| |
* * *
И Бог помогал им предвидеть прохладу,
дорожные хляби и стук молотка…
Биение сердца скользило по саду
в движеньях беспомощного мотылька.
И Он утешал их в означенном лете –
привиться пчелиной усмешкой с утра,
пока ещё горестный свет не заметен,
незыблем в древесном изгибе ребра…
И падали листья, и скорбную щёку
призывно, как семя, клевал воробей…
И Бог приносил эти яблоки к сроку –
притихших по миру великих скорбей.
И вновь возвращался к стремительным птицам,
к частицам сознанья природы скупой,
к домам восковым – ледяным черепицам,
взмолившись страдальческой, детской рукой…
А был ли младенец в мерцающих ливнях,
где старые лодки его берегли?..
Хватило бы силы, замешанной глины,
каменьев прибрежных вдали…
О ТРУБЫ ПЕЧНЫЕ
О трубы печные, взвалившие время на плечи,
проросшие гибельной смертью – скворечным теплом.
И дух ваш, и дым в этом гомоне так быстротечен –
он движется эхом, цветеньем ко мне напролом.
О трубы печные – багровые руки предместий,
согласные в пламени – рваные тени небес,
осколки внезапных подлунных томимых известий
печальными лицами движутся наперерез.
О трубы печные, свободно ли тихое небо?
Взметнётесь ли в танце, пропустите звонких пичуг?..
Подкину в печурку заветных берёзовых щепок.
О ветхие трубы – преддверие криков вокруг.
О трубы печные – слагаемы камень на камень,
возвышены бренными крышами, крыльями птиц.
И бег ваш тягучий, и росчерк до бездн – филигранен.
О сколько сгорело кореньев – никто не простит…
О дымные стражники времени – семени звёздной,
редеющим вздохом по небу, по наледи всей,
скорее сгорайте бездомьем, петлёю венозной,
на откуп ступайте на окрик святых площадей.
О трубы печные – заляжете в тихие мысли
под песни бродяжек-творцов, в одинокие сны.
Не каждый властитель лихое дымовье осмыслит.
Трубите, дымите, провидцы… теперь до весны…
* * *
Всё меньше времени… Плащами нараспашку –
спешат прохожие по мартовскому дню.
Где тот святой, который мне отдаст рубашку
последнюю свою – у сердца схороню.
Куда ни обернись, повсюду тлеет зимами
скупой пейзаж… Как на ладони призрачны мосты.
И снятся дети мне святыми Серафимами,
снующими в проулках, улочках пустых…
Меня всё меньше стало – подытожилась,
помножилась и разделилась на ветру.
Кому-то жить да жить, да только прожилось
словами смертными и Божьими во рту…
Утрачиваю, милые, утрачиваю вечность.
Иду… За нитки дёргают кому не лень,
мою судьбу, мою земную покалеченность,
продрогшую печаль и асимметрию колен…
Гляди, всё меньше нас – углами схожими,
сидящих по завалинкам. Не до весны…
Здесь всё моё, здесь птицы растревожены –
не примут столько ран весенних, полостных…
Предстану ли в своём краю распутицей –
подстрочником деревьев или тишиной.
А там весна – по умолчанью сбудется,
какой сегодня прокричать ей позывной…
* * *
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо…
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданьи.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье…
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам…
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена…
Говори со мною, Боже, говори
лунным светом, днями окаянными.
Песнь моя – дороги, пустыри,
песнь моя – до дрожи покаянная…
Говори со мной, не мешкай в ноябре,
словно окнами небесными, субботними…
Жизнь мою пока ещё не отняли.
Вот и снег пошёл… тире, тире, тире…
БОЛЬ В ОКНЕ
Вот стриж летит, донашивая время,
над раскалённой крышей вьётся, дуралей.
И кажется, что взгляд его надменен:
его небесным камнем не убей –
отскочит вдруг в меня – не пожалеет
ни вен моих, ни человечка-мотылька,
ни трав, ни запустения ночных скамеек.
И всё для этого безумного рывка.
Вот стриж – куда ведёт его, не знаю:
дома – пятиэтажки. Напрямки,
во углубление светящейся реки,
наперерез звенящему трамваю…
Эх, птица милая, я не играю
с тобой – я отражаюсь в свете крыл твоих.
Полёт, падение и Божий мир – всё на двоих!
Ты – родинка на теле спящего младенца
привиделась во снах – и прямо в сердце,
в притихший дом, в живую трещину в стене,
где я – мелькающая боль в окне…
ДЕРЕВЬЯ
Весной деревья ходят по земле,
по сквознякам болезным, льющимся дорогам.
Они, наверно, поцелованные Богом,
растут в небесье-птичьем – медленном крыле.
Когда падут, когда сраженье призовёт
ветвями тонкими вонзиться в мирозданье,
всех вас почувствую, услышу по рыданьям –
из всей глуши, из всех губительных пустот.
Изранены весной, срывайте бересту,
бегите в лес, сквозь полынью – без промедлений.
Не ждите добрых слов, сумбурных говорений,
войдите корнем, веткою в земную пустоту…
А там, за этим полчищем теней –
такая тишина, такое узнаванье
лесных негромких душ уврачеванье –
дрожит, мелькает свод небесных пустырей.
Ко мне всё ближе вы – к подворью, облакам.
Летите, милые, листвою обрастая.
Какая сила вам дарована, какая
скупая почва Фроста – длинная строка.
Нахлынет жизнь – зелёной почкою дохнёт,
разверзнется во мгле, ворвётся в сновиденья,
предохранив меня от скорого паденья,
от слова мёртвого до идиллических высот…
* * *
Я всё бы отдал — только бы припомнить
Хорхе Луис Борхес
Я всё бы тебе отдала, так и знай, лишь бы помнить
за ветки подвязанный сад несмертельным узлом.
Задышит молчаньем порог охраняемых комнат,
и я вдруг подумаю: «Всё, мне с тобой повезло!»
Пристроишься где-нибудь там, на высоких ступенях
застывшего к полдню, безветренного городка…
Дворовая кошка проспит у меня на коленях
всю жизнь – и свою, и мою, не спросив молока.
Я всё бы тебе отдала, так и знай, если б взял ты
мой дом – обездоленный кров, что оставишь взамен?
Но длинную песню поют небеса, музыканты –
я слышу, я вижу веселье разбилось у стен…
Забуду ли город: по улочкам южным, сплетённым,
мне долго идти по расщелинам этих времён.
Я выйду в старинные дворики росчерком тёмным –
рукою подать до окон, до зелёных знамён.
Припомню ли сад, виноградник, растущий за домом.
Я в городе этом теряюсь, ладонью касаясь – люблю…
Не спрашивай, здесь ли жила, с рыбаками знакома –
да нет, я пытаюсь припомнить о том, что скорблю…
Я всё бы тебе отдала, только б небо случилось –
взошло в скорлупе грозовой-медовой у меня над строкой.
Волошинский дом где-то там на подъезде лучится,
маячит белесым окном – но теперь от меня далеко.
Прощаясь, я хлопаю дверью, но знает Всевышний,
что поздние яблоки вам отдаю – под запретом они.
Давно ведь завишу от яблонь, от косточек вишен.
Я всё раздала, чтобы поры запомнить земли, сохранить…
И город, и сад наливаются осенью, медью.
И я где-то там на словах, на губах у смотрящей толпы.
Я всё бы тебе отдала… Но спасительно медлю,
срезаю кусты – обнимая точёные эти шипы.
* * *
А здесь дома, окошечки, землица –
всё это под крылом осенней птицы
пульсирует и пишется в строку,
наверное – на память дураку…
И вот тебе за все земные дали
ручных синиц в карманы накидали.
Трепещет злой шиповник у виска,
я знаю, там за ним шумит тоска.
Она и в реках, и в святом зачатии,
стоит сейчас под окнами у матери…
Давай, спроси листву, когда же холод?..
И майский жук, зачем травой исколот?..
Там невзначай ногой разбудишь тишь,
златой пчелою в небо возлетишь.
… Дома, крылечки да скупые фразы.
Теперь прожить бы эту осень разом.
И всё… Бликуют уличные фонари.
И на просвет копают землю грабари…
* * *
Не плачьте, дерева, ни в январе, ни в феврале,
с тоски не прячьтесь в снегопад злосчастный.
Вон за углом покажется платок атласный,
ребячья беготня, да стайка птиц навеселе.
Не плачьте, не скулите: ведь разлуки вовсе нет
в дверных проёмах брошенного дома,
в замёрзших, скрытых порах чернозёма.
Вот он, спасительный для вас живительный секрет!
Пока в стремленьях вместе с этой медленной рекой,
ни чувств её не знаете, ни утомительного горя.
Все помыслы её и мысли нарисует Гойя
испанским росчерком, мистической рукой.
Звучите, милые, в земной кромешной тьме
всей песнею, всем заголовком мирозданья.
Дышите, милые, заснеженной метельной тканью,
кидайтесь ветками, корнями почивайте на холме.
Вот только не канючьте в стылом феврале,
сегодня взвешены до одури движенья.
Идёт давно война за тихое скольженье
измученных и повзрослевших тополей.
Идите, расскажите, как болели, как слегли,
как в эту зиму окна становились уже,
как на обочинах выстреливали ружья,
и снег летел в окно, как майские шмели.
Откройтесь, дерева – как там поля,
чем перелески дышат, чем – дорога?
Стоит ли женщина у светлого порога?..
Скользит ли тень степного журавля?..
* * *
Для мёртвого сна сплетает послание…
Чеслав Милош
… Не пиши про высокое небо, про землю в цветах.
Я для мёртвого сна спеленаю пожёстче послание.
Разошлю по земле, по зиме надоедливых птах.
И сожмусь в перекрёстках теней и твоих прикасаний…
Но пока я стою за деревьями крепкими, старыми,
всё движенье моё – колыхание – ветер в ночи.
Не скули, не грози, непогода, лихими пожарами –
лучше нервную грудь ты себе подлечи. Подлечи!
Не молчи, не протягивай хладные руки за ворот –
мне под голову… Бейся истошно в просторах пути.
Этот приторный сон – он давно в моих мыслях распорот,
раскурочен, разбит, растасован по кронам в горсти…
Выхожу под вселенским дождём, словно каюсь и верую!
Возвращаюсь – опять под дождём – и опять – никого…
Хоть изломана я, но иду по земле – в клетку серую.
Облака – это смертные крылья – врастут и в тебя глубоко!
Прикоснувшись к ночи, я приму твоё чёрное-синее,
твой уверенный бег по следам, по моим адресам.
Это дерево станет когда-нибудь мной, станет просто Васильевной!
– Так сие передай легкокрылым своим небесам!
Обхожу эти дальние комнаты, ветхие эти периметры:
всё больней в непогоде, всё злей твой песок под ногой.
Вот осталась одна – никого… Лишь пророчество в имени
да щенок под отвесной стеной, мой дружок постовой…
* * *
Ещё не раз о доме помолюсь и напишу,
который в улицу впечатался вселенски.
Который год лучится ликом деревенским
и поклоняется луне и звёздному ковшу.
Ещё дружу со стенами, оставленным гвоздём.
Наведаюсь в жильё смородины и груши,
а там гнездо – взгляну, вновь этикет нарушу…
Залягу и замру в траве испуганным дитём…
За проволочкой дня случится вновь июль,
где борозды земли – как вектор на ладони.
Дотягивают век старушеньки-мадонны,
пока открыты окна настежь – бьётся птицей тюль…
Вот птицы, на пределе сделав круг, идут на спад,
в величестве небес спешат на богомолье.
Ромашки, васильки взошли на русском поле –
я вглядываюсь в землю и в молекулы распад…
И вот стою, июль гудит пчелой со всех сторон.
А что же райский сад? Мой сад – он не подсуден –
транслирует своё, скрипит, как старый патефон,
он вне святых волхвов, он вне греха иудин…
И дом? Он ниточкой к себе привяжет, припадёт –
и пусть. Оконными глазами прорыдает.
Он всю мою слабинку-суетность признает
от сотворенья мира до стремительных суббот… |
|
Людмила Васильевна Банцерова
родилась в 1966 году в р.п. Сапожок Рязанской области, в семье педагогов-музыкантов. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького, поэтический семинар Э. Балашова. Публиковалась в журналах: «Юность», «Литературная учёба», «Наша молодёжь», «Молодая гвардия», «Берега», «Новая Немига литературная» (Беларусь), «Дон» и др. 