Она вошла в купе, посмотрела на  попутчика  весёлыми, дерзкими глазами и громко сказала: «Здравствуйте!» В свои семьдесят пять лет он отвык от  прямого взгляда молодых женщин. Все они смотрели мимо. Впрочем, незнакомка лет двадцати шести-семи в деловом костюме  вовсе не выглядела нахальной. Она смотрелась, скорее, женщиной, не стесняющейся без причины.

Она повесила винного цвета  пиджак  на крючок, и на нём блеснул значок «Пресса».

Женщина  с полминуты  разглядывала пейзаж за окном, но, видимо, она не переносила безделья. Достав газеты, снова взглянула ему в глаза и спросила: «Читать будете?».

- Спасибо, через часик  почитаю, - ответил попутчик смущённо.

Старик ей понравился: большой, седой, с редким, исконно русским лицом, с синими глазами под густыми и почему-то не поседевшими бровями. Наверняка ему скучно, но боится показаться навязчивым. 

- Тогда,  может быть,  чаю попьём? - спросила. 

- Давайте. А я вас угощу ватрушками, мне  супруга положила.

Он стал разворачивать белейшую льняную салфетку, в которой оказались ватрушки, сваренные вкрутую яйца и свежие огурцы.

Глядя на неторопливые  движения его рук, она подумала: породистый старик. И жену назвал не «бабка» и не «старуха», а «супруга».  Ещё она не подумала, а скорее почувствовала, что в молодости у её попутчика, наверное, было немало женщин. Она  давно заметила, что мужчины, которые действительно пользовались успехом у женщин,  галантно  и бережно относятся к слабому полу. И кто знает что было вначале - вот эта их черта награждалась женской любовью или они награждали женщин уважением за то, что те  предпочли их  всем остальным?

- Сейчас принесу чай, - сказал он, привставая.

- Нет,  это я принесу, - поспешно встала она и стрелой  выскочила.

Они пили красный, пахучий чай в железных подстаканниках и  знакомились. Журналистку звали Инга. Было видно, что она уже много раз отвечала на вопросы о работе. Сейчас  говорила о том, что  едет из командировки, и везет отличную фактуру для статьи. Поведала о чём именно будет эта статья и попутчику  действительно было  интересно слушать. Статья замышлялась  о любовной драме и по тем акцентам, которые она сама незаметно для себя расставила  на протяжении  рассказа, ему уже стало ясно, что он сидит  в купе вовсе не с синим чулком, который  курит, пьёт кофе и живет лишь работой, а с женщиной, которая обожает своё дело, связанный с ним успех,  и  берет от жизни все, чтобы опять же, вложить  впечатления в работу.  

Жажда жизни лилась из его собеседницы  в каждом слове, она понимала что местами проговаривается, рассуждая о любви, и возможно, порочит свою репутацию, ведь он все-таки представитель другого, более аскетичного поколения... Она понимала также, что проговаривается особенно тогда, когда дает оценки участвовавшим в любовной истории мужчинам. Инга говорила о них  нежно и насмешливо, как женщина, которая не раз бросала мужчин, была благодарна им за все то  удовольствие, что они ей доставили, однако не забылась до такой степени, чтобы оставить их около себя навечно.

- Замечательные ватрушки печёт ваша жена, - неожиданно заключила она свой монолог, подумав, что болтает лишнего.

- Ну так  на третий раз натакался, - улыбнулся он.

Её рука, протянутая к стакану, на миг замерла, она опустила глаза и улыбнулась своей догадке. В следующий миг она взглянула на него с дружелюбным  лукавством  сообщницы и тут же опустила глаза – все-таки он ей не ровня по возрасту.

- А что с теми, первыми двумя женами? - спросила.

- Первая  служила со мной в одном полку, погибла в конце войны, вторая оказалась пьющей, не смог отучить, - просто ответил он.

- А которая сейчас - хорошая? 

- Хорошая. А вы замужем?

- Как вам сказать, - растерялась.- Ну будто бы...

Он молчал, ожидая продолжения. Повисла пауза.

- Я, наверное, сейчас  вас огорошу...- она набрала в грудь воздуха для храбрости и посмотрела на него упрямыми глазами  ребенка, который по общему мнению нашкодил, но сам так не считает. Она видела, что он ждёт пояснений,  и не сводя с него испытующих глаз, произнесла  скороговоркой:

- Я  разведена, но муж  приходит ко мне, потому что надеется, что всё у нас ещё будет. На самом деле не будет,  но мне его жаль и я принимаю.  И еще  у меня есть человек, который действительно для меня сейчас муж, он очень любит меня, заботится обо мне, и я его тоже люблю. В общем, я как бы незамужем и замужем одновременно за двумя.

Повисла пауза. Инга  покраснела. 

- А почему бы вам  не выйти за этого, нового мужчину?- осторожно спросил старик. - Если не хотите, можете не отвечать...

Она помолчала, раздумывая, как бы приличнее ответить на вопрос. Но поскольку хитрить и облекать правду в красивые одежды Инга не умела, то ответила снова откровенно:

- Ну тогда же... Всё... Тогда ведь уже конец... Никого уже больше у меня не будет. Врать я не умею, жить с мужем и изменять – жестоко. Вы думаете мне нравится та ситуация, что сложилась у меня сейчас? Но я её разрешу обязательно, вот сейчас вернусь домой и окончательно скажу мужу “нет”. 

Старик ждал продолжения и Инга пояснила:

-  Если выходишь замуж, так надо жить честно. А коли чувствуешь, что честно не получится – так повремени. А честно у меня не получится, по крайней мере сейчас. Фаина Раневская говорила: «Семья заменяет человеку все. Вот и выбирайте - всё или семья». Я выбираю  «всё». Ведь если замуж, то... уже конец... это же получается, что... навсегда... или по крайней мере надолго... Получается, что я обещаю...и надобно держать слово... и... такая тоска...  вся жизнь отгораживается занавесом... Есть люди, которые потом, когда любовь проходит, начинают изменять, обманывать. Другие, обделяя себя всю жизнь, хранят верность. Я не хочу никому врать, но я также не хочу хранить верность, если любви уже нет. Я видела немало женщин, которые упиваются верностью нелюбимому и ждут награды, а тому-то уж и  всё равно  – он ведь её тоже не любит, и верность её не оценит.  Лучше я сразу не выйду замуж, чем так жить.

- Никогда не выйдете? – улыбнулся старик.

- Ну, может быть, когда-то и выйду, - кивнула Инга.  -  Толстой говорил: “Только тот брак хорош, который непреодолим”. Я пока такого не встретила. Мне, знаете ли, и с ними хорошо, и без них.

Она быстро взглянула на старика, проверяя, не слишком ли цинично прозвучали слова, и продолжила:

- Вы, наверное, думаете, что я  легкомысленная. На самом деле  у меня было не так уж и много романов. До замужества не было вовсе, после развода было три  коротких, теперь четвёртый... При моей профессии это не много.

Она посмотрела на него наивными и честными глазами, проверяя – понимает ли.

- Надо, знаете ли, учитывать профессию, - сообщила Инга, видя, что старик слушает. -  Иные дамы в конце жизни гордятся: у меня был только муж. А просто ей никто ничего и не предлагал. Другая отвергла 96 из ста, так по-моему она больше заслуживает уважения. У неё были соблазны и она их практически поборола. А те четыре могли быть реальным чувством, за что осуждать? Но она осуждает себя, и думает, что она  не такая честная жена, как та клуша, у которой за всю жизнь никто ничего и не попросил.

- Но мы не об этом, - продолжила Инга, уже перестав краснеть и как будто 

махнув рукой на то, что подумает старик. -  Я поняла, что нет  любви к одному человеку на всю жизнь. Ну чтобы он умер или покинул тебя, а ты всю жизнь любила и ни на кого более не смотрела. Тот, кто раз любил, еще десять раз полюбит, потому, что так уж устроено его сердце. Это даже не от объекта любви зависит – достойный он или нет, а от тебя самого, насколько ты можешь и, главное, хочешь любить. Ну, батарейка у тебя на сколько рассчитана.

Она помолчала, подумала и добавила:

- Если есть в тебе жажда, то излиться она может на любое существо рядом, вовсе и не достойное. Чем и объясняются браки “красавиц и чудовищ”:  женщине просто хотелось любить. Общие дети, хозяйство и общественное мнение цементируют отношения. В итоге – склеп готов. Так вот: я полюбила, но я знаю, что это пройдет... И даже когда я люблю пламенно. И это пройдет. А жаль. Так  уж пусть это пройдет без развода.

- Так что же, не жениться вовсе? – осторожно спросил старик. 

-  Жениться,  - вздохнула женщина. -  Но только по совету Толстого. Когда уже нет иного пути. 

- Но разве вам не трудно одной?

- А я не одна. Это в браке я была одна. 

-  Но ведь потом, когда вы расстанетесь с…

- Сашей…

- С Сашей, вы останетесь одна. Не будет вам плохо?

-  Ну, во-первых,  одна я вряд ли останусь, - Инга виновато улыбнулась, будто извиняясь  за самоуверенность. – Я уже пробовала остаться одна – не дают. Знаете, замуж выходят одни и те же. Если ты одному-двум нужна, так ты и всем нужна. А одному не нужна, никто на тебя и не смотрит. У мужчин стадный инстинкт.

Что же касается моих ответных чувств, то они у меня тоже будут, так как глаза у меня устроены особенным образом, как у всякого творческого человека. Мне нравятся многие. И не потому, что они такие хорошие. Они... я вообще не знаю какие. А потому что моё воображение делает их особенными. 

А во-вторых.... Я думаю, все мы одни. Всегда. В короткий период любви мы теряем это ощущение, а потом оно снова приходит. И только оно и есть правда. Как бы тебя ни любили, а уходишь ты из жизни в одиночестве. 

- А если он… мужчина, не согласен чтобы всё закончилось?

- Убьёт себя, застрелится, повесится? – развеселилась  Инга. – Да ни в жисть! Мужчины -  страшные эгоисты. Они только обещают, а сами вешаются лишь от алкоголизма. Нормальные мужчины с разбитым сердцем идут домой плакать,  водку пить и рассказывать “какая она стерва”. И потом, я же работу провожу...

Видя, что старик удивлен, женщина пояснила:

-  Ну вот одному я даже уколы ставила – B6, B12, чтобы успокоить нервную систему... 

- Помогло?

- В какой-то степени. Я же заранее начинаю подготавливать – говорить, что, мол, ничто не вечно под луной, что я, дескать, большая ветреница – я готова взять вину на себя и даже чуть-чуть себя оклеветать – ему так легче будет расставаться. Я вообще-то добрый человек, жалостливый…Это же кокетство, когда женщина утверждает, что не может от любовника отвязаться. Всегда можно преподнести себя так, чтобы убежал. Глупости про себя говорить, появляться неухоженной. Но это крайний случай. Я имею дело с нормальными мужчинами, которых не надо доводить до таких крайностей. Постепенно от себя отдаляешь и всё...

Дверь в купе с шумом отворилась и появилась проводница. 

- Обедать будете?

- Нет, спасибо, - отозвалась Инга и вопросительно взглянула на старика.

- Я тоже не хочу, - сказал тот. Он думал о чём-то своем. 

Дверь захлопнулась и какое-то время спутники слушали стук колес и смотрели на пролетающие мимо березы.

- Я открою окно? – спросила Инга и, после утвердительного кивка, открыла окно и выставила из него голову. Её светлые кудри развевались на ветру, она силилась открыть глаза против бьющего ей  в лицо ветра.

Села со словами: “Люблю ездить”.

- Так выходит, по-вашему, любви нет? – спросил старик.

- Есть! Конечно, есть, - возразила Инга. – Она просто короткая  и придумана самим тобой. Каждый любит как умеет. Сердца – типа памяти в компьютере. У одного сердце на один гигабайт, у второго на четыре. Вот встретились они и любят друг друга всем сердцем. Только сердца разные... И тот, у кого больше, никак не может понять: как же можно любить вот так ничтожно?

Инга взглянула старику в глаза и пробормотала:

- Я боюсь вы поймете меня не так…

- Нет, я всё понимаю как надо, - быстро сказал он. - Но зачем? Ты... не боишься?

   Она смотрела на него во все глаза. Она была будто чем-то потрясена. А она действительно была потрясена. Сейчас перед ней сидел не старик, а тот, кем он был много лет назад - молодой мужчина,  привлекавший  немало женщин. Он сидел, привалившись к стенке купе, и  в его расслабленности было нечто сильное  и  по-мужски красивое. Его глаза  блестели, взгляд был тверд и пронзителен,  на  лице - ни  морщинки. Или  это полумрак  так меняет внешность? Наваждение...

Она  естественно восприняла  вырвавшееся у него «ты». Потому, что сейчас они были одного возраста. Инга правильно поняла вопрос: зачем тебе нужна смена мужчин, ведь ты отнюдь не легкомысленна и  не порочна. 

Тихо и взволнованно она  стала говорить:

- Вообще-то...это не так уж и часто. Я не признаю любовь как вид спорта или от скуки. Она опустошает. А меня любовь должна напротив - наполнять. Как чернильницу, понимаете? Может это звучит дико... но так надо. Потому что нигде ты не познаешь человека так быстро и глубоко, как в любви. Ты можешь работать с ним годы, а узнать всего за  несколько часов, что вы вместе... Я вовсе не хочу сказать, что для того, чтобы написать об убийце, надо убить. Нет, должно быть чувство меры, но все-таки нужно много знать и переживать, чтобы писать... И где возможно пережить, надо  переживать...

  Они молчали и смотрели друг на друга.

- Выходи замуж, а? За этого, которого ты сейчас любишь, - сказал он.- Я точно знаю, что можно плохо кончить... А он будет тебя беречь.

-  Плохо кончить - это и есть выйти замуж, -  упрямо произнесла Инга. 

Он смотрел на неё властно, и одновременно восхищённо. Странно, но его молодость не проходила. Инга  вгляделась и ей стало жутко:  волосы попутчика были просто светлыми, а не седыми. 

- А если  потом никого не найдется?- спросил он.

Она пожала плечами. 

К вечеру стало душно  и они открыли дверь. В коридоре никого не было, все уже спали. Она взяла полотенце, зубную пасту,  щетку  и пошла  в туалет.  Потом вернулась, стала стелить. Её попутчик пошел в том же направлении и она воспользовалась его отсутствием, чтобы раздеться и юркнуть под простыню. 

Когда он вернулся, она ещё не спала и он почувствовал это. Открыл бутылку лимонада и налил  в её стакан. Она привстала, чтобы взять стакан и услышала прямо над собой:

- Будь осторожна...хорошо? Ты можешь забеременеть, заболеть от кого-нибудь, кто-нибудь может отомстить за твой уход, попросту  убить...  

Она подняла голову и снова увидела молодого  и красивого мужчину. Она уже не удивилась, она привыкла, что их купе - пространство без времени. В свете фонарей, которые мелькали в темноте за окном, освещая его фигуру, он казался исполином. И этот исполин стоял и ждал ответа. 

- Я не встречаюсь с мужчинами, от которых можно заболеть, - залепетала она, смущенная его близостью и  нелепостью этой близости.  - К тому же, есть средства... И не так уж и много у меня этих самых мужчин, влюбляться чаще раза в год  невозможно... 

Он будто не слышал.

- Я хочу чтобы  у тебя всё было хорошо. Как твоя фамилия? Я буду тебя читать.

- Любимцева.

- Замечательно! - рассмеялся он.

Поезд издал гудок и Инга, засыпая, слушала стук колес - самый любимый её звук. Это был голос командировок, следующих за ними публикаций, идущих за ними читательских писем. Это был звук  неизвестности, в которую она всегда отправлялась с охотой, готовая с радостью принять и хорошее, и плохое, только бы оно впечатляло и дало ей возможность написать что-то новое и интересное. Это был звук будущего, которое дарило ей чудесные встречи и любовь, романы и развязки - всё, что наполняло радостью её бытие и утоляло жажду объять  мир. Это был звук, напоминающий, что жизнь не вечна, и минуты вот так же бегут по рельсам, и надобно  успеть  собрать на себя все солнечные лучи - человеческое тепло  самого разного вида: читательское, мужское. Успеть собрать,  и затем, входя в ту или иную мужскую судьбу, светить ему, и оставлять кусочек луча в его сердце после своего ухода. Стук колес  был звуком  непостоянства - вечного движения  к новому  никогда не успокаивающейся души.

Её попутчик  лежал и думал о том, что  время иногда рождает людей, предназначенных друг для друга, со слишком большим разрывом, порой - в века... И это лучше, чем родить с разрывом в пятьдесят лет, потому что ты никогда не узнаешь, что твой единственный или единственная появятся веке в двадцать втором, и не будешь тосковать. А вот если встретишь, когда уже одной ногой на краю бытия...

Так вот, если  в поезде времени, следующем в никуда, ты, глядя устало в окно, вдруг выхватишь в толпе лицо единственной своей возлюбленной... Если ты выхватишь взглядом лицо  женщины, которая  могла бы стать ею, но  увы, твой поезд не делает остановок... Если ты видишь, что она, как и положено единственной, узнала тебя и растерялась... Досада, грустное удивление и радость оттого, что ты все-таки видел её - вот удел пассажира поезда, следующего к конечной станции. 

* * *

Когда она проснулась, старик уже пил чай  и шелестел её газетами. Он деликатно не смотрел, когда она красилась. Купе было залито утренним ослепительно-белым светом. Инга  посмотрела на  попутчика  и  увидела...  ветерана. Семидесяти пяти лет от роду.  Поезд вот-вот должен был прибыть на станцию назначения и он уже оделся. На пиджаке у него позвякивали ордена и медали. Он поднял голову от газеты и приветливо  улыбнулся.

- Кажется, подъезжаем?

- Да.

В последующие полчаса они не произнесли ни слова, а только глядели в окно на проплывающие мимо деревья.  Вспомнив было о вчерашнем, она тут же отогнала это воспоминание с досадой, как если бы  подумала о чём-то нехорошем. Старик вчера показал  себя проницательным и ей казалось, что если она будет подробно вспоминать о том, каким он вчера был молодым, он почувствует это, а это... неприлично, гадко.

Поезд дёрнулся и замер. Когда в коридоре послышался  шум выносимых из купе чемоданов и выходящих из вагона людей, она, взяв сумочку, в нерешительности остановилась... Как прощаться? Невозможно, совершенно немыслимо взять с этим приятным человеком вчерашний тон равных по возрасту людей, но и  сказать ему «до свиданья», будто ничего не произошло, было бы  трусливо и обидно для них обоих. 

- Я рад, что познакомился с вами, - первым начал  он и она видела как сияют его  глаза.

- Я забыл сказать вам, что меня зовут  Иван Дмитриевич  М -в. Я  родом из Сибири, там жили мои сосланные предки, вы конечно знаете – декабриста М-ва. Может, будете в наших краях... Я, к сожалению, необразован, может быть вам было неинтересно со мной...  После войны поступил в техникум и потом работал только на простых должностях, руками. Так сложилась жизнь... 

- Мне было интересно с вами, - сказала  она. 

- Я буду вас читать, - добавил старик. – Я запомнил фамилию.

- Спасибо.

Она опустила глаза и только сейчас заметила, что  его ноги  выглядят странно. 

- Протезы, - пояснил Иван Дмитриевич. - Это я прикрыл свою первую жену, очень её любил, а она всё равно потом  погибла.  Вы очень похожи на неё. Если бы она выжила, она бы меня потом бросила. Не из-за ног, а просто...  Но я бы согласился, только бы жила...

- Разве вас можно оставить? - спросила Инга, задумчиво глядя на него. Потом добавила:

- Оставить, наверное,  можно всех. Меня тоже. Но вас можно оставить только  пробыв с вами долго. Значительно дольше, чем с другими. 

Она тут же смутилась, ей показалось что волосы у неё на голове зашевелились от сказанного, и бросив  «всего доброго», она буквально выбежала из купе, чувствуя спиной его ошалевший взгляд.

- Ну что за молодежь пошла? - в купе ввалился его однополчанин Константин Михайлович Дудко.- Летит  стрекоза, не видит никого, а ещё прилично одета, чуть с ног  не сбила. Я уже час твоего поезда жду, запоздал ты, братец.

Иван Дмитриевич не отвечал. Он сидел за откидным столиком купе, уронив лицо в руки, и ощущая как горит оно и  ладони. Солнечные лучи капали сквозь его пальцы на  столешницу.

Комментариев:

Вверх

Вверх