Июльский дождь лил с веселым упоением. Наслаждался своей неуемной силой. Заколачивал сверху вниз мощные струи с такой силой, что казалось, они сбивают с деревьев не только листья, но и ветки. Потом разом, всей своей плотной стеной, сдвинулся с места и пошел дальше наводить свои порядки, будто невидимая сила повела его по свету. Вмиг затихло вокруг, разом вспыхнуло из-за туч солнце, вызывая всех на волю, на улицу.

Первыми выскочили мы: беспечные городские подростки. Постарались устроиться в кружок на пустом месте, обсудить прошедший ливень и возможности дальнейшего безмятежного времяпровождения. Вообще же было скучновато. Вчера-позавчера, да и много дней после школы, было то же самое. Разнообразили походы на реку и спортивные развлечения на нашей, внутри группы домов, площадке.

Тогда еще плохо осознавалось, что нам уже по пятнадцать лет, окончены базовые школьные классы, перешагнут порог детства и мы заходим в свое новое время. Может быть, было совсем невдомек, что наше внутреннее состояние: ума, сил, желаний — стало другим. Словно натянулась судьба и ждет прорыва в новую жизнь. Только толкни, тронь, перекуси, перережь, случись так, и ворвемся в неведомый мир.

Такое наконец произошло уже под вечер и со мной после мощнейшего июльского дождя, встряхнувшего всё и вся вокруг, набросив на округу новый свежий воздух.

Мимо моего сухого седалища шел сначала не узнанный парень в рабочей одежде, висевшей на нем, кепка на глаза, грубая куртка, штаны такие же, мокрый от дождя — видимо, не прятался, видимо, чем-то был занят. Работал.

Это был мой одноклассник Колька Решетов. Еще месяц назад такой же школьник как и я. В школьной чистенькой и аккуратной одежде. С белым подворотничком. Так же как и я занудно тянул ответы на уроках и кропотливо выводил буквы и цифры в тетрадях в линеечку и клеточку. Не отличник, но твердый хорошист.

Шел мимо, не глядя по сторонам, не замечая меня. Главное, поразила не только рабочая его спецовка, а рабочий деревянный ящик с инструментом в руке. Тяжелый, чувствовалось. Еще бы! Это был плотницкий ящик. Сбитый из досточек, крепкий, с подручным держаком, поставленным удобно, повыше, чем у разных там сумок, чтобы инструмент: пила-ножовка, топор, молоток и еще всякая плотницкая необходимость помещались как надо.

– Коля! — вскрикнул я быстро, он уже почти прошел мимо, — Постой! Ты что, работаешь?

Поразился и удивился я. Ведь ему как и мне всего пятнадцать лет. Он остановился, заметил меня, заулыбался. Подошел ближе, поставил ящик. Однозначно чувствовалось — тяжелый.

– Конечно, работаю, — как-то солидно он произнес эти слова, — учеником плотника, в бригаде. Дома строим.

Гордость передо мной из него исходила, чувствительная мне, еще школяру, бездельнику.

– Маме помогаю, отца-то нет, а еще сестренку младшую учить надо.

– Ты же пятерочник, тебе учеба в самый раз, институт. Учиться бросаешь?

– В вечернюю школу уже записался, в девятый класс. А в институт на заочное пойду, — очень уверенно, как-то убедительно произнес Коля.

– Тебе же пятнадцать лет, — вопросил я удивленно, — как тебя приняли?

– Все просто, — ответил он, — в горисполкоме (мэрия по нынешним временам) есть комиссия по делам несовершеннолетних. Пришел, взял направление куда хочешь и всё. В отдел кадров направление принес — берут на работу без разговоров. Я в Жилстрой хотел. Мама там работает. Так теперь рядом будем.

Коля пошел дальше.

Во мне что-то замкнуло. Электрически. Тут только дошло, что с нашего двора ребята чуть постарше: на год-два — все работают. Район наш — окраина. Рабочие только и живут. Всё. Ни инженеров, ни врачей, ни другой интеллигенции нет. У них другие районы.

Всё. Даже сомнений ни на секунду не осталось. Завтра в эту комиссию с утра пойду.

Вечером только у старшего брата спросил, он старше на два года, а именно эти два года уже работает. В бригаде маляров на стройке. Это рядом со мной — это мой брат. Как же до меня до сей минуты не доходило? Он в моем возрасте работать пошел и в вечерке уже десять классов окончил.

Спросил его только:

– А после вечерней школы в институты люди поступают?

– Поступают, — твердо ответил брат.

Больше вопросов не задавал. Хотя главного, потом на свой шкуре, как говорится, открывшегося, не спросил, трудно ли работать днем, а вечером учиться.

Утром сам по себе вроде из дома вышел и в горисполком. Где нужная комиссия, и когда принимает — ничего не выяснял, наобум двинулся. С полным сознанием, что ждут там меня и не дождутся.

Но куда надо попал. С приключениями. То туда толкнусь, то сюда сунусь — нашел нужную дверь. Возле нее таких как я уже было несколько. Заходили по очереди. Выходили быстро, с бумажками в руках. То в бумажку глаза бросят, то по сторонам глянут. И вид такой ошалевший, как из-под воды выныривают.

Моя очередь быстро подошла. Вошел. Встретила не ожидаемая официальность и строгость, вроде обстановки кабинета директора школы, куда попадал однажды, а простота, похожая на школьную пионерскую комнату. За столом молодая девушка вроде пионервожатой, перед ней обычная канцелярия, какие-то бумаги, журнал и чернильный прибор.

– У тебя что? — спросила быстро.

– На работу хочу.

– Давай документы, — только и сказала, — куда хочешь?

Хорошо, я взял, не ясно, как догадался, свидетельство о рождении и школьный табель за восьмой класс. На табель не взглянула, только вчиталась в свидетельство. Затем записала в журнал мою фамилию, имя, отчество, год рождения, адрес, школу.

– Через месяц тебе шестнадцать лет, можно уже работать. Куда хочешь?

– На завод, токарем или слесарем, — неизвестно как пришли в голову мне эти слова. Слышал, наверное, где-нибудь или в кино видел.

Девушка взяла бланк из стопки на столе, что-то написала, штампанула какой-то печатью и подала мне.

– Всё, — сказала, — завтра с утра езжай в отдел кадров завода.

Я вышел. Был у нее в кабинете меньше пяти минут. Вечером сказал отцу, что завтра иду устраиваться на работу на завод.

Удивительное время. Или семья наша: отец, мачеха, брат — просто, обыденно, без удивления, родительских причитаний и тому подобного встретили мое сообщение. Необычное, революционное, видимо, только для меня.

Наутро получил от мачехи двенадцать копеек на автобус до завода и обратно. И двинул в новую жизнь. Площадь перед заводоуправлением явилась для меня местом, ранее не виданным. Казалось — обычное место, где ходят люди, не по линейкам пешеходных дорожек, а встраиваются в водоворот разных направлений.

Здесь атмосфера была другая. Не городская пешеходная и праздная, а нечто сосредоточенное. Все двигались озабоченные и по делу.

Заводоуправление как выступ выходило из заводской ограды со свободным входом. Деловитость обозначалась сразу. Как только вошел, то и наткнулся взглядом на табличку «Отдел кадров».

За дверью была просторная комната с несколькими окошечками у стены, над одним объявление: «Прием на работу. Инспектор Тодоренко». Туда и постучался. Окошко открылось, за ним в кабинете сидел пожилой человек, который спросил, что мне нужно. Протянул ему направление на работу.

– Паспорт, — коротко сказал он.

Когда увидел свидетельство о рождении, тотчас вернул мне его и направление.

– Получишь паспорт, тогда и приходи, — завершил наше общение и захлопнул створку окошечка.

Дома я сказал отцу, когда он пришел с работы, что на работу меня не взяли, возрастом не подошел еще.

– Кто отказал? — спросил отец. — Инспектор Тодоренко? — так я его знаю. Когда-то работали вместе. Он живет недалеко, на другой улице.

Отец больше ничего мне не сказал и ушел. Вернулся часа через три, уже было пора спать ложиться. Пьяненький и довольный.

– Завтра с утра снова езжай к Тодоренко, обещал — примут учеником слесаря.

На завтра, с утра встретил меня дождь. Пока добрался до отдела кадров завода — промок. Ни плаща, ни куртки по такой погоде по нашей бедности у меня не было.

Опять постучал в окошечко Тодоренко, по робости и стеснению молча подал ему направление на работу. Он также молча написал на нем наискось по вверху какую-то фразу, вернул мне и велел идти в цех РМЦ и захлопнул свое окошечко.

Я прочел: «Начальнику РМЦ принять учеником слесаря», и подпись размашистая, угадывалась только буква «Т», от нее волна закорючек.

Вошел я с улицы, а дальше нужно было идти в другую дверь — на заводскую территорию через ограждение с охраной. Подошел, показал свою бумагу — пропустили. Спросил, где это самое РМЦ, охранник объяснил, куда идти. Оказалось, не близко, по территории с километр. Прямой дороги не было. Пришлось идти с поворотами, где грязь, где лужи, еще спрашивать.

Ливень. Пока шел, промок насквозь, до трусов. Еще и фуражки не взял. Даже струи дождя были, казалось не такие как в городе. Мощнее, жестче. Сирота и есть сирота. Некому пацана пятнадцатилетнего в такую важную дорогу как на первую в жизни работу проводить. Отец и брат ушли раньше, а мачеха своими делами занималась.

Уже привык к такому обхождению, ушел, как провалился в никуда, как будто так и должно быть: я сам по себе, а все вокруг, даже те, кто близкие, тоже не мои приятели.

РМЦ оказался ремонтно-механическим цехом. Так обозначила вывеска над входом. Вошел и сразу в шумы настоящей работы окунулся. Где-то гул, где-то скрежет и визг, стук молота.

Туда-сюда сунулся, нашел начальника цеха. Моложавый такой, черноволосый с проседью. Взял мою бумажку, глянул не строго, а даже с усмешкой. Прочел и заматерился, словно на этих матерных словах по ухабам поехал вверх-вниз, а между ними и нормальные слова ровными участками попадались. Отматерился наконец.

– Это к тебе, парень, не относится, — на меня нормально глядит. — У нас таких как ты уже все штаты заполнены. Но и тебя возьмем. Пристроим.

Опять бумаги выдали. На медкомиссию. Прошел и врачей. Рядом с заводоуправлением своя поликлиника.

Непонятное мне тогда слово «штаты» представилось чем-то особенным, очень серьезным. Потом только, годы позже, осознались особенности того времени. Советского.

Принимать сверх штатов рабочих было нельзя и тогда, и теперь. Но выше этих ограничений была сила той власти, которая жила не частными, а общими интересами, ради которых можно было пренебречь любой формальностью.

Еще и простая заводская хитрость имелась у начальника цеха. Наступала осень, время уборки урожая в совхозах, и власть обязывала предприятия помогать им техникой и работниками.

Зачислив в цех, начальник, сплавляя меня и еще таких же на сельхозработы, оставлял стоящего специалиста у станка. А там, глядишь, и со штатами какая-нибудь оказия найдется.

Всего в неделю вместился мой переход из одного измерения в другое. Из школьника в рабочие. Только кажется, что ничего особенного не происходит в такие моменты.

На самом деле для подростка — это тектонический сдвиг судьбы, поворот жизни из привычного состояния, с которым свыкся за много лет, врос в него как дерево корнями в землю и вдруг вырвали из ямы. Резко, одним махом, ломая корни и ветки.

Только тут одна особенность. Вырвал из своей земли себя я сам. Схватил за шею, стиснул, что есть силы, вытянул с привычного места и пересаживаю в другое. Не зная, будет ли там мое дерево, я сам, расти или погибнет.

Рванул себя в новую жизнь по минутной вспышке сознания, и уже иду не как хочется, а как судьба понесла. По проходу с гранями от остального мира. Обреченный. Куда иду? Вперед, в новый мир или к обрыву?

С первого порыва, похода в комиссию по делам несовершеннолетних и до минут перед начальником цеха, я впал в состояние страха. Вышел из одной жизни привычной — вошел в другую неведомую. Не обычное состояние, когда чего-то забоялся, как темноты-темени, подожди, опять солнце. Нет. Тихий ужас начал вселяться в меня. С ощущением — навсегда. Куда бросился? В какую вселенную понесся. Ведь еще подрастать по жизни и подрастать. Нее ребенок, но и не мужик, даже не парень, в понимании этого слова, этого состояния для всех вокруг.

Еще до отдела кадров, в первый раз, не добрался, как затряслись коленки от страха и обуяло желание повернуть назад. Но что-то гнало вперед. Может, как кролика в пасть удава. Теперь понятен тот тихий ужас, какой не дает отвернуть от судьбы.

Сам не понимая, что уже все. Обратной дороги нет. Вошел в новый коридор и дверь за собой захлопнул. Навсегда, намертво.

Потом, когда начал работать, втянулся в новую жизнь, ужас притих, даже исчез, но все равно осталось внутри меня состояние, что я не там, где надо. Особенно это чувствовал, находясь среди взрослых мужиков. Больших, сильных, грубых, видевших во мне не ребенка, не подростка, а просто не доросшего до них невзрачного неумеху-подмастерье.

Так мне казалось. На самом деле мужики бригады слесарей-котельщиков меня жалели. Только виду не показывали. Но это проявлялось, когда ставили на легкую работу, отправляли погреться зимой в теплую комнатку на нашем холодном участке. Шутили.

Зимой все ходили в толстых ватных штанах, телогрейках, валенках. Занятия в вечерней школе заканчивались часов одиннадцать, а то и в двенадцать. Пока дойдешь до дому, поужинаешь, — уже час ночи. В половине седьмого подъем. К восьми в цех. Так что в обеденный перерыв я спал. Устраивался как есть, в штанах и телогрейке, валенки под голову и мгновенно засыпал.

Слесари из бригады соорудили из обрезков листового металла стол. Обедали. Потом стучали в домино. Костяшки разлетались через пару дней. Тогда они сделали свои, из алюминия. Нашлась лента, как по заказу в пять миллиметров толщиной, длинная. Нарубили доминушек. Засверлили лунки — как надо. Вот тогда пошла игра! Не стук — грохот по листового металла столу. Они стучат, я сплю. Заканчивают, встают работают дальше — я просыпаюсь.

Пока сплю к ним спиной — меня мелом для разметки металла разрисуют: и спину, и на заду чего-нибудь напишут. Не чувствую — одежда рабочая, ватная, не пробить. Так и хожу потом, они смеются. Только в раздевалке увижу, сотру.

Был там сварщик Володя Черников. Мне шестнадцать, ему сорок пять. Он всё меня каверзами по наукам пытал.

– Ты, — говорил, — считаешь, что Земля круглая, а я не верю. Докажи.

Прибавлял задиристо:

– Земля как чемодан, не докажешь, что круглая.

Смеялся от своего остроумия с чувством превосходства, когда я в наивной горячке пытался втолковать истины из учебников.

Чудак был Володя, хитроватый. Жил на первом этаже коммунального дома, но умудрился соорудить подпол. Ни у кого не было, а у него был. Городился. Под картошку на зиму, соленья и вообще для всякой всячины.

Только случилась незадача. Со всего дома в Володино подполье стали собираться тараканы как на митинг. Что их там привлекало, что понравилось — не установлено. Тараканий клуб.

Володя решил их выжить и в субботу густо помазал и покрошил керосином все тараканьи пути-дороги. Умаялся. Там же в подполе присел на лесенку, решил перекурить это дело.

Сигаретку достал, размял, в рот сунул, чиркнул спичку, у самого почти носа — ну и полыхнули керосиновые пары. Хорошо, что почти наверху лестницы сидел, но попалило его. Одежда тело сберегла от огня, а лицо пострадало. Потом не мог бриться, так и ходил, сколько его помню, с огромной бородой.

Там в бригаде на перекурах, перерывах на обед, удивлял рассказами сварщик Женя Брожек. Не сразу мне стало понятно, что он из тех, кто в сталинские годы много лет провел в лагерях. Женя рассказывал о концертах в неволе знаменитой Лидии Руслановой. Говорил, что она отказывалась петь, если не было в зале заключенных.

– Без братвы не буду, — якобы заявляла она надзирателям и те ради ее песен приводили в зал заключенных.

Одна история поразила. Брожек рассказал, как навсегда избавился от ангины. Той самой болезни, когда гланды опухают, закрывают горло и невозможно ни дышать, ни кашлять. Якобы в лагере нашелся знахарь, тоже сиделец. Узнал, что Женька Брожек чуть чего сразу ангинит.

– Вылечу, — говорит, — только потерпеть придется.

Брожек клянется — все нипочем, после сидьбы в каталажке. Ну вот выбрали время. Знахарь раздобыл медицинский шприц, заправил его керосином.

– Как в аптеке лучшее лекарство, — смеется, открывай паяло, в смысле рот, — командует.

Женька разодрал хлебало, не ждет страшного. А знахарь дело знает! Махом шприц в одну гланду воткнул и даванул поршень!

– Я от боли думал, что помер. Не бывает на свете белом такой боли нигде, хоть яйца отрежь. Но сознания не теряю. Я же мужик, тем более зэк по антисоветской статье. Пять минут, больше, в себя приходил. Коли, говорю, вторую. Ну знахарь и впендюрил в другую гланду. Десять минут отходил. Но не помер и не обделался.

Знахарь говорит:

– Ты теперь мне должник. На свободу выйдем, ящик водки поставишь.

– Поставил ящик? — вопрошал кто-то из заслушавшихся рассказа. С прибаутками блатным вел свое повествование Брожек, по-блатному, по «фене». Как радиопостановка, когда артистов несколько и они на разные голоса свои роли раскручивают.

– Нет, не поставил ящик водяры, в разное время вышли. Он раньше. И где теперь обитает — не знаю. Даже имени не помню, Знахарь — и всё.

– А гланды, гланды? — уже деловой интерес появился.

–Гланды? — переспросил Женька, — гланды засохли и теперь ангиной не болею. Вообще! Засохли гланды, как тряпки во рту болтаются.

Такой рассказ: хоть верь, хоть не верь. Проверять же не будешь, в Женькин рот не залезешь, мешочки гланд не покачаешь.

В общем, в рабочей бригаде таких баек и сказаний было предостаточно. Вот так из одной жизни вышел, чтобы больше туда не вернуться, в другую вошел, теперь навсегда, до скончания века своего.

Из детства, наверное, раньше времени выскочил. В один миг: вчера мяч гонял по площадке, а сегодня к восьми утра в цех — железки двигать.

Хочу, не хочу — надо. Мгновенное включение.

Дни назад — проснусь, встану, хожу в раскачку, присяду, в книжку гляну, в окошко на людей полюбопытствую. Медленно умываюсь.

Дни вперед: встал, гляди на часы и минуты рассчитывай — успеть на работу вовремя. Заводской гудок в восемь утра — уже будь в бригаде. Если опоздал — нарвешься на бригадиров мат. Короче говоря, из человека преобразился в механизм.

Не школьник, не малыш-пацаненок, а рабочий-пацан.

В первый месяц, как и рассчитал начальник цеха, весь второстепенный рабочий класс отправили на подмогу деревне, урожай собирать.

Вроде ничего, работать можно. Только после школярского безделья, свободы — тут не забалуешь. Урок труда с утра местный бригадир укажет и объявит: пока не сделаешь, домой не повезут.

Пошли дни как во сне. Вроде всё не с тобой, а с кем-то другим. Только к концу дня ты еле шевелишься. Даже пальцы не гнутся.

Есть предложение сократить сельскую повинность — особые работы. Тяжелее и утомительнее других, силы требуют. Одна вроде полегче остальных — кукурузный силос топтать.

Косилка срезает кукурузный стебель, он здесь под два метра вымахивает, без початков, на корм скоту идет. Срезает и по ленте транспортера вверх гонит на металлическую штангу. А оттуда он потоком ссыпается в кузов самосвала. Так в кузове всего мять-топтать надо, а то легким пухом кузов наполнит, фактически всего — ничего, да места больше нет.

Вывози пуховики. Так не наездятся самосвалы. Топтать, уплотнять силос в кузове — это пацану подойдет.

Вредность в том, что мгновенно сок силосный с ног до головы тебя обольет, и целый день в липкой жиже топчешься. А так ничего. Зато неделю силоса и всё… Обратно на завод.

Подрядился я силос топтать, очень уж утомлял с непривычки общий сельхозтруд. День топчу, два. На третий дошло, в чем тут батрацкая привилегия. Роба рабочая одна, сменки нет. От силосного сока, патоки не просыхает за ночь. Если подсохла, то коробом стоит. Как в деревянную колоду залазишь и опять на десять часов в кузов самосвала. Топтаться и балансировать — не по асфальту самосвал едет, а по буграм и колдобинам скачет. Так что держись эквилибрист. А лет тебе всего пятнадцать.

Держал балансировку несколько дней, топтался. Но однажды самосвал подскочил на гребне борозды, а косилка наоборот, в низинку попала и штанга ее, металл чистой воды, меня по голове бабахнула, долбанула. Не понял, не ощутил, как вдруг на землю вниз из кузова слетаю. Бог миловал, под колеса самосвала не попал, рядом приземлился.

Ничего не понял — что и как, встал не сразу. Голову щупаю — кровь, вся ладонь в крови. Кепчонка, видно, слетела. А косилка и самосвал как ни в чем не бывало дальше, как задушевная парочка под ручку идут, не оглядываются. Шофер дверку приоткрыл и мне кричит, зло так, без сочувствия:

– Ты чего слез с кузова, не сачкуй, давай на ходу запрыгивай, топчи дальше!

Вскарабкался, вполз в самосвал. Опять силос топчу. Кровь с головы на глаза подтекает, липучая кукурузная жижа во все швы и дырки одежды вмазывается. Хорошо, носовой платок с собой был. Налепил его на голову, кепчонку натянул — в кузове, оказывается, с меня слетела, и дальше работаю.

Жалости к себе сам не испытываю, некогда, а других жалельщиков рядом вообще нет. Это тебе не в школьных проказах в кровь разбиваться. Там бы точно уже бы и «скорую» вызвали и все такое.

Ничего. Унялась кровь скоро. Так и дотоптался в самосвале смену. На следующий день дожди пошли. Так что скоро в цех вернулся и про силос забыл. Некогда в памяти обидное перекатывать.

Так и работалось. Подъем в шесть тридцать, туда-сюда, перекус с утра — кусок хлеба с маслом и стакан чая. Автобус на завод. В восемь часов включай станки, бери ключи, крути гайки и болты. Часам к пяти домой после работы доберешься. В семь — вечерняя школа работающей молодежи. В одиннадцать-двенадцать дома. В час ночи заснешь, а полседьмого подъем.

Другая жизнь. Детство кончилось, рабочий режим подростку — кажется, не в реальной жизни живешь. Охвачен таким режимом накрепко, как в плену: день-ночь, день-ночь, по одной колее.

Только через год, больше, спала пелена нереальности с моего бытия. Уже не существовать как бы в плену, а жить на свободе начал. Свободное время появилось, не детских, а юношеских забав.

Почувствовал себя рабочим парнем. Рабочим навсегда. И эта судьба уже не страшила — все вокруг той же дорогой шли.

А потом произошло два события. Даже не события, а нечто другое. Событие — это когда и других людей касается во всеобщем движении. Это же явление принадлежало одному мне и стало для меня преображением из одной ипостаси в другую.

Было мне уже семнадцать лет и давно уже стал в цехе своим человеком. Годным для любого рабочего дела.

Однажды под осень случилось время, когда вдруг не оказалось на течении производственных дел такелажников. То есть простым языком — грузчиков. Всего их по штату значилось в цехе двое. А тут один уволился, другой заболел — полный провал в рабочем ритме. Пауза.

Мастер мне говорит:

– Ты пока еще не главный в бригаде, поработай такелажником с месяц хотя бы, а там решим, как быть. Примем новых.

Одного нашел быстро. Из деревни пригородной мужик уже лет под сорок. Здоровый, крепкий, самый раз в грузчики. Стали мы с ним на пару работать. Разный металл в цех завозим: уголки, трубы, прокат, болванки разные. Обработанный вывозим на погрузку по нужным местам.

Случилось однажды, мой напарник заболел, и я один остался. Не успеваю. А тут под вечер платформу подогнали с чугунными секциями. Срочно разгрузить нужно. Мастер говорит:

– Останься сверхурочно. Я тебя потом на целый день отпущу, а сегодня поработай.

Я хоть уже и рабочий, а все же по возрасту еще без пролетарского самолюбия. Согласился, конечно, сразу. Ни я не сообразил, ни до мастера не дошло — как в одиночку эти секции ворочать буду. Каждая килограмм под восемьдесят, не ухватиться. Прямоугольная пластина, толстая, с несколькими загогулинами- – крючками. В цехе каждую по бокам, стыкам шлифовали и засверливании. Потом в литейном цехе их стыковали одну к одной вокруг плавильной ванны, как юбкой одевали.

Платформа с секциями на рельсах стоит. Секции кучей на ней навалены. Нужно на землю сгрузить да так, чтобы платформа могла пустой по своим делам уйти.

Стою, молчу. Платформа вообще без всякого участия замерла. Разгрузки ждет. Уже темнеет, сыро. Осень все же, вечером зябко, даже холодно. Но делать нечего. Вскарабкался на платформу и начал секции ворочать и на землю спихивать.

Один. Никого рядом. Дневная смена по домам разошлась. Ночная — своими делами занята.

Поначалу руки в брезентовых рукавицах-верхонках от холода и тяжестей задеревенели. И сам весь как деревянный, неловкий. То руки с секции сорвутся, то защемит пальцы в их стыках. Больно.

Гнусь, разогнусь, тяжести вниз сбрасываю и едва уворачиваюсь от сдвигов в куче секций.

Раз-два, раз-два: постепенно в вдруг ритм нашел и ухватистей двигаться начал. Нечто вроде танца на груде бесформенного металла. Танец — не танец. А движения уже как бы в систему вошли: руки — сюда, ноги — туда. Опять на раз-два-три. Вот уже тело само стало понимать, как нужно двигаться.

Работа с каждой секцией — это рабочий цикл. Вошел в него и уже легче, не так тяжело.

И вот тут-то поймал я второе дыхание в этом соревновании с чугуняками. Сначала азарт почувствовал ворочаю — толкаю. За одну секцию принялся, а уже другую краем глаза присматриваю — сейчас и ей от меня достанется на орехи.

Вдруг тепло стало и рукам и ногам, и всему телу. Главное — легко. Сила вчетверо возросла, от того тяжеленные секции у меня в руках словно летать стали. Веса их не ощущаю.

Главное, вошел, скорее, влетел, в новое свое состояние. Кажется, впервые почувствовал, что человек не только телесный: мясо и кости, а и душой охвачен, объят. И дух ее, души состояние, в нем есть, но таится, своей минуты ждет. Зря просто так человеку не откроется. В нужный миг явится. А это бывает, когда человек живет не по принуждению, а по естеству своему, по свободе действует, по совести.

Ведь я мог отказаться от сверхурочной, в вечернюю школу нужно — это раз. Напарника не было — это два. Секции не первый раз разгружать приходилось — всегда вдвоем. Я с одной стороны эту болванку ухватываю, напарник с другой. Никогда в одиночку с ними не работали. Не представлялось даже, в голове не было.

Мог отказаться. Но не стал. Знал, надо. Вот и неспроста по такому благородному случаю душа и открылась. На помощь телу. Только так до души, до сердца достучаться можно.

Ворочаю тяжкие чугунины, а мне радостно! Даже восторгом наполняться стал. Вроде от сердца вверх, в голову идет это несказанное чувство. Ощущаю как реальную взвесь чистой радости. Никогда раньше не испытанное. Что со мной! Вроде как даже летаю по платформе, не топчусь, не валандаюсь. Хорошо мне!

Подъем настроения. Да не просто подъем, а вихревой его взлет во мне. Жить хочется.

На следующий день опять в свою смену вышел. Вокруг все как обычно, идет своим чередом. Напарник тут как тута. Платформа уже по ее делам ушла. Чугунные секции мы вдвоем быстренько на погрузчик уложили и за несколько рейсов в цех завезли. Уже без напряга работали.

Все как прежде. Дальше рабочие дни как обычно пошли. Только я сам, кажется, прибавку к своей рабочей силе почувствовал. Вроде как подрос и силой укрепился. Самую малость. А чувствую!

Еще раз такой взрыв душевной силы посчастливилось получить, почувствовать. Через год, осенью опять отрядил завод сборную бригаду на помощь селу урожай убирать. На служебном автобусе за сто километров от нашего города повез тех, кто меньше был нужен. Молодняк, в общем.

Приехали на полевой стан. Стоит длинный бревенчатый барак. Внутри нары вдоль стен, да большая печь посередине. Такая русская, но без горнила, то есть без внутренней топки, а топочный блок широкий и длинный, накрытый железной плитой с варочными окнами, которые закрываются шайбами и можно подряд и разом штук десять кастрюль и чайников поставить.

На нарах солома. Так потом на соломе и спали. Стелили под себя кто что привез, да мешки, которые выдали. Накрывались какими-то покрывалами.

На месяц привезли. Работать по десять часов — световой день. Работа не тяжелая, зерно веять. С полей из-под комбайна самосвалы свозят, в кучи ссыпают. Нужно от мякины и прочего сора очистить.

По двое работали. Один веялку на зерновой холм ведет, другой к транспортеру деревянной лопатой зерно подгребает. Урожай в тот год был богатый. Потому заводчан на помощь направили да и самосвалы с разных автобаз.

Время осеннее, погода подгоняла, в две смены работать стали: в день и в ночь. Парни да мужики приезжие свободу почуяв, выпивать между смен пытались, хоть на то время «сухой закон» объявлялся и спиртного не купишь.

Но умудрялись в деревню сбегать и самогоном разжиться, хотя тоже было не просто. Деревенские все тоже в работе. Время самогона было еще впереди, после урожая. Все же удавалось городским приезжим достать выпивки.

Однажды после ночной смены я отсыпался, а напарник мой Саня Воробей всего на год меня старше, днем умудрился крепко напиться.

На смену, на ток, веять пшеницу он еле волочился. Потому как добрался до зернового холма, так закопался в нем и уснул. Ему там тепло было. Даже очень. Дело в том, что хлеб, слежавшись, начинал, как говорили, гореть. Потому его нужно было срочно не просто веять, а распуская на ветру, еще и просушить-освежить.

Пришлось мне одному эту работу за двоих делать. Не мог зерно больным оставить. Душа не позволяла!

Стал сам и веялку двигать, и зерно на транспортер подгребать. Бегаю скачу, а смены-то десять часов, до утра. Но раз начал, не останавливаюсь.

Саню между делом будить пытаюсь, да куда там, он только глазами моргает, а слова сказать не может. Совсем его разморило. Самогоном напитался крепким. Говорили потом, что его для крепости на табаке настаивали. Как это — технологии не знаю.

Скоро уставать начал. От беготни туда-сюда под сброс из штанги попадаю. То ли под струю зерна, то ли под мякину. За шиворот насыпалось. А спина уже в поту — эта засыпка беспокоить начала: колется, чешется. Разденусь на ходу, оботрусь чем попало и дальше кручусь вокруг веялки.

Наверное, на третьем часу работы, даже не уловил мига этого — словно из одного своего состояния в другое вошел, как самолет звуковой барьер взял. Усталость пропала, схлопнулась, а движения стали другими, быстрыми и ловкими.

Как будто стал я не работать, а играть с веялкой. Как будто ожила она и уже не предмет моего труда, а напарник, и мы вместе с ней зерно веем. Она туда, я сюда, и обратно друг вокруг друга скачем. Играем. Веялка зерно веет — жужжит, чего-то поскрипывает: точно разговорилась старушка. Жалуется. А может, сплетни поведать желает. На току всякое случается, вон Саня Воробей пьяный дрыхнет.

Оно опять пришло. Вдохновенье труда. Теперь, спустя годы понял: такое же как приходит поэту, художнику, композитору, которому вдруг из пространства вселенной доносятся колдовские звуки. Наплывают волна за волной, не хаосом, а мелодией. Облака в небе — беспорядок, клочки. Только в ясном синем небе — гармония, чистота, нежность вечного неба.

Здесь на полевом стане, в осенней серой мгле, вспоминая необыкновенную разгрузку чугунины, окончательно и твердо осознал: есть у человека душа. Иначе не быть ему тем, кто он есть.

Вдруг весело мне стало. Вокруг веялки по-спортивному скачу — не то тренировка, не то сам с собой соревнуюсь. Как тогда на платформе с чугунинами настроение вверх пошло, зашкаливает. Чувствую, как оно во мне бурлит. Не выскочишь! Тело держит. А ведь это душа моя опять как тогда запела и как на волнах неведомой радости меня закачала.

Есть упоение в бою! Бойцам нашим русским знакомо это.

Есть упоение в труде! Кем испытано? Не знаю. А я испытал снова, второй раз в жизни своей, еще только восемнадцатилетней.

Светало уже, когда Воробей очнулся и стал рядом со мной не работать, шарашиться, скорее. Подумалось мне тогда — лучше бы до новой смены спал. Дрых.

Наверное, после этой ночи я себя по-настоящему взрослым осознал, почувствовал. Уверенность мужская во всем дальше проявляться стала. Легкая смекалистая.

Увиделось это даже в том, как мы съезжали уже с сельских работ. В день, когда был убран с поля последний колос, к вечеру все селяне съехали. В бараке остались заводчане одни. Автобус за нами не прибыл. Забеспокоились. Но выбраться до города отсюда было не просто.

До тракта, где ходил транспорт — пятнадцать километров, да не дороги, а так: проселки, ямы и кочки... Еще будет ли там какая-нибудь оказия — неизвестно. Надо ждать. Наш старший, бригадир так решил. Завод автобус все равно вышлет.

Надо сказать, денег мы не получили здесь за работу никаких. Накануне нам местный начальник объявил: нас так кормили хорошо, что мы даже как бы должны совхозу остались. Каждый понемногу. Но они нам прощают долги за хороший труд.

Сидим, ждем. Тут под самый вечер подъезжает к бараку серенький легковой уазик. Маленький, с брезентовым верхом. Лихо подкатил, с выкрутасами тормозов на резком развороте.

Двое выходят. В барак зашли. Видим — пьяненькие. Кого-то знакомого искали. Среди нас их знакомых не оказалось. А наши от нечего делать в картишки играют. В дурачка.

Приезжие загорелись

– А давайте в очко на интерес, — шумит один.

У нас тоже нашлись двое. Тут мы с Воробьем мигом сообразили, как можно смухлевать, шулерство проявить. Где-то уже делали мы с ним такую штуку.

Когда в очко группа играет, то выбирается один «банкир». Обычно по очереди. Стали мы по маленькой играть. Так себе: то везет, то нет. Наконец, я в «банкира» попадаю. Идет игра по кругу. Банк прирастает. Очередь Воробью играть. Он карты набирает.

– Всё, — говорит мне, — банкуй.

А я специально себе перебор делаю. Больше чем двадцать одно беру. Досадую вроде искренне, а банк Воробей забирает.

Наиграли небольшую сумму. Совсем ничего. Но есть выигрыш. Тут игра закончилась. У наших, кто сидел: всё — карманы пусты.

Пьяненькие уезжать собрались. А мы с Воробьем к ним до города просимся и все деньги выигранные предлагаем. Как раз на два билета на автобус. Они и рады.

Поехали. Пьяный шофер так разгонялся, что пару раз чуть не перевернулись. Но добрались до города. Нам больше и не надо. По городу до дома своим ходом добрались.

Автобус за нашей бригадой уже утром прибыл. Всех забрал. Выходит, зря мы старались. Но все равно гордые собой были за лихость свою и шулерскую, и дорожную.

Та рабочая смекалка сопровождала меня потом всю жизнь.

Вспыхнула однажды в студенческие уже годы, когда в стройотряде на Севере рыли бригадой студентов-физиков траншею для теплотрассы через поселок. Она проходила, по максимуму обходя жилье. Но в одном месте должна была пересечь огород.

Что такое огород для северянина, объяснять не нужно. Своя картошка дороже, важнее привозной сушеной.

Путь теплотрассы пересекал огород. Никуда не денешься, не обойти никак. Прорыли траншею, стараясь как можно бережней пощадить картофельное поле. Повредили самую малость. Ствол траншеи убил рядков пять-шесть картофельной посадки. Но жалко было и этого.

Но дальше… Дальше нужно было поставить в траншее по бокам опалубку и залить бетоном стенки траншеи. Такой бетонный крепеж коробом подошел к огороду. Надо было продолжать дальше. А это значит, таскать бетон на носилках по брустверу траншеи наверху и сваливать его в опалубку. Фактически справа и слева в огороде затоптать еще несколько рядков уже поднявшей зеленые головки картошки. Короче — снесем людям пол-огорода.

Физики — все недавние школьники, хорошие ребята, душевные, задумались. Но решение к этим будущим гениям не приходило. Пришло ко мне, бывшему рабочему. Те чугунные секции, совхозная веялка подали мне свои знаки на выручку, мигом подсказали нужное решение. Озарили вспышкой простой рабочей смекалки, далекой от теоретической физики.

– Будем с носилками ходить не по верху через огород, а по низу, по траншее. Перед входом в огород спустимся и всего делов. Даже вообще удобнее. Носилки проходят по траншее, ее ширины хватает.

Взглянули на меня будущие физики удивленно, но с уважением. Легко дальше работу закончили.

Потом, годы спустя, на службе все более высокой и значимой, в окружении множества людей с чинами и без чинов — не раз и не два та рабочая смекалка вновь приходила ко мне. Понял тогда — это душа моя распахнулась на платформе с чугунными секциями, ожила во мне и всегда помогала. В нужную минуту и в том веке, и в этом.

Подсказала, что есть песня, созвучная моей уже прожитой жизни:

…Я не хочу судьбу иную,
И ни за чтоб не променял
Ту заводскую проходную,
Что в люди вывела меня.

Так и есть! Так и было! Пятнадцатилетним парнишкой вошел я в проходную металлургического завода, работал, учился в вечерней школе, в университете и вышел обратно, через нее родную на широкую и длинную дорогу жизни.

Счастливо прожил!

Комментариев:

Вверх

Вверх