Весна в этом году была ранняя. В начале апреля потянулись южные ветры к северным краям России, понесли на своих торопливых крыльях пропитанные теплой влагой взбалмошные облака, слизывая, как лучшее лакомство, рыхлые, полинявшие снега с полей и луговин. В густых лесах еще держались последние редуты зимы в ожидании подкрепления, однако северу было не до них: он мужественно защищал свои вечные владения от всё более наглеющих южных пришельцев.

Я решил, что настала пора перебраться из высокомерной Москвы в свой одноэтажный, приземистый домик в деревне на светло-струйной Угре, и жена собрала накопившееся за зиму ненужное в столичной жизни барахло, а сын отвёз меня на машине на второй день Светлой Пасхи в пробуждающееся от зимней спячки приволье.

 Калитка ограды встретила радостным всхлипом, и я невольно ответил:

– Ну, здравствуй, дом!

Разгрузившись и отпустив сына, я обошёл свои владения. Все было на месте, даже уличный умывальник и старые резиновые сапоги на лавочке, которые я забыл убрать осенью перед отъездом. Никаких следов постороннего человека за долгие пять зимних месяцев. Я мысленно поблагодарил незримых оберегов моего жилья, затопил печь, открыл ставни, принёс из колодца воды, и дом ожил, промозглый мертвый сумрак сменился светом весеннего дня и теплом весело потрескивающих поленьев в печи. Дом наполнился звуками и живым дыханием, исходящим от стен, от каждого предмета и каждой вещи.

Мне подумалось, что всё, созданное нами, обретает признаки живых существ, радуется, когда мы рядом, тоскует, когда мы уходим на время, и умирает, если бросаем навсегда. Может быть поэтому так горестно и так страшно смотреть на заколоченные досками крест накрест деревенские дома с обнаженными стропилами и прогнившими ребрами стен, на пустые глазницы полуразрушенных ферм и заводов, на гниющие на берегу корабли, на груды безжизненного металла тракторов и комбайнов, на заросшие сорнотравьем и древесной порослью поля и огороды.

Мне кажется, что в зимние долгие ночи я слышу их плач – тихий и безответный.

Но это чувство пронзило меня холодом на мгновение и ушло, а утвердилось иное, радостное, от ощущения весны, неодолимого её пришествия на нашу не избалованную теплом землю.

Закончив неотложные дела, я решил оглядеть окрестности, наведать пожилую одинокую женщину Людмилу Михайловну – ближнюю соседку, одну из двух, зимовавших в деревне, и сходить на берег разлившейся Угры.

 У соседки прибавление: к трехмастной капризной корове Соньке прибавились две козы с козочкой Фроськой. Не могу представить, как она справляется со своим беспокойным хозяйством и поддерживает на Божьем свете уходящую в землю избу.

Дочь живет в Подмосковье и почти не наведывается к матери, а сын ушёл в наём к новому русскому, чья усадьба с конюшней и псарней километрах в тридцати отсюда. Кроме коровы и коз у Людмилы Михайловны на иждивении две собаки, оставленные сыном, с десяток кошек и столько же курей.

Она рассказала про свои заботы-печали, поохала да и пошла присматривать за козами. За ней по пятам Фроська, подпрыгивая и норовя пожевать подол юбки.

Я вышел на едва обозначенную, пахнущую сырой луговиной полевую дорогу к Угре и минут через пять стоял у стремительного мутно-желтого водного потока, несущего ветки, пучки осоки и камыша и всякий мусор, оставленный прошлогодними любителями природы на берегах.

Удивительное свойство воды – успокаивать, умиротворять обеспокоенную душу. В её блуждающем отблеске неба, в мерцании света, в самом движении есть какая-то примирительная тайная сила, превращающая тревоги, неудачи и одиночество в грусть и надежду.

Река уже сползала в своё исконное русло, оставляя заводи в прибрежных яминах и ложбинках, жизнь её обитателей – рыб, выдр и бобров пока ещё никак не проявлялась, протекая где-то в глубинах широкого водного пространства.

Шли дни за днями, и мой ближний мир стал заполняться возвращающимися постояльцами. Прилетели скворцы, и две пары привычно обосновались в скворечниках, установленных мной на шестах среди черёмухи и сирени. Я сразу узнал Яшку, когда он, вытянув шейку, пел любовную песню, изредка запинаясь на самых высоких звуках, сидя возле скворечника на безлистой ветке черемухи.

Стал регулярно заглядывать соседский кот Девелопер в надежде на моё угощение, и если не находил ничего вкусного, садился на забор и, щурясь, недвусмысленно поглядывал на скворца, словно предупреждая: не дашь колбасы, сожру твоего Яшку. У Девелопера между глазом и носом шрам, и поэтому кажется, что он ехидно улыбается.

Я не знаю, почему дальние соседи-дачники назвали этим словом животное, и что оно означает, но кот, похоже, гордился своим именем и чувствовал себя хозяином в деревне. Он важно расхаживал по моему двору, размышляя как бы приспособить его для своих нужд. Иногда он исчезал на несколько дней, и я только издали слышал его воинственные вопли.

Вернулись из дальних краёв две милые трясогузки, уселись на конёк крыши и спели мне тихую песню, а на следующий день уже искали в траве первых букашек, весело подрагивая хвостиками. Я ещё не дал им имени, не найдя ничего подходящего.

Мой приезд, похоже, обрадовал старую знакомую сороку Авдотью. Попрыгав по забору, она уселась на ракиту и начала торопливо рассказывать, какой долгой была зима, и как трудно пришлось ей, ибо в деревне оставались только две старухи, и поболтать-то не с кем. При этом она крутила черненькой головкой, поглядывая нельзя ли чем-нибудь поживиться. Я положил на столбик ограды кусочек хлеба, она тут же схватила его и улетела, радостно стрекоча.

В канун Дня Победы появились первые ласточки. Сперва одна, потом вторая молча пронеслись над моим домом и надолго исчезли. Значит, Крикуха ещё не вернулась, она бы обязательно оповестила о своём победном возвращении пронзительным криком и хотя бы на мгновение села на провод над моим домом.

У меня сложные отношения с Крикухой. Лет пять тому назад она примостила своё гнездо в пристроенном к дому гараже.

Днем я держал ворота в гараж открытыми, чтобы она и её избранник могли летать беспрепятственно, и закрывал их только на ночь. Однажды мне потребовалось уехать на несколько дней, и тогда я пробил для них отверстие над воротами. По возвращении я заметил, что ласточки залетели в гараж без меня, но птенцы в то лето у них погибли.

На следующий год Крикуха слепила гнездо под козырьком крыльца, но как только я открывал дверь, она вылетала из гнезда.

И снова не вывела потомство. Она кричала на меня, летала с угрожающим видом над головой, но ни за что не хотела покидать дом. Может быть, когда-то она здесь родилась, это её родина и ничего другого ей не нужно. Мне было жаль расставаться с ласточкой то беспокойной, неутомимой в своих заботах, то поющей, то просто сидящей на проводе в полусонном созерцании дня.

«Не улетай, Крикуха», – мысленно заклинал я и с надеждой ждал появления каждое утро.

Вскорости я заметил, что она обосновалась с тыльной стороны дома, под нависающим шифером и у меня отлегло от сердца.

Не знаю, что у ласточек – патриархат или матриархат, но Крикуха явно была предводительницей своих сородичей в деревне, этакой матроной, следящей за порядком в своей стае. Она первая поднимала тревогу, если появлялись кречет или ястребок, собирала своё воинство и смело кидалась на хищника, заставляя его покинуть облюбованный уголок неба.

В середине мая Угра, нагулявшись, вошла в свои берега, и ожило её население: оглушительно били жерехи, охотясь за плотвой и уклейкой, выглядывала морда любопытной выдры, всплескивали у травянистых затонов щуки, но вода всё ещё была мутно-серой и холодной.

Весна окончательно утвердилась окрест, хотя и перемежались теплые, тихие дни с холодными и дождливыми. Пролетели торопливо журавли, издавая короткие радостные крики, не то что осенью, когда медленно покидая родовые места, они курлычат протяжно и печально.

Весна будоражила любую живую душу. Истошно кричали грачи, кружась над заросшим полем, словно не понимали, почему люди его не пашут. Сновали сойки и мелкий пернатый люд – овсянки, малиновки, пеночки, синицы, воробьи… Пробовали свои призывные трели жаворонки и соловьи.

И все же нельзя было не заметить, что с каждым годом редеет сообщество птиц. Я давно уже не встречал куропаток, почти исчезли перепела с их милым советом «спать пора», не слышно скрипучих голосов коростелей.

И это за какие-то пятнадцать лет моего деревенского жития. Я стал беднее в своём земном доме, и никакие виртуальные забавы не заменят этих потерь.

Внук уже не услышит перепелиных перекличек, не увидит, как семейство куропаток перебегает полевую дорогу, прячась в посевах ржи.

Как ни отговаривали меня близкие, но всё же я занялся огородом. Не только потому, что, ухаживая за землёй, посевами и посадками, находишь в этом радость созидательного труда. Один учёный-биолог исследовал взаимосвязь человека с плодами его земледельческого промысла. Оказывается, что семена, прикасаясь к человеческим рукам, впитывают его энергетику и потом, во время роста растения и ухода за ним, ещё более узнают индивидуальные особенности, сохраняя их как пароль. Созревший плод или растение узнают своего хозяина, отдавая ему всю силу впитанных земных соков и небесного света. Другой, не узнанный человек, может вообще не почувствовать пользы от употребления купленного плода.

Кроме того существует ещё духовная связь между человеком и тем, что он создаёт. Эта связь двусторонняя по принципу: я – тебе, ты – мне. Поэтому пустопорожние занятия выхолащивают душу, омертвляя её.

…Как-то прилетела Авдотья и затараторила. Я посмотрел на миску, куда выкладывал остатки своей еды. Она была пуста.

– Что, Авдотья, всё съела и прилетела за добавкой?

– Как бы не так, как бы не так!– снова затараторила она.

– Значит, Девелопер всё съел?

– Как бы не так, как бы не так!

– Тогда кто же? – я стал рассматривать следы.

И вдруг меня осенило: как же я мог забыть про Молчуна – ежа, который весной регулярно обходит мой двор поздним вечером, подбирая остатки еды, моллюсков, жуков, и куда-то исчезает в июне, июле? Обычно никак не реагирует на меня, может пройти буквально между ног, всегда сосредоточенный, молчаливый, уверенный в своей неприкосновенности, как лицо с дипломатическим паспортом.

– Ну, извини, Авдотья. Сейчас угощу тебя. – Я положил ей кусок хлеба и ушёл в дом, чтобы не пугать.

И всё-таки Девелопер вел себя подозрительно. Он уже не расхаживал вальяжно по двору, а крался по штакетнику забора этаким эквилибристом, а завидев меня, поспешно убегал. С чего бы такая стеснительность?

Наконец я обратил внимание, что трясогузка-самочка бродит в одиночестве по газону двора, вяло подбирая насекомых и все время пугливо озираясь, а иногда просто застывая на месте. Что-то случилось, ведь она должна сидеть на яйцах, а самец охотиться и приносить еду. Бывает, что доверчивая и малопугливая птичка, любящая искать корм на дороге, попадает под колёса быстро идущей машины. Но в деревне нет такой дороги, нет сквозного проезда. Значит, скорее всего, Девелопер схватил самца и потому ведёт себя по поговорке: знает кошка, чьё сало съела.

Трясогузка наклоняла черно-белую головку то в одну, то в другую сторону и грустно смотрела на меня.

– Ничего, Вдовушка, всё образуется, и у тебя будут птенцы.

С тех пор я так и называл её – Вдовушка, и она, кажется, понимала, что я говорю с ней.

Однажды утром меня разбудили взбалмошные крики скворцов. Значит, вылетели первые птенцы из гнезда, и у Яшки с подругой прибавилось забот об их защите. Скворцы суетились, кричали, а молодые важно восседали на проводах, на ветках ракит и милостиво позволяли родителям кормить их. Так продолжалось дня три-четыре, пока последние птенцы не покинули скворечники, после чего стая поднялась и перелетела в ближние подлески и рощи.

– До свидания, Яшка! До осени. Учи своих детей искать корм и избегать опасностей.

И мне показалось, что он прокричал в ответ:

– До свидания!

Пришла макушка лета – праздник Ивана Купалы. Кудри зноя метались в листве лесов и густых садовых деревьев, обжигая ярым дыханием травы и огородные растения. Воробьи купались в дорожной пыли, очищая подперьевый пух от блошек, ласточки искали прохладу в поднебесье, едва видимые с земли, и только Вдовушка была равнодушна к празднику летнего солнцеворота. Она вяло охотилась на газоне в тени сирени, уныло подрагивая хвостиком.

Стрекоча, пролетела Авдотья в сторону Угры, и я решил последовать за ней.

Я окунулся в солнечную горячую купель, расплескавшуюся над полем, тело впитывало знойный воздух и выдавливало через поры кожи всякую грязь и шлаки, готовое к омовению водой, к завершающему обряду очищения.

И когда я лежал на берегу, вдоволь накупавшись, смотрел в небо и слушал несмолкаемую симфонию лета, ни о чем не думая, а просто растворяясь в окружающем мире, я чувствовал себя неразделимой, органичной его частицей, как трава, как птицы, как облака, бесшумно скользящие надо мной.

На следующей неделе приехали жена с сыном, выкроив несколько выходных дней на своих службах.

И праздник лета заискрился новым радостным светом долгожданной встречи.

…Как быстро проходит хорошее, как тягостно медлительно тянется серое, будничное, одинокое!

Прозвенел июль-светозарник, и уже в начале августа появились первые признаки прощания с летом.

Однажды в тихое ясное утро я увидел двух ласточек, сидящих на проводе возле дома.

Они сидели молча и неподвижно, и была в них отрешенность, обессилевшая крылья и убившая желания. И я понял, что лето ушло.

Оно ещё как будто рядом – в тёплом воздухе, в брызжущей светом зелени листвы, в неумолчном говоре дня, но неотвратимость увядания и дальних перелётных путей уже витала над природой.

Перестал появляться Молчун, Авдотья прилетала редко, иногда с двумя своими вертлявыми отпрысками, но уже не тараторила весело, а тихо стрекотала о чём-то своем, семейном. Правда, шумела стайка воробьёв, но у этих всегда праздник.

Мягкая поступь уходящего лета слышалась в задумчивом шорохе чутких осин, в жесткой желтизне ковыльных трав, в прозрачности речной воды, в медленном таянии тяжеловесных туманов. Ещё выпадали жаркие дни, но прогрохотал Илья-пророк, прошли праздник Анны-холодницы, а потом и все три Спаса, и звездно-спелое небо выстуживало землю за ночь до озноба, а солнце, клонясь к горизонту, уже не растапливало приземный холодок.

Пытливые люди строили догадки по народным приметам какой будет осень, холодна ли зима, но старушки осаживали их:

– Никакие приметы нонче не срабатывают. Время такое, возгордился человек своим умом-разумом, вот и перестала природа-матушка знаки подавать. Живите, мол, по-учёному.

И действительно: по приметам ласточки должны улетать в три Спаса, а журавли к третьему «Спасу на убрусе» пробуют встать на крыло, определяя порядок в клине. Однако стая Крикухи беззаботно расчерчивала небо, да и журавлей не было слышно.

Неожиданные перемены произошли в жизни Вдовушки. Нежданно-негаданно прилетел пришлый самец и, растопырив крылья, принялся исполнять брачный танец вокруг ошалевшей Вдовушки. Она не подала даже малого ответного знака, а просто сидела и смотрела на ухажёра. Самца, видимо, это не очень обрадовало, и он улетел, оставив Вдовушку в недоумении.

Однако визиты продолжались. То ли самец тоже остался один, то ли решил завести любовницу на стороне от родного гнезда, но в конце концов он вскружил головку Вдовушке. Она стала улетать за ним, пропадая иногда на несколько дней, и я с беспокойством ожидал ее появления. Однажды её не было недели две, и я подумал, что Вдовушка больше не вернётся. Вместе с ней ушла частица моего дома, абсолютно микроскопическая, но такая необходимая. И вдруг увидел её как и прежде сидящей на газоне, немного пощипанную, печальную и одинокую. Маленькая радость оттого, что она вернулась, заслонилась вдруг переживанием за птицу: что-то не сложилось в её отношениях с новым избранником, может быть, он просто покинул её, остался с прежней подругой, а Вдовушке теперь одной маяться, и как она осилит зиму, неизвестно.

 В сентябре осень уже вполголоса заявила о себе, вкрапливая свой любимый цвет – жёлтый – в растительность земли. У некоторых народов жёлтый цвет олицетворяет вечность, он самый почитаемый и желанный. Золотисто-желтое солнце, желтый лик степей, желтого оттенка кожа, желтая одежда… У нас же, славян, это цвет разлуки. Разлука с летом, с живой зеленью лесов и полей…

Природа одаривает на прощанье своими лучшими дарами: ароматно-сочными яблоками и грушами, вызревшими овощами, царственно осанистыми боровиками и подосиновиками, россыпью опят, новым урожаем хлебов… Осенний стол полон яств и угощений, основные работы в деревне уже позади, можно веселиться, как говорят ныне, по полной программе, но душа грустит, её неоглядная даль туманится, она полна предчувствием расставания.

В середине сентября, как правило, приходит бабье лето с удивительно мягкой, нежно-печальной погодой. День преподобного Симеона Столпника – 14 сентября в народном календаре связан со множеством примет и обрядов. Это такие радостные, как свадьбы, и такие потешные, как похороны мух и тараканов. С этого времени начинается отлёт птиц, и я каждое утро смотрел в небо: здесь ли ласточки?

Они вели себя достаточно беззаботно, но однажды…

Крикуха последний раз пронеслась над домом, словно перечеркнула день, и повела свою деревенскую стаю на юг. Потянулись журавли, делая медленные круги над родными полями и озерами и постепенно выстраиваясь в рассекающие небо клинья. Крики их протяжны, как старые ямщицкие песни.

Зачастили нудные, холодные дожди, лаская пунцовые гроздья рябин и калины, как ласкают последнее, не покинувшее родительский дом дитя.

В один из вечеров, когда дождь-сеянец то принимался, то утихал, прилетел Яшка с подругой. Они сели на облетевшую черёмуху возле скворечника и долго сидели молча. В эту ночь мне не спалось, и я услышал прощальную песню скворца, о которой бытует поверие, будто в ней он предсказывает будущее дома, где родились его птенцы.

Сперва Яшка пробовал свой голос на все лады, подражая то дрозду, то синице, то перепёлке, то пеночке или вороне, но ближе к утру запел свою песню, чередуя протяжные звуки с короткими, упругими, взлетающими в осеннее темное небо и словно приподнимающими его на мгновение. Во время протяжной печальной мелодии небо снова опускалось и давило всей своей тяжестью на дом, но снова следовал короткий, как удар бича, звук песни Яшки, и опять раздвигался горизонт. В ней он пел о трудности дальней дороги, о запахе весенней черёмухи и о бесконечном осеннем дожде, о тоске расставания с родиной и о надежде возвращения.

Когда начал пробиваться сквозь тьму первый отблеск утреннего света, он замолчал, упруго прошумели его крылья в сумеречном воздухе, и больше я его не видел.

– До свидания, Яшка! До свидания все мои летние поселенцы и зимние жители деревни! Храни вас Бог на перелетных путях и в чужедалье! Храни вас и в родном краю!

Мне тоже пора собираться на зимнюю квартиру, в суету города. Мне будет не хватать вас, степенного Молчуна, хлопотливой Крикухи, тараторки Авдотьи и печальной Вдовушки, верного своему дому Яшки и даже Девелопера, уехавшего со своими хозяевами в Москву.

Но пройдёт, минует тяжелое время снегов и стужи, ледяного молчания рек и безмолвия лесов и полей, и мы снова встретимся в весеннем разгуле пробуждающейся земли.

Комментариев:

Вверх

Вверх