе издавались хакасские колыбельные песни, поэма Валерия Майнашева «Чатхан», детские стихи Анатолия Килижекова «В тёплый день». Дважды в переводе Н.М. Ахпашевой было опубликовано богатырское сказание классика хакасской литературы Моисея Баинова «Хан-Тонис на тёмно-сивом коне» (Новосибирск, 2007 г.; Абакан, 2009 г.). Н.М. Ахпашева является членом Союза писателей России (1991 г.), председателем Хакасского отделения Союза писателей России.
Заслуженный работник культуры Республики Хакасия (1999 г.) Награждена медалью Кемеровской области «За особый вклад в развитие Кузбасса» III степени (2002 г.), орденом Совета старейшин родов хакасского народа «За благие дела» (2010 г.). Живёт в Абакане.
СПЕЛЫЙ ВИНОГРАД
Этот – 2025 год – юбилейный для Натальи Марковны Ахпашевой, председателя Хакасского отделения Союза писателей России. Мы начали общаться по делам организационным, писательским, но оказалось, что Наталья Марковна – интересный поэт, с яркими, живыми стихами. Хорошо ведь, когда во главе писательской организации стоит настоящий, подлинный писатель, а не литературный приспособленец – талант «тянет» за собой своих писателей, знает, кто есть кто, и правильно может выстроить иерархию внутри творческого союза, не превознося бездарностей и не замалчивая дарования.
Я с удивлением обнаружил, что стихи Натальи Марковны не были представлены на нашем, пожалуй, самом народном, самом открытом писательском сайте имени Н.И. Дорошенко «Российский писатель». Наталья Ахпашева пишет на русском языке, и перевела с хакасского сказания своего народа.
Я прочитал в интернете цифровое «собрание сочинений» Н.М. Ахпашевой и попытался представить её поэтический талант во всей полноте. Здесь и стихи из первой книги, которые уже профессиональны, лаконичны, немногословны, зримы, жизненны. Видно, что сильной стороной лирики Н. Ахпашевой является опора на жизненный конфликт, на диалог:
Я написала сто стихов,
когда была с тобою в ссоре.
Но с телефоном я без слов
в нетелефонном разговоре.
Непредсказуемо молчать
пришлось.
А ты – ты бросил хмуро
немую трубку на рычаг
и процедил сквозь зубы:
– Дура.
Порывистые, горячие диалоги, лирическое повествование без потери внутренней логики особенно удаются Н.М. Ахпашевой. Вот, например, из стихотворения этого года:
Отпустив Настасью восвояси,
строго напоследок говорил
Всеволод Иванович Настасье:
«Береги себя по мере сил!»
Сразу – образ. Сразу – диалог. Сразу – лирическое столкновение двух героев.
Есть у Натальи Марковны и другие, философские, несколько тяжеловесные стихи, но мне представляется, что сила её лирики в динамике, а не в созерцании.
Вот, например, из недавнего:
Ах, Алёшка, чёртушка такой!
Было же – бедового любила…
Расплясались бури над страной.
И куда тебя какая сила
с палестин родимых увлекла?
В этой небольшой подборке, повторюсь, я постарался представить творчество Н.М. Ахпашевой со всех сторон, здесь и образец пейзажной лирики («Тайга светла...»), и бытовая ироничная зарисовка («Одинокий посетитель», обратите внимание, опять же, на искусство диалога, это очень сложно!), и стихотворения, отсылающие к народному эпосу и быту, («Как все старшие братья, ревнивый...», «Табуны мои степные...»). Есть здесь и стихотворение с библейским сюжетом, «Пётр», и мне нравится, как бережно и профессионально Наталья Марковна подошла к евангельскому тексту, вплетённые в повествование детали («вслед улочка-змея оград струила глину») оттеняют, дополняют канонический сюжет, а не уродуют его, как случается у некоторых горе-стихотворцев. Кто был в Иерусалиме, увидел, что там нет прямых проспектов, все улицы – это перепады высот, это нескончаемый лабиринт.
Мне очень понравилось стихотворение в раёшном стиле («По-над речкой, по-над быстрой...»), видно, что Н.М. Ахпашева не боится экспериментировать с творческой манерой, не зацикливается на одном и том же, однажды найденном творческом методе. Здесь же – и стилизация под протяжные гекзаметры Илиады («Гомеровский вопрос»), и они не чужды поэту Н. Ахпашевой. Но всё это – стилизация не безжизненная, а наполненная новым смыслом, новым современным содержанием. Не мог я пройти мимо острого, публицистического стихотворения «Ах, девочки мои, торгашки, стервы...», оно немного затянутое, немного сбивчивое, но заслуживает внимания как стихотворный памятник целому поколению, которому многое пришлось узнать и вывезти на себе.
Замыкает подборку написанный в этом году цикл «Больничные зарисовки», цикл откровенный, интересный и по месту действия, и по живости представленных картин, которые, действительно, похожи на скетчи, зарисовки.
Недавно в Доме литераторов Хакассии прошла презентация новой книги Натальи Марковны Ахпашевой «Седьмой сезон». Поздравляем поэта и желаем новых и новых хороших стихотворений и внимательных читателей!
Иван ЕРПЫЛЁВ |
| |
* * *
Ссыпала в подол клубки
золотого цвета.
Телефонные звонки.
Ночью? Кто бы это?
В занавеске кружевной
звёздочка застыла,
Голос тихий и родной
я не позабыла.
Закипел на кухне чай...
Как же быть с тобою?
Укололась невзначай
штопальной иглою...
ПО ВОДУ
Сойду с высокого крыльца,
пустыми ведрами качая,
не пряча белого лица
и никого не замечая.
О голенище не ломай
ветвь распустившейся березы,
С досады губы не кусай,
невольные глотая слезы.
Не надо бешено глядеть
глазами светло-голубыми.
Мне не за что тебя жалеть.
Не стой под окнами моими.
* * *
В разных половинах мира
мы с тобой живем.
У меня своя квартира.
У тебя свой дом.
У тебя своя дорога.
У меня своя.
У тебя своя тревога.
У меня своя.
Нет и не было на свете
никакой любви.
У тебя чужие дети.
У меня твои.
* * *
Тайга светла. В её тяжелых лапах
в разводах белых синий небосвод.
Поляны душно-травянистый запах.
В траве жарков оранжевый народ.
Я, вырвавшись из городской каморки,
лежу в тени без мелочных забот.
И слушаю, как муравьишка тонкий
былинку узловатую несёт.
Держу зубами стебель золотистый.
Кислит немного муравьиный яд,
и чувствую, как от земли струится
опавшей хвои горький аромат.
* * *
Я написала сто стихов,
когда была с тобою в ссоре.
Но с телефоном я без слов
в нетелефонном разговоре.
Непредсказуемо молчать
пришлось.
А ты – ты бросил хмуро
немую трубку на рычаг
и процедил сквозь зубы:
– Дура.
Ты в записной не обводил
строку чертою многозначной,
где затерялся посреди
других мой номер шестизначный.
Но я, одна или вдвоём,
всегда прислушиваюсь жадно,
как черный идол телефон
молчит в прихожей беспощадно.
* * *
Как все старшие братья, ревнивый,
вскинул взгляд из-под грозных бровей.
Не брани меня, мой справедливый,
и сама я неробких кровей!
Пыль полынная – ветру седому.
Тёмной юрте – горящий очаг.
Стосковалась по крупу гнедому
сыромятная злая камча.
Не смотри исподлобья сурово.
Прикипело ж до самых основ –
необъезженного удалого
увести из чужих табунов.
Кони, в пене и в мыле, хрипели.
И бок о бок, покорные, шли.
Серебром приглушённым звенели
на уздечках наборных рубли.
Кто ж в курганах бродил осторожно,
изменяясь тревожным лицом?
Всё искал в ковылях придорожных
с безымянного пальца кольцо?
Так теперь не выпытывай жарко.
Хоть за косы, хоть плетью стегать –
не вернуть дорогого подарка
и гнедого в степи не догнать...
* * *
Вот и лето моё на исходе.
Влажный август ласкает виски.
Нарастает в душе и в природе
ощущенье осенней тоски.
В землю позднюю – смертная сила.
На ликующий ветер – зола.
Может, я никого не любила?
Может быть, молодой не была?
Непокрытую голову вскину,
звонкий воздух упруго вдохну
и серебряную паутину
со щеки загорелой смахну.
* * *
Одиночка, одноночка –
до рассвета не одна,
нерифмованная строчка,
не законная жена.
Не чужая до рассвета.
До рассвета – не чужой.
Ни вопроса, ни ответа
меж судьбою и судьбой.
Только шёпот хрипловатый,
только плеск счастливых рук
и рассвета виноватый,
неуверенный испуг.
СТРАННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ
С порога крикнул:
–Ты меня любила
и верною женою мне была!
Я корку хлеба дожевать забыла.
Стакан воды до губ не донесла.
Ко мне давно сюда не помнят входа
забывчивые ноги всех других.
Здесь было много всякого народа.
Здесь столько фотографий дорогих
висят на стенах в рамочках, как дома.
Я помню всех и каждого люблю.
Я помню всех, но с этим незнакома.
В прихожей, дура дурочкой, стою.
– Вы, верно, обознались. Я не помню!
Измяты и рубашка, и лицо.
Неровный рот, как вход в каменоломню.
На безымянном – желтое кольцо.
И всхлипывает:
– Ты меня любила
и верною женою мне была!
Чтоб я с ним общих сыновей растила
и на кровати на одной спала?!
Хватало мне, наверное, заботы
варить борщи, стирать носки ему,
по вечерам встречать его работы
и гладить по лысеющему лбу…
Не может быть! Наверное, он спятил!
Забыл подъезд! Женился на другой!
Его пиджак в следах каких-то пятен,
а щеки — со вчерашней синевой.
И утверждает:
– Ты меня…
О боже!
За что теперь наказываешь зло?
Не может быть, но, всё же, как похоже
на то, что быть когда-нибудь могло.
– Пойдите вон!
– Но ты меня любила…
Взглянул, как ненормальный, и ушёл.
А я разволновалась и забыла,
где у меня хранится валидол.
* * *
Ах, Алёшка, чёртушка такой!
Было же – бедового любила…
Расплясались бури над страной.
И куда тебя какая сила
с палестин родимых увлекла?
До сих пор ни слуха и ни духа.
Хлебосолье съёмного угла,
милостыни чёрствая краюха –
в радость ли? Свищи её ищи,
уповай на флеш-рояль в раскладе,
раз уж в дебрях собственной души
с демонами тёмными не сладил.
За калиткой мир дождём умыт…
Я тебе давно пенять не вправе,
что калитка жалобно скрипит,
покосилась – некому поправить.
Жизнь идёт – не поворотишь вспять.
Разве что себе самой напомнить —
пальцами по кнопкам пробежать
брошенной хозяином гармони…
ПЕТР
Тупым концом копья
подталкивая в спину,
Учителя, ликуя, увели.
Вслед улочка-змея
оград струила глину
и задыхалась в медленной пыли.
А осторожный Петр
за стражниками крался.
Сжималась птахой в каменной горсти
душа, когда народ
навстречу им смеялся:
– Царь Иудейский! Сам себя спаси!
Петр подойти не смел,
бесслезно изнывая,
к тому, кто будет после вознесен.
И яростно хрипел,
прохожих раздвигая,
измученный жарой центурион,
язычник и оплот
дряхлеющего Рима.
Безумствовала, весело скривив
разноплеменный рот,
чернь Иерусалима.
Петр прятался в сухой тени олив
и вздрагивал, когда
Учитель спотыкался.
Душистый шелест умершего дня
вдоль городских оград
в густой листве метался.
– Ты трижды отречешься от меня!
Но Петр еще не знал,
что скажет: «Я не знаю…»
В плащ плотно заворачивался свой,
болезненно дрожал
и горбился по краю
истертой и горячей мостовой.
Шум площадной затих.
Безмолвно и бездонно
раскрыли пасть ворота за углом.
Что ж ангелов слепых
двенадцать легионов
бездействуют в пространстве золотом?
Зови ж его, зови!
Тяни бесстыдно руки,
лови залитый кровью милый взгляд.
Есть мера для любви –
отчаянье разлуки,
твой, виноградарь, спелый виноград.
ГОМЕРОВСКИЙ ВОПРОС
Вновь отсырел и протёк потолок в мегароне. И дождь безучастно
каплет вторую неделю в подставленный кем-то серебряный таз.
Вот во дворце у соседки и кровля в порядке, и в клетях запас. Но
счастье такое богами бессмертными припасено не про нас.
А у соседки-то муж неказист, но однако при доме. Хозяйство
наше меж тем в совершенный разор без мужского догляда пришло.
Где ж тебя, бедного, носит, пока ненасытное время-пространство
берег родимого острова гложет неясной надежде назло?
Взгляд воспалён по ночам распускать днём натканное. Или
замуж, покуда берут, согласиться? А если воротишься вдруг?..
В зале для праздничных трапез лет десять, наверно, столы не скоблили.
Хоть закричись – абсолютно лентяйки рабыни отбились от рук.
Встала над островом розовоперстая Эос. Кто, смелый, измерит
сладкую несправедливость навязчивых и не исполненных снов?
Сын безотцовщиной рос да и вырос. Теперь уж, как в детстве, не верит
сказке моей про отца и героя, гонимого гневом богов...
* * *
По-над речкой, по-над быстрой Трататуй-гора стоит.
На горе, на Трататуе воевода мой сидит.
Он сердито брови сводит, строго за народом бдит,
с утреца руками водит – допоздна руководит.
И под чутким руководством непосредственно его
производит производство, процветает общество.
Только хлопотно бывает за порядком уследить –
день-деньской не успевает ни поесть и ни попить.
Дорогого повстречая, разрыдаюсь, как взгляну –
исхудал, приумножая государеву казну.
Не спрошусь я воеводу, в путь-дорогу соберусь,
запру избу на щеколду, в стольный город закачусь.
Кинусь в ноги государю: не вели меня казнить –
повели с нелёгкой службы дорогого отпустить!
Не замешкайся с ответом! Или он тебе постыл –
годы-лета беззаветно верой-правдой не служил?
Государь меня подымет, тяжелёхонько вздохнёт
и десницей в рукавице – будь по-твоему! – махнёт.
Поклонюсь с отмашкой в пояс и поворочу назад.
Сяду в поезд, беспокоясь, всё ли там у нас на лад?
А у нас там брага бродит, рыба плещется в воде,
производство производит, прирастает вэвэпэ.
Будем с дорогим на воле рука об руку гулять,
у горы, у Трататуя цветуёчки собирать.
* * *
Табуны мои степные – вороные и гнедые.
Нерасчёсанные гривы, дикий нрав, оскалы злые.
Будто морок ураганный, мчатся сквозь восход туманный,
а вдогонку раздаётся посвист буйный, крик гортанный.
Помнишь? Молодыми были и в табунщиках ходили,
всем другим парням на зависть плеть за поясом носили.
Солнце катится на запад, день уходит без возврата,
и не можешь надышаться чабрецовым ароматом.
Счастье – не звенит в кармане, сколько силы ни достанет –
не удержишь против воли, как двухлетка на аркане.
И во времена любые сорвиголовы лихие
будут гнать по следу счастья табуны свои степные.
* * *
Ах, девочки мои – торгашки, стервы,
былые комсомолочки мои!
Твердели духом не по доброй воле –
уверенные, злые и ничьи.
Испытанные диким рынком нервы,
в разводах закалённые сердца…
Не предъявить счетов судьбе и доле
и не стереть усталости с лица.
Припомним с умилением едва ли
вокзал, базар, ларёк до слёз родной;
братков, ментов – делились честно с каждым.
Премудрость бухгалтерии двойной
не от весёлой жизни постигали
и разом обучились на ура,
как припечатать матом трёхэтажным
вслед грузчику, подпитому с утра.
Обыкновенно, впрочем, начиналось:
пока ансамблик школьный не затих,
задорно над коленками взлетали
оборочки на платьях выпускных.
Тогда мечталось… Мало ли мечталось?!
А вышло – ни за так, ни за пятак
не ожидали, не предполагали –
в стране и в доме наперекосяк.
Ни счастья, ни работы, ни зарплаты.
Чем завтра накормить детей – вопрос,
как в школу собирать – неясно тоже,
и бабушка занемогла всерьёз.
Крутились, не искали виноватых,
и недосуг бывало горевать
о том, что никого, который может
плечо подставить, словом поддержать…
Но верили наперекор отпетой
эпохе незадачливой своей,
что ничего на свете не помеха,
чтоб на крыло поставить сыновей.
И рядом с дорогой надеждой этой
вся прибыль, возвращённая стократ,
вся мишура и суета успеха –
по существу, побочный результат.
БОЛЬНИЧНЫЕ ЗАРИСОВКИ
(Цикл)
До начала
Спит на кушетке – под щёку ладонь – медсестра.
Ночь, к удивлению, благополучно прошла.
Миги какие-то до наступленья утра.
до отползания сна по укромным углам.
Сквозь приоткрытые окна прохлада плывёт.
Ну, а пока, не закончилось будто вчера,
дышит размеренно, спит-отдыхает народ –
и пациенты, и нянечки, и доктора.
Пусть их покой до мгновения Хронос продлит!
После укола — гуманность врачу не в укор –
древний, при давней деменции, дедушка спит:
криком своим не тревожил дежурных сестёр
и ампутированную ступню не искал.
Но в тишине всё настойчивей день за окном.
Скоро обычных забот разразится хорал.
Шесть на часах прозвенело. Родные, подъём!
Эскулап
Рыжий доктор, рыжий доктор –
местный рыжий господь-бог.
После смены – горький портер,
за глотком опять глоток.
Холостой ещё, как будто.
Молодая медсестра
на дежурстве почему-то
с ним до крайности строга.
То же мне, гордячка… Пепел
на асфальт щелчком стряхнул.
Телефону не ответил.
Из бутылки отхлебнул.
Пусть уверен целый город
в золотых его руках,
у него сегодня повод
быть с собою не в ладах,
маясь в думах неуёмных,
в одиночку пиво пить.
Не упомнить всех спасённых,
а других – не позабыть.
Безнадёжная
Отпустив Настасью восвояси,
строго напоследок говорил
Всеволод Иванович Настасье:
«Береги себя по мере сил!»
Шприцами исколотые руки.
Щупленькая – в чём жива душа?
В тёмном взгляде след недавней муки.
Злая. И лицом нехороша.
Ртом беззубым дерзко улыбнулась.
Собрала в пакет нехитрый скарб.
У дверей палаты обернулась —
мол, не поминайте. Кап-кап-кап:
капельницы капают. В палате
новые страдалицы лежат.
В операционной мат на мате –
здесь добро не ангелы творят.
…Всеволод Иванович, вздыхая,
смену завершил. Пора идти.
И Настасью вспомнил: «Вот дурная!
Будет пить – вернётся. Не спасти».
В женской палате
Сын, сам давно не молодой,
кормил из ложки кашей мать
и приговаривал: «Домой
не захотят нас отпускать,
когда мы будем плохо есть.
Врачей нельзя не слушать нам…»
Такая нежность чудо здесь –
волшебных слов по пустякам
не тратит местный персонал.
А сын склонялся над больной,
платочком губы утирал
и гладил бережной рукой.
В мычанье матери ему
сердечный слышался привет.
Не дай, конечно, никому…
Но в тех двоих был дивный свет!
Потом она забылась сном.
День стих, сиянием омыт.
В палате плакали тайком.
Пока мы живы, люди мы.
Хирургия
Кровь. Антисептик. Гной.
Запах боли горячей.
Стучит уцелевшей ногой
один на палату ходячий.
Крики. Зубовный скрип.
Стоны сквозь мат кромешный.
Кому я, такой инвалид?
Чуток потерпите, сердечный!
Всех ждёт вышний предел…
Пискнул тревожный зуммер.
Который зубами скрипел,
теперь успокоился. Умер. |
|
