| |
С прозой Николая Дорошенко я познакомился ещё в середине восьмидесятых – задолго до нашего личного знакомства. И по мере того, как читал его произведения, во мне укреплялось, ощущение, что пишет поэт. Может быть потому, что поэзия, как таковая, это – состояние души вне зависимости от того, в каком жанре работает писатель. Да и не только писатель – человек любой профессии, если он наделён поэтическим мировосприятием.
Когда же мы познакомились и довольно скоро подружились, сразу ощутил, что не ошибся. Действительно, он по своей природе – поэт.
Причём, поэт такого уровня, что его строки сразу входят в душу и остаются в ней жить на постоянной основе.
И хотя он вкладывает поэтические строки в уста своих персонажей, тем, кто знаком с его прозой, нетрудно почувствовать, кем они написаны.
Вот, например, читаем, что герой его лирической повести «ВЫСТРЕЛ» повествует – «сегодня наскоро сочинил»:
Среди тишины, покоя,
За самой дальней рекою,
Под вышней охраной небес
Одна деревенька есть.
А в той деревеньке, кроме
Всех прочих домов, есть домик,
В котором отца и мать
Учился я понимать.
Для памяти и поклона
От них осталась икона:
Георгий змею поражает,
Змея ему угрожает.
Лик воина сосредоточен,
Змеюке глядит он в очи.
Копьё под его рукою
Полно тишины, покоя…
С такой же спокойной властью
Над каждой моей напастью
Мать нитку в иголку вдевала,
Рубаху мне подшивала…
С такой же святой отвагой,
В сиянии слёзной влаги,
Отец до военкомата
Меня провожал в солдаты…
А потом его герой, «кое-что пропустив, догудел последние строчки»:
Лишь в небе – светло да ясно.
Лишь в памяти не напрасно
Мать нитку в иголку вдевает,
Рубаху мне подшивает…
Казалось бы, сюжет простенький, но есть в его изложении какая-то магия – что-то очень ощутимое, зримое: будто смотришь документальный фильм с закадровым голосом автора, читающего представленное стихотворение своего персонажа – поэта Шевцова.
Есть в этом стихотворении какое-то «волшебство».
И ещё – в нём «дышит почва и судьба», а также, передана атмосфера времени. И то, что вроде бы рифма очень простенькая – «вдевает-подшивает», она абсолютно соответствует духу того времени, о каком повествует стихотворение. Замени её чем-нибудь другим, испортишь главное – этот самый дух повествования.
А «волшебство» продолжается.
Поясняю, почему кавычки: определение принадлежит Марине Цветаевой, однажды сказавшей, что главное в поэзии – волшебство.
Итак, автор повести Николай Дорошенко предлагает читателю «начало…ещё школьного, декоративного, в духе шестидесятых годов, стихотворения» своего героя:
Во дворе зимовали метели,
Вечерами так долго смотрели
Мы в окно. И над нами летели
Удивительно белые тени…
Засыпать мы и сметь не смели…
И, как снег, белым-белым был сон…
Не правда ли, читаешь это стихотворение и чувствуешь, что у «школьника» явное поэтическое восприятие мира и явная потребность выразить его в стихотворной форме.
Ведь, «Во дворе зимовали метели» это – образ. И воспринимаешь происходящее дальше, базируясь на поведанном в этой строке, включая и собственное воображение, которое у каждого своё. Однако, стимулирует к развитию дальнейшего воображения у читателя автор. Вот почему не хочется, чтобы стихотворение обрывалось и тем более заканчивалось.
Но у автора замысел, явно иной – он не счёл нужным дарить читателю дальше стихотворных строчек, а продолжил повествование в форме прозы, но явно поэтической:
«… И на сером бетоне московских перронов жена с ним прощалась, словно бы навеки, а он, одинаково страдая и от разлуки с ней, и от завидно беспечного вида других, свободных от жён, писателей, в конечном итоге всё же ощущал себя предателем. Кончилось тем, что ему, как это позволялось, лишь нуждающимся в особой опеке инвалидам, писательское начальство разрешило взять с собой жену. И ехали они на восток или на запад, на север или на юг необъятной державы, опять-таки крепко держась за руки, цепко храня свою нескончаемую ласку друг к другу. А когда на литературных вечерах в Рязани или в Орле нужно было столичному молодому поэту выходить на сцену, это, видимо воспринималось супругами чуть ли ни как испытание долгой разлукой…»
Здесь явно чувствуешь поэзию самого сильного и высокого чувства, которым Всевышний наделил человека – поэзию любви, поведанную писателем в прозе.
Читаем дальше начало повести «ВИДЕНИЕ О ЛИПЕНСКОМ ЛУГЕ».
«Летом, когда в траве много горячей и душной влаги, он лежал в какой-нибудь ямке, прижавшись спиной к земле, слушал, как охотно входит подземный холод. И когда всё тепло в нём истаивало, он засыпал. Но солнце припекало, новые капли тепла набухали в его узкой груди, и, вытекая даже из сердца, тонули под корни трав. Он открывал глаза и видел опять только нескончаемый сон свой о том, как колышется под синим небом непроглядная, туманная плоть сладкого травяного запаха. Запах этот застревал в глазах, въедался там в каждую жилочку, а затем проникал и в мозг, делал неразборчивыми мысли; оставалось только лежать пластом, ничего не чувствуя, и если, например, рукою в это время попробовать пошевелить, то она, как чужая, начинала шевелиться без всякого смысла, наподобие соломины, торчащей из занемевшей под собственной тяжестью скирды. Только при ветерке сознание вдруг прояснялось. Вскакивал он, тёр кулаком своё мягкое переносье, чесал под мышками, тянул руку за спину, чтобы достать коготком, также, и до ложбинки на спине… Память у него всегда одинаковой длины, сколько он ни живёт на свете. И – что перед глазами, то и в памяти: луг, небо, стога. Можно даже сказать, что память ему не требуется. Хочешь вспомнить про небо, открой глаза, да и смотри на небо…».
Устоишь ли после этого, чтобы не отложить все дела и продолжить наслаждение – читать о том самом Липенском луге, о котором т впервые слышишь. Вот оно «волшебство».
Следуем дальше – читаем, допустим, выдержку из повести «ЗАПРЕТНЫЙ ХУДОЖНИК»:
«… Если художник только свои фантазии показывает, только себя самого стремится выражать, если человека или облако, которых Господь сотворил такими, какие они есть, художник переиначивает на свой лад, то это значит, что он, как падший ангел, бросает вызов Богу, пытается сотворить собственное мироздание. И это – тяжкий грех. А если художник в красоте человека и во всём, что Господь сотворил, признаёт красоту высшую, единственную, то такой художник Богу угоден. И картины его для человеческой души имеют целебную силу…».
Это уже философия монаха, которой автор придаёт поэтическое звучание.
А вот небольшая выдержка из повести «ПРОХОЖИЙ», которая, по словам Владимира Личутина, «звучит, как притча»:
«… Как трудно, ах, как трудно стерпеть свой покой, если рядом всё куда-то спешит, да спешит! Хоть плачь, хоть кричи, хоть гляди тихо, всё равно оно торопится, летит, свистит, гудит, ревёт, воет, скрежещет, грохочет; кажется уже один только ты не знаешь, что вокруг тебя творится; и, кажется, даже ветер дует уже не потому, что такая ему погода выдана, а потому, что есть у него собственная тайная причина устремляться над всею бескрайней землёю, поднимать пыль, наклонять стволы деревьев, шатать макушки трав. Озираешься по сторонам, думаешь: «Боже мой! Ради чего не стало над всей землёй покоя?!». Но – даже сам себе становишься необъяснимым. Самого себя начинаешь воспринимать, как ночную звезду, пристально глядящую сазу во все стороны, но – ни к чему во всех сторонах не причастную…».
Вряд ли к этой всеобъемлющей мысли требуется комментарий. Не правда ли, почти у каждого из нас с определённого возраста или в какие-то моменты появлялась такая мысль. Однако, вот так, действительно, как притчу, выразить сумел только Николай Дорошенко.
А теперь остановимся не прелюдии к повести «УШЕДШИЕ».
«В ночь на четвёртое октября одна тысяча девятьсот девяносто третьего года Ренат Маратович вроде бы и не спал вовсе, а всего лишь, дочитав сияющие дали Жака Атали, (французский писатель-футуролог – Г.Б.) сначала мрачно размышлял о прочитанном, а затем, не погасив лампу и с опрокинутой на грудь книгой, блуждал в той пустоте, которая вдруг объяла его со всех сторон. И мысли его вокруг этой пустоты обрели такую прозрачность, что он уже не мог их различить. Но – всё-таки он продолжал жить остатками своего упрямо непотухающего сознания…».
Речь в этой повести идёт о драме, которая случилась у нас в конституционный кризис, когда у Белого дома русские, сбитые с толку теми, кто делил власть, на глазах у всего мира убивали друг друга. Эта трагическая драма выражена писателем так, что, читаешь её и чувствуешь, будто звучит в душе или «Возмездие» Александра Блока или реквием Моцарта...
Много можно ещё приводить примеров из произведений Николая Дорошенко, когда слова подобраны и расставлены этим писателем так, что они обладают звучанием магическим или завораживающим настолько, и ты не в силах оторваться от повествования. Но и этого тебе мало –через какой-то отрезок времени ты перечитываешь, открывая для себя, какие-то детали, на которых не акцентировал внимания в процессе предшествующего чтения.
Конечно, и о других аспектах творчества Николая Дорошенко – глубине философской мысли, знании психологии своих персонажей, умении показать, как трудится душа каждого из них в зависимости от обстоятельств…, уже замечательно сказали наши знаковые писатели Сэда Константиновна Вермишева, Владимир Владимирович Личутин, Валентина Валентиновна Ефимовская…
Мне же хотелось сказать о том, что Николай Дорошенко своими произведениями в жанре прозы и ассоциативной публицистики в очередной раз напомнил нам, что «В начале было слово», поэтому оно всевластно в искусстве.
Григорий Блехман с Николаем Ивановым, Николаем Дорошенко и Сергеем Козубенко (Москва, Союз писателей России, 2020г.)
И ещё очень важно сказать, что Николай Иванович вместе со своей женой Еленой Игоревной создали, на мой взгляд, лучший во всех отношениях сайт «Российский писатель», который теперь самоотверженно ведёт Елена Игоревна и который с 2025 года носит имя Николая Дорошенко.
Именно этот сайт объединил многотысячную армию не только писателей и читателей России, но и русскоязычных людей широкого возрастного диапазона во всём мире.
И вот эти благие дела во имя душеполезной Высокой русской литературы принесли Николаю Ивановичу всем очевидное уже сегодня бессмертие.
|
|
