Людмила АНИСАРОВА (Рязань)
– Знаешь что, сын… – скажет она ему. Скажет ли? Получится ли сказать всё, что давно жгло сердце – днём и ночью? И услышит ли он? Скорее всего, нет. Отрежет: – Мам, брось ты свои учительские замашки! И наверняка добавит: «совковые». На этом разговор и закончится. Хотя не исключено, что он примется привычно рассуждать: – Мир совсем другой давно, а ты всё готова красным флагом размахивать. Оглянись вокруг. Попробуй мыслить шире… – Что ты! Куда уж мне! – ответит она. – Это ты у нас мыслишь – шире некуда! А он будет дальше всякую ерунду городить: человек, мол, создан, чтобы радоваться жизни, что никому ничего не должен, ну и так далее… Ещё, наверняка, снова начнёт к себе зазывать, убеждать, чтобы квартиру продала, всё бросила – и к нему уехала. Только этого ей не хватало! Учительские замашки… Тут он прав. Куда от них денешься? В подъезде её все так и звали – Учительница. За глаза, конечно. В глаза – Инна Пална, как полагается. Она знала, улыбалась: а что, учительница и есть! Правда, в школе Инна Пална давно уже не работала, ушла на пенсию, выработав педагогический стаж. А ведь всегда казалось, что до последнего будет в школе своей преподавать. Но здоровье подвело: ушла раньше времени. Славик… ей как-то теперь реже выговаривалось «Славик», чаще – сын. В общем, он тогда и уговорил уйти из школы, обещал помогать. Да только с тех пор и до сегодняшнего дня помощь ей ни разу не потребовалась: здоровье наладилось, репетиторствует, от учеников отбоя нет. На жизнь хватает. Более чем. К сыну обращаться не приходится. Он всегда спрашивает: – Мам, как с деньгами? А она отвечает: – С деньгами, сынок, хорошо. Без денег – плохо! Это у них шутка такая любимая. Правда, давно уж они так не шутили. Да и никак не шутили. Да, учительница… А подъезд у них славный! Всё бывает, конечно. Но за многие годы обитатели первого подъезда полувековой пятиэтажки вполне себе сроднились: жили дружно, если и ссорились, то легко и быстро мирились, всё забывали, не тая в сердце злобы. Душа подъезда – Маша с первого этажа. На кухне у неё всегда, сколько Инна Пална помнила, висели да и сейчас висят немыслимо яркие занавески: или с самоварами и бубликами, или с зелёными котиками в красных бантах, или с глазастыми оранжевыми солнышками. Маша была старше Инны Палны лет на десять. И, несмотря на свои семьдесят с лишним, прекрасно выглядела, всегда улыбалась и радостно говорила: «Да слава Богу за всё!» Она и теперь умудрялась сохранять оптимизм и спокойствие. Ходит каждый день плести маскировочные сети в соседнюю школу. И неизменно повторяет: «По-любому победим!» Маша работала в своё время крановщицей на домостроительном комбинате, одна поднимала сына. И ведь какого парня вырастила! Офицер-десантник. Ему давно уж за сорок. Семья в другом городе. А он там, где положено быть офицеру-десантнику. Ведь с ума сойдёшь! А Маша всё равно улыбается. В храм ходит, сети плетёт. «По-любому победим, Инна Пална!» И так хочется прижаться к ней, такой уютной и тёплой. Всё-всё ей рассказать. Но именно ей – и нельзя. И никому – нельзя.
За домами уже золотился рассвет, а Инна Пална за всю бессонную ночь так и не выстроила толком предстоящий разговор с сыном. Так и не придумала, что скажет ему сегодня вечером, когда он позвонит. А она ведь была готова сказать ему всё и месяц назад, и два – да давно уже. Или всё-таки не готова, раз не получается? Занятий сегодня нет. Выходной, можно сказать. Планировала – в храм. А вот не знает, пойдёт ли. И вообще она, Инна Пална, ничего не знает. Как жить, не знает. В голове – набор книжных фраз. Она же литератор, как обычно в школе говорят. Правильнее – словесник. Вот и мыслит словами русских классиков (к зарубежной литературе у неё душа никогда не лежала). Всё последнее время Учительница ощущала себя Раскольниковым, который «как ножницами был отрезан от всех». А вчера перечитывала «Живи и помни» Распутина. Не всё подряд, отдельные страницы. Вот и не сомкнула после этого глаз. Какой уж тут сон… Нет, сегодня она наконец выложит сыну всё-всё. Сначала расскажет ему про его любимую крёстную – тётю Валю. Валя – подруга Инны Палны. С первого курса – и на всю жизнь. Как сестра. В школе в своё время не задержалась. Перешла – по случаю – в областную библиотеку. Оказалось, дело жизни. Но сейчас у всей библиотеки во главе с её поистине пламенным директором, которая всю жизнь держала высокую планку и для себя, и для своей команды, дело жизни другое – фонд помощи СВО. Они все домой чуть ли не за полночь возвращаются, потому что и библиотекари, и примкнувшие к ним волонтёры, и просто люди, узнавшие о фонде, постоянно собирают – тоннами – необходимое для наших бойцов и отправляют машинами на фронт. Всё делается на деньги, которые собирает фонд. Люди откликаются, да ещё как! Инна Пална тоже вносит свою скромную лепту. «Вот, сын, – скажет она, – где правда! Быть со своей страной, со своим народом!» И про тётю Таню скажет. Валя с Таней – самые близкие Иннины подруги-однокурсницы, которых Славик знает и любит с младенчества. И они его очень любят. Любили… Может, произведёт на него впечатление… Про Танину школу сюжет был в новостях: дети вместе с учителями плетут маскировочные сети, собирают посылки для воинов, пишут им письма. По центральному каналу, между прочим, показывали. Ох, если он только даст всё это сказать. Если не оборвёт, как всегда: «Знаешь, давай не будем об этом!» А о чём? О чём, сын, говорить сейчас? О ценах в твоей Грузии? О том, как тебе там нравятся люди? Презирают вас там, так и знай! Не может быть по-другому! Не может! Так, спокойно. Надо начать сразу: «Сынок, прошу, выслушай меня, пожалуйста». И сказать всё, что не сказала за эти месяцы с момента начала мобилизации. Инна Пална ходила по комнате, разговаривала сама с собой. И спохватывалась: да не будет он слушать! Отмахнётся, слова обидные для всех для них скажет. Обвинит во всех грехах мать, её подруг, весь неразумный народ во главе понятно с кем. Как же он вырос у неё таким? Что и когда она упустила? Вот уж поистине – сапожник без сапог. Снова открыла в телефоне стихотворение, которое прислала вчера Валя. Валя, самая близкая, самая верная подруга, которая знает про свою Инку всё, только не знает, где сейчас находится Славик, её крестник. Инна не смогла ей сказать, как не смогла сказать это никому. Все знают, что сын Инны Палны – успешный программист, что работает в Москве, всё у него есть, только не женится никак к своим тридцати пяти. Вот это они с Валей и обсуждали всегда раньше: никак не встретит свою единственную. Женщины у него, конечно, были, ясное дело. Про кого-то рассказывал, но никого ни разу к матери не привёз. Последнее время была у него некая Алиса. Она-то, скорее всего, и подбила сына на отъезд. Во всяком случае, с этой Алисой он туда и уехал. Сначала про неё упоминал, потом отмахивался, когда Инна Пална спрашивала, потом сказал: расстались. Вроде она тогда и порадовалась. А что толку: уже не на родине, уже непонятно где оказался её сын. И непонятно зачем. А уж вспоминать тот страшный день, когда он позвонил уже оттуда… Ни разу до этого не намекнув … Даже отцу Александру на исповеди не смогла бы она сказать о своей беде, о своём позоре. Вот и не причащалась всё это время, несла и несёт бремя непосильное. В храм ходит, конечно. Но… И ни с кем почти, кроме Вали и Тани, не общается. И каждый разговор даётся всё труднее и труднее. И отрезанность эта, и это умолчание – как бы не забыться, как бы не проговориться! – и ещё много всего, что не даёт покоя ни днём ни ночью. Да тут ещё стихотворение от Вали. Она много всего присылает: текущая ситуация, песни, видеоролики… И всё для неё, Инны, – укором. Правда, Валя об этом не знает. Лежи, загорай под сливами, Хочется защитить Славика: он не лежит под сливами, он продолжает работать, только не в Москве. Забудь, боец, про тревоги, Вот и ходит Инна Пална со вчерашнего дня с этими словами: А ещё – параллельно – терзает душу ахматовское: Но вечно жалок мне изгнанник, Сын звонит каждую неделю, по пятницам, в одно и то же время. Погода, быт, здоровье, какие-то подробности про кого-то – ни о чём. И после каждого разговора – или саднящая досада, или гулкая пустота, опущенные руки, желание не быть или хотя бы ни с кем и ни о чём не разговаривать, что практически невозможно при её общительности. Точнее, былой общительности. Звонки по делу: родители учеников, например. Или без дела… Ну как – без дела? Приходится обсуждать всё, что происходит. И это особенно тяжело. Как поддакивать, как соглашаться? Если ты запятнана? И как справляться с тем, что, отзываясь слезами на известие о смерти чьего-то сына, ты знаешь, что твой – в тепле и безопасности? И это не просто стыдно. Это невыносимо. Понимаете вы все, невыносимо! И любимая строчка Высоцкого «Значит, нужные книжки ты в детстве читал» – не про её сына. Но ведь читал – нужные. Читал! Это всё Москва, это там он набрался ереси всякой, пока учился… Но всё это – одна сторона медали. Есть другое, о чём думать ещё больнее, ещё невыносимее. Вот она сейчас, своими руками, готова отправить единственного сына… Отправить… Ну ведь есть же военные, они же сами выбрали свою судьбу. И мгновенное осознание: и твой – военный, лейтенант запаса. Всё равно! Почему она должна отдать своего Славика, кроме которого у неё никого нет?! Почему?! Значит, пусть другие отдают своих сыновей? Так, выходит? А твой отсидится в Грузии. А потом? Что потом? «В будущей нашей победе доли лишился ты!» Это теперь постоянно стучало в висках, а сердце снова и снова заходилось в крике: ну почему я должна его отдать?! Валя на днях по телефону воодушевлённо рассуждала про всех матерей, у которых сыновья: раз ты родила сына, ты должна быть готова к тому, что в любой момент он должен идти Родину защищать! Валя, у которой две дочери, две внучки и ни одного зятя, говорила это с таким жаром… Инна молчала в ответ. А подруга кипятилась: ну разве не так?! Инна молчала.
Никого у неё, Инны, не было, кроме сына. Они со Славиком с его одиннадцати лет жили вдвоём. Ни бабушек, ни дедушек, ни мужа и папы. Мужа Инны Палны и папу Славика увела от них одна расторопная танцорка с накачанными ногами и крепкой задницей. Это Валя так припечатала (она умеет!) будущую разлучницу, как только увидела её на сцене. У Инны тогда мелькнуло другое: дьяволица! Орлиный нос и чёрные волосы, извивающиеся змеями в такт остервенелому вращению головой, ничего другого не подсказали. Потом, когда всё открылось, она так и называла танцорку – про себя и не только – «дьяволицей». Конечно, энергетика там была бешеная – это было видно невооружённым глазом. У мужиков, видимо, сносило крышу. Вот и папа Слава их не удержался. Но – по порядку.
Когда Инна окончила литфак пединститута, поехала она, как было тогда положено, по распределению в один из самых дальних районов области. Поехала без опаски, романтически устремлённая, с жаждой любить учеников, сеять разумное, доброе… Правда, грезилось, что там-то, в неведомом пока посёлке, найдётся для неё, например, колхозный инженер или агроном, раз не встретился пока свой человек в родном городе. Родители сильно горевали, отправляя свою единственную дочь, девочку, абсолютно к практической жизни не приспособленную, неизвестно куда. А Инна радовалась. Обещали квартиру в учительском доме. Самостоятельность. Свобода. И обязательно – любовь! Время-то какое было? Золотое! Школа захлестнула сразу. И было уже не до мечтаний, не до ожиданий – всё существо двадцатилетней учительницы (она пошла в школу с шести, вот и окончила институт, едва исполнилось двадцать) захватила новая, непростая, но совершенно счастливая жизнь. Душа то пела от успеха, то жестоко страдала от того, что Корябкин из шестого класса постоянно хамит ей, – но всё время рвалась вперёд и выше. Инна Пална ходила в лес со своими пятиклашками, проводила пионерские сборы и литературные вечера для всей школы, проверяла ночами тетради… Пятый класс был горой за свою классную, поколотил Корябкина и, воодушевлённый, полным составом ввалился в её малюсенькую квартирку, чтобы сообщить, что ей больше некого бояться: обидчик дал честное пионерское, что больше никогда не будет так себя вести. Сидели на полу, перекрикивая друг друга, строили планы. Потом – помогали ветеранам войны, ухаживали за обелиском в центре посёлка, ставили спектакли… Да много всего было! И любовь пришла. Проводили пионерский сбор в клубе, после чего завклубом Слава отправился провожать учительницу. Они и раньше пересекались на разных мероприятиях. И на него, конечно, нельзя было не обратить внимания. Светловолосый, высокий, складный. Открытый и приветливый. Одна улыбка чего стоила! Учился заочно в институте культуры. В общем, жених хоть куда. Но Инне поначалу было не до него: слишком некогда. Два года учительства пролетели вихрем: себя не помнила. Только школа и ученики, любимые до слёз. И редкие поездки к родителям. А Слава не отступал. Ухаживал красиво: букеты сирени в окошко (Инна жила на первом этаже старого двухэтажного бревенчатого дома), бесконечные сюрпризы в коробочках, ну и всё такое… И эта его улыбка – такая, что слов не подобрать… Одним словом, влюбилась. Ученики отчаянно ревновали. И одновременно переживали, как бы теперь этот красавчик не обидел их Инну. Повзрослев, они уже не выговаривали старательно «Инна Павловна», звали «Инна Пална», а за спиной «Инна», о чём она, конечно же, знала. Ну так вот. Сделал ей Слава предложение. Они съездили к её родителям за согласием. Славина мама (отца у него не было, и это никогда не обсуждалось) Инну одобряла с самого начала, как только та приехала в посёлок. Инне об этом докладывали учителя, которые жили и работали здесь давным-давно и считались местными. Свадьба была в клубе – грандиозная, радостная, со сценарием, завклубом и сочинённым, со всей художественной самодеятельностью, с первыми лицами посёлка, учителями во главе с директором школы. Мама с папой приехали, подружки-однокурсницы. Валя, конечно, была свидетельницей. Начали они жить-поживать да добра наживать. Свекровь хотела, чтобы молодые жили у неё, но Слава перебрался к Инне в учительский дом. И было всё так хорошо, так правильно. У каждого – интересная работа, друг другу помогали, обмирали от понимания и такого удивительного, такого необыкновенного единства. «Вот как это бывает, когда встретился твой человек!» – задыхалась Инна от радости и благодарности. Детей хотели, но планировали – позже. Славе надо было доучиться, а Инна не представляла, как это она уйдёт в декрет, бросив свой класс. Поэтому не переживали ни о чём. Жили и радовались. У Славы был прекрасный характер: лёгкий, покладистый. Они никогда не ссорились, никогда. Свекровь, которую Инна стала сразу звать мамой, не верила: – Неужели не ссоритесь? – А надо?! – хохотали в ответ довольные сын с невесткой.
Инна Пална, в воспоминаниях, застыла у окна. Позднее февральское утро, поначалу светлое, давно перетекло в хмурый день, серый, безразличный, бесснежный. Было странно, что до сих пор никто не позвонил. И слава Богу.
Память и душа продолжали бродить там, в начале счастливого замужества, в благословенном доперестроечном застое. Славе предложили место в городе, во дворце культуры – с перспективой директорства. Вот и пришлось ей расставаться со своим классом. Рыдала, обнимая всех. Девчонки тоже плакали. Света Литвинова даже причитала: «Как же мы без вас, Инна Пална, миленькая вы наша…» А Серёжа Хабаров твёрдо сказал: «Мы вас никогда не забудем». И ведь, правда, не забывают. Объявляются периодически. А ведь сколько лет прошло! Страшно подумать… У Светы уже двое внуков. А Серёжи Хабарова уже нет. Ушёл добровольцем ещё в марте прошлого года. Погиб три месяца назад… Отплакав и о любимом классе, и отдельно – о Серёже, Инна Пална отошла от окна, села в кресло. Перебрались они со Славой в город, в квартиру Инниных родителей, которых к тому времени уже не было на свете. Мама с папой ушли из жизни очень рано. Инфаркт у мамы. Больница. Второй инфаркт. Папа пережил её ровно на две недели, умер тоже от инфаркта. Вот так они, наверное, любили друг друга, хотя всю жизнь ругались из-за пустяков, правда, быстро мирились. Когда начали жить в городе, наступило время подумать о ребёнке. Но – не получалось. Целых пять лет – лечение, санатории. И работа в школе на фоне этой главной проблемы не радовала, как раньше. И, наконец, Славик! Такой необыкновенный: красивый, светлый, весь в своего папу-тёзку. Бабушка, когда приезжала его понянчить, счастливая ещё и из-за того, что внука назвали Славиком, не могла нарадоваться. Всё всплёскивала руками: «Малый у нас, как картинка!» А ведь у Славика и характер был папин. Легко с ним было, даже с маленьким. Слава был прекрасным семьянином все восемнадцать лет, пока они были вместе. Во всяком случае, поводов ревновать у Инны никогда не было. Она знала всех сотрудниц мужа, общалась с ними просто и легко, бывая почти на всех праздниках и застольях на Славиной работе. Жизнь там била ключом. Проблемы, конечно, были, особенно – в девяностые. Но Слава как-то умел оставаться на плаву. Боже, как давно это всё было. И вот… Инна прикинула… Да, через две недели будет ровно двадцать четыре года. Двадцать четыре года назад, 27-го февраля, после полугода разваливающихся отношений, Слава объявил, что уходит. Сделал всё по уму, как ему казалось. Посадил жену и сына рядом на диван, сам сел напротив. И сказал, что он больше не может обманывать маму, что любит другую женщину. Да не женщину, а дьяволицу – подумала тогда Инна. Она и сейчас хорошо помнила эту свою мысль – короткую и ясную, как формула. А вот остальное было в сплошном тумане. Но и через пелену тогдашнего горя и неверия в происходящее Инна слышала, как методично и убедительно Слава доказывал сыну, что для него ничего не изменится, что Славик был, есть и будет в его жизни, а он, отец, – в жизни сына. Славик молчал и смотрел на мать непонимающими глазами. А потом встал и, заикаясь, проговорил: «Нет, мы с ма… мамой… и без тебя… Без тебя про... проживём». И, собравшись, буквально выкрикнул: «Нам предатели не нужны!» Ему исполнилось одиннадцать. За неделю до этого пытались отпраздновать его день рождения. Праздник был печальным, как ни старались мама с папой показать, что у них всё хорошо. Инна проходила тогда очередной курс химиотерапии. Диагноз прозвучал, когда они ещё были безоглядно счастливы, и ничто, как говорится, не предвещало. Да, как гром среди ясного неба. И тогда, после смерти родителей, именно это представлялось самым страшным. А через два с половиной года оказалось, что предательство того, кто мнился самым любящим и верным, кто был с тобой рядом во время общей борьбы за жизнь, – гораздо страшнее и невыносимее. Когда Инна узнала, что у неё рак, она впервые оказалась в храме. Валя её туда привела. Инна не сразу укрепилась в вере, однако цеплялась за неё, как за спасательный круг. Иногда помогало. Но – далеко не всегда. И опускались руки, и погружалось сознание в бездну невыносимости существования. И теперь Инна понимала: держала её тогда не вера – держал сын. Как она его оставит? Да ни за что! И муж. Он был, до появления в его жизни танцорки-дьяволицы, безупречен. Нежный, заботливый. Решительный: «Мы справимся, Инуся! Мы победим!» Вот так он её звал – Инуся. Танцорке хватило Славы на полтора года. Нашлась ему замена – побогаче. И он, как побитый пёс, приплёлся с покаянием. Но нет, не приняли: Славик снова был твёрд. И про предательство повторил. А Инна (она ведь уже с Богом была) приняла бы и простила. Но слово сына перевесило всё. Слава уехал к матери, попивал, потом умер. И свекровь вслед за ним ушла года через два. Был бы Слава с ними, может, всё пошло бы по-другому. Оступился человек. Попробуй увернись от такой дьяволицы. Инна простила бы. А Славик слышать не хотел, упрямо твердил: предатель! И вот, пожалуйста, пришло время – и сам стал предателем. Только предал не жену и сына, а мать и Родину.
У Светы, продавщицы из молочной палатки, сына Артёма призвали почти сразу. Он моложе Славика, тридцати нет, а у него уже трое детей: старшей пять, сыну четыре, а самой маленькой полтора годика. Света, когда повестку принесли, сразу хотела идти, как она сказала, права качать. Ну куда?! Ведь трое! И мал мала меньше. Как жене справляться? А сын ей сказал: «Мам, а вы с отцом на что? Поможете». И ушёл. Он автомеханик. Нормальный парень. Спокойный. Зарабатывал хорошо. И в армии служил механиком. Света думала, что за «ленточку» (это её слова) не пошлют, будет с этой стороны технику ремонтировать. Только ошиблась она. За подбитыми танками и бэтээрами ремонтная рота сама на «передок» (Света легко управляется со всеми этими словами) и отправляется. Вместе с ранеными и неживыми (другое слово даже мысленно проговорить невозможно) притаскивают на ремонт всё подбитое: и наше, и чужое. Света рассказывает всё это спокойно (она умница), а Инна Пална держится, пока слушает (она, кстати, всегда идёт в палатку с утра пораньше, когда народа нет, чтобы про Артёма узнать), но потом по дороге домой от слёз ничего и никого не видит. Артём – герой. И все они там – герои… И при этом изводит одна и та же мысль: Света-продавщица сумела воспитать настоящего мужчину, а она, учительница, кем своего Славика вырастила? Кем?
В начале декабря похоронили Игоря – сына двоюродного брата. Игоря Инна Пална никогда не видела. Серёжа, брат, жил в деревне, раз в год перезванивались, но больше узнавала о нём от его родных сестёр, правда, тоже в основном по телефону. Про сыновей и внуков брата всё знала: кто, где. И про Игоря знала: ушёл добровольцем, как только СВО началась. И думала: вот какие парни! И ведь совсем рядом, не где-то там. И Игорь, и Серёжа Хабаров… Олег, сын Маши с первого этажа, и Артём Светин… Из окружения Инны Палны только её Славик ломанулся, как сейчас говорят подростки, через Верхний Ларс в Грузию. А, есть ещё один. Как-то созванивались с подругой детства. – Как сын? – спросила её Инна. – В безопасном месте, – ответила Зоя. Очень многозначительно ответила. И слышалось: дураков нет, уж мы-то позаботились о своём! И про Славика Зоя, конечно же, спросила. Инна Пална привычно солгала: – Всё по-прежнему. Но Зоя не отставала: – Что ты сделала, чтобы его не забрали? – Да сам всё сделал, – вздохнула Инна Пална и нехотя проговорила, – перешёл на какое-то предприятие, где бронь есть. – Ну вот и правильно! – обрадовалась подруга. И, видимо, хотела продолжить тему, да только Инна прекратила разговор: – Зой, прости. Не могу сейчас. Перезвоню. И не перезвонила.
В желании побыстрее скоротать время Инна Пална включила телевизор. Очередное шоу. Как будто ничего не происходит! Как будто никто никого не оплакивает. Холёная физиономия блондина-ведущего. Бодрые плоские остроты… Не стала перебирать каналы, выключила всё в бессильной ярости: да что ж это такое?! Душа, истерзанная, уставшая, просила покоя. Только откуда же он, покой, возьмётся? Ходила по комнате, брала в руки телефон, откладывала его в сторону, бесцельно и тревожно вглядывалась в оконное стекло – маялась. Время будто заморозилось, шло вперёд настолько медленно, что чудилось: кто-то намеренно сдерживает стрелки старого будильника, стоящего на верхней книжной полке так, чтобы его было видно почти из любого места. Хотелось отогнать все мысли и все воспоминания, которые к вечеру становились всё тяжелее. Но это было невозможно.
Инна Пална не могла не пойти на похороны двоюродного племянника. Отпевали в недавно отстроенном храме – огромном, величественном – сразу троих. В закрытых гробах. Перед глазами плыли заплаканные лица родных, силуэты сгрудившихся возле каждого гроба близких и друзей погибших, военная форма, фигуры двух высоких священников… Далёкое новое кладбище встретило ровными аллеями множества свежих холмов в нарядных венках. Морозный безжалостный ветер рвал над ними десантные флаги. Рязань – столица ВДВ. Этот морозный кладбищенский день так и сохранился в памяти – флагами. И троекратным оружейным салютом. Ещё – множеством людей. И ещё – мучительным осознанием своей инородности – там, среди всех. Она, учительница, была на этих похоронах не по праву. Она была не достойна ни тех, кого уже нет, ни тех, кто провожал их в последний путь.
Всё, решено! Сегодня Инна Пална найдёт, наконец, в себе силы… Она их весь день собирала. Теряла. И снова собирала. Соберёт силы и скажет: – Знаешь что, сын… На душе немного полегчало. Решимость обернулась надеждой быть услышанной. Опасаясь, что кто-то может помешать сохранять обретённое, как ей казалось, спокойствие, Инна Пална отключила домашний телефон. Отключила звук мобильника и, сев в кресло, положила его на колени, чтобы сразу увидеть звонок Славика. Теперь только ждать. Как перед экзаменом, когда всё выученное отодвигается, загораживается стеной внутреннего молчания. Только ждать. Ждать и молиться. Изредка вырывалось вслух: «Господи, прости и помилуй мя, грешную!» Хотелось молиться за сына. Но всё последнее время она не знала, что ей просить у Бога. Чтобы Славе там, в Грузии, было хорошо? Она не знала, что просить для сына. Славик звонил обычно с восьми до десяти вечера. Было уже без пяти десять…
– Господи! Кто там ещё?! Инна Пална прокричала это самой себе, когда тишину и её мнимое спокойствие взорвал звонок домофона. Его-то она почему не отключила?! – Господи, кто там ещё? – так и спросила – нервно, возмущённо. – Мам, открывай давай!
Они просидели на кухне почти всю ночь. Инна Пална выложила всё, что собиралась сказать по телефону. Слава слушал. Молчал. Исхудавший, с резко обозначившимися скулами, смотрел незнакомым виноватым взглядом. Иногда приподнимался, чтобы обнять. Она пыталась вытянуть из него хоть что-нибудь. Как же он решил вернуться? Что повлияло? Сын улыбался, качал головой, пожимал плечами. Наверное, это означало: «Что тут объяснять, всё и так ясно». Но ближе к утру Слава кое-что всё-таки рассказал. В начале ноября погиб его друг Лёша, однокурсник. Слава узнал об этом только неделю назад. Другой друг, Сашка, сейчас в госпитале. Был у него вчера, как только прилетел. Ну, а завтра, он, Слава, утром возвращается в Москву, и сразу – в военкомат. Уже всё узнал: пойдёт по контракту. *** Утром, часов в семь (темно ещё, но во дворе при свете фонарей всё видно) соседки (одна со своего третьего этажа, а Маша – с первого) видели, как Учительница прощалась у такси со своим сыном Славой (давно уж он не появлялся). Обнялись. Перекрестила она его. Снова обняла. Машина отъехала. Учительница всё крестила и крестила её вслед. А потом добрела до лавочки, села, закрыла лицо руками. Плакала очень сильно. Только что в голос не рыдала.
Маша хотела выйти, спросить, да постеснялась. И ничего не зная, но ведая про всё сердцем, в сочувствии своём бабьем, плакала вместе с Учительницей, вытирая неостановимые слёзы занавеской в глазастых оранжевых солнышках. Март 2023 г. – октябрь 2025г. Л. А. Анисарова родилась в Кронштадте, где служил ее отец, офицер-подводник. В 1967 г. (после выхода отца в запас) семья переехала в с. Дубровичи Рязанской области. Людмила Анатольевна окончила факультет русского языка и литературы Рязанского государственного педагогического института им. С. А. Есенина. |
||||
|
| ||||
|
|
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
