Критики Википедии

Проворный  американский малый Джимми Уэйлс, более известный всему виртуальному миру как Джимбо, - в детстве застенчивый отличник, боявшийся баскетбольного мяча, как чёрт ладана, заядлый любитель компьютерных игр, вот здесь он всех побеждал, со всеми расправлялся,  Джимбо - так и не получивший диплома доктора философии в области финансов в молодости, и при выходе из которой   озарённый идеей создания интернет-энциклопедии под названием Википедия, - этот Джимбо, сдаётся нам, и глазом не моргнул бы, случись у него встреча с  русским крестьянином из сибирского села Палаш Владимиром Панфиловичем Сметаниным, также известным среди сельчан, тех, кто со злыми языками,  как  Без Пяти Минут Герой.

Вряд ли повел бы даже ухом и наш куражистый земледелец. Знакомство с виртуальным миром и его апологетами в планы Сметанина, по крайней мере, ближайшие, никак не входило.

Он и к сотовому-то телефону относился с плохо скрываемым раздражением. Отсутствие зримых, материально обозначенных проводов действовало угнетающе на психику Панфилыча.

Случись же такая встреча…

…- Хай! - улыбаясь всеми пятьюдесятью американскими зубами, наверное, приветствовал бы Панфилыча Джимбо. -  Как дела, Владимир? Всё ол райт? Файн! Ты хочешь спросить, в чём конечная цель сказочно обогатившего меня проекта Википедия? Отвечу. Ни в чём. Одна забава. Тутти-фрутти, как говорят заносчивые итальяшки. Этих любителей макарон и мафии, кстати, у нас много. Я знаю о чём говорю, май фрэнд.

Ухом не повёл, разве, что повёл бы носом своим чутким наш Владимир Панфилович. Потом, быть может, начитанный Панфилыч, срезал бы этого самодовольного янки вовремя вспомнившейся фразой о своей нации американского честного писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда:

- Вот этот писатель Скотт сказал, что вы, американцы, охотнее признаете себя рабами, чем крестьянами, значит, то есть, земледельцами. Почему так, объясните мне, дорогой камрад?

Тут бы этот Джимбо и крякнул, тут Джимбо и присел бы огорошенный и наверняка впервые задумался бы о бесцельности своей жизни, о погоне за химерами виртуального мира…

Но довольно, довольно фантазий, столь неуместных в нашем рассказе о реальном русском землепашце Панфилыче. Хотя про Джимбо мы вспомнили отнюдь не случайно. Про этого «типичного гения электронного века», одного из богатейших людей планеты, поклонника философского направления Алисы Зиновьевны Розенбаум, направления, которое призывало соединить разум с индивидуализмом, а стало быть, родить разумный эгоизм, ведь гораздо это привлекательнее звучит, согласитесь,  мягко «стелила» эмигрировавшая из Советской России в 1921 году Алиса Зиновьевна, чем фраза  «человек человеку волк», так вот, про Джимбо Панфилычу рассказал внук Артём, когда в очередной раз, выслушав рассказ деда о том, как он совсем маленьким, трёх лет ещё не было оказался в здешних сибирских местах.

- Слушай, дед, ты вот всё про судьбоносное решение советского правительства толкуешь в апреле 1940 года, так? - Артём частенько подначивал своего деда, в том числе и выражаясь как записной какой-нибудь политтехнолог. - А я, между прочим, сейчас вот глянул в Википедии, так там об этом ни слова. И апрель сорокового года, как считают американские энциклопедисты, только тем интересен, что Адольф Гитлер провёл молниеносную и блистательную операцию Везерюбунг Зюйд.

Панфилыч в общении с умным, донельзя информированным и не лезущим в карман за словом внуком, часто использовал тактику нарочито равнодушного поведения. Тактика эта состояла в данном случае в том, что Панфилыч общался с Артёмом, слегка отвернувшись в сторону, не глядя, но зорко слушая внука, готовый к отражению словесной агрессии.

Вот и на сей раз он также молниеносно вскинулся:

- Ты, Артемий, не выражайся так. Ёбунг, или как там… Педии …херпедии… Говори по-русски.

- Дед, ты не просекаешь. Я про то, что чихать американцы и прочие хотели на нашу историю. Им глубоко перпендикулярно, что значило, как ты говоришь, для десятков, а может и сотен тысяч людей то решение Сталина.  Википедия, дед, ты только не заморачивайся, – это агитпроп для стада баранов, как, телик, например, - Артём постучал костяшками пальцев по монитору компьютера: Овсянниковский район попался в интернетовские сети ещё три года назад, - потом подошёл к телевизору и также постучал по экрану. - А операция эта Везерюбунг Зюйд была по захвату гитлеровцами Дании и Норвегии.  Дания ладно, а вот Норвегия - это ключ к Северному морю и путь транзита шведской руды. А ещё Норвегия - это нефть. Понятно?

- Ну… Тапереча, канешна… Просветил унучик лапотя-та…  - задурачился и Панфилыч, хотя и почувствовал подступающую к горлу обиду.

Знать он не знает и знать не хочет и на обширнейшем поле, на таком, например, как у Верх-Яминского, не то, что на полянке какой, не присядет он с этим американцем, который в своей энциклопедии и словом не упоминает о том решении Вождя народов.

Мудром, что ни говори, решении.

Это не Холокост - об этом знать не надо

В России Сибирью принято было пугать. И не детей пугать, а взрослых.

Пугали, пусть и беззлобно демократы века девятнадцатого, наподобие великого русского поэта удачливого картёжника-миллионера и просто хорошего, совестливого человека Николая Алексеевича Некрасова: «…Ему судьба готовила путь славный, имя доброе народного заступника, чахотку и Сибирь…». Попугивая, иронизировали по поводу сибирской сторонушки и интеллигенты в конце того же века девятнадцатого:

«- Отчего у вас в Сибири холодно? -  Богу так угодно! - отвечает возница», - так начинал цикл очерков «Из Сибири» всё, и вся понимающий в человеке Антон Павлович Чехов.

Однако, простой люд на все эти страшилки смотрел равнодушно.

- Допьёшься, тварь, дохалкаешься, дофулиганишься, окаянный - в Сибирь ить сошлют! - в сердцах кляла своего непутёвого мужика какая-нибудь глупая баба, кляла где-нибудь в Кинешме или Тамбове. 

Глупость её тотчас мужик и расшифровывал, и во всеуслышание объявлял об этом:

- А что нам Сибирь?! Сибирь, ёшкин кот… Да на морозе лучше пьётся! Поняла, дура?!

Будь мужик пограмотней да будь николашкина водка не такая злая, он бы ещё аргумент от хакасов привёл, что, знаешь ли ты милое и законное моё сокровище, на которое глаза бы мои не смотрели, так как ослепнуть от блеска твоего можно запросто, Сибирь – Сыбы-Йери – переводится как «земля священных елей»?

С началом же века двадцатого Сибирью принято было уже не пугать, а решать, брутально выражаясь, проблему кормёжки. Проблему, которая любила душить костлявой своей рукою, прежде всего, безземельных и малоземельных сограждан Российской империи. А таких было не десятки и даже не сотни тысяч…

Так называемые столыпинские переселенцы как раз и состояли из людей либерально-демократической литературой не запуганных и не испорченных, более того в большинстве своём грамоту если и знавших, то в пределах крючковатой росписи.

Три миллиона подданных из западной, европейской части Российской империи ринулись в начале двадцатого века искать русское Эльдорадо за уральскими горами.

Три миллиона подданных  могуче-безгрешной, с молочными реками и кисельными берегами, такой и только такой представлялась она, Российская империя, в безумные перестроечные годы не менее безумным «лохорухинцам», так условно назовём всех тех, кто  за чистую монету принимал фантазии  успешного при всех режимах режиссёра Лохорухина под названием «Русь-матушка, которую мы профукали» - так и не поймавших на необъятных имперских просторах не то что синюю птицу удачи, просто нормального питания – кормёжки не знавшие с рождения.

Каждый пятый из этих трёх миллионов, как говорится, не солоно хлебавши, спустя некоторое время вернулся в лапотную Россию (в Сибири большинство аборигенов – наглых и хитрых, сильных и трудолюбивых, а без дико-гремучей смеси этих качеств в этой суровой стране было и не прожить, - расхаживали в сапогах, а зимою в пимах, лаптей и вовсе знать не желали, равно, как и грамоты: каждые восемьдесят человек из ста в Сибири дореволюционной не умели писать и читать) и надо полагать, поспособствовал тому, что случилось в 1917 году.

Так закончилась попытка номер один.

Третью масштабную попытку решить продовольственную проблему для своего народонаселения государство, в ту пору, давно уже Советское, предприняло в 1954 году. Началась целинная эпопея.

Об этой попытке говорено много, написано не меньше, в том числе романов и повестей, представителями самого массового вида из искусств сняты замечательные фильмы как документальные, так и художественные, такие, например, как «Иван Бровкин на целине».

А вот попытке номер два совсем уж не повезло со вниманием со стороны тех же литераторов и режиссёров, историков и краеведов. 

А попытка была, да какая, попытка!

В марте 1939 года на восемнадцатом съезде большевиков было принято решение резко увеличить количество сдаваемой государству продукции сельского хозяйства.

Решение приняли по-сталински, не как при Хрущёве, Горбачёве и последующих за «пятнистым» деятелях, то есть не с бухты-барахты. Реализация этого решения обеспечивалась целой системой мер, оформленных совместными постановлениями большевистской партии и советского правительства. Эти постановления касались и мер охраны общественных земель от разбазаривания, и мер по развитию общественного животноводства в колхозах, и изменений в политике заготовок и закупок сельхозпродуктов.

Начиная с урожая следующего, 1940 года, обязательные поставки продуктов растениеводства должны были начисляться с каждого гектара пашни, закреплённой за колхозом.

Таким образом, от площади пашен и лугов зависели обязательные поставки государству сена, молока, яиц, кож. До этого же поставки исчислялись от плана посева различных культур, поголовья колхозного стада и так далее.

Однако это здравое и дальновидное решение не могло быть реализовано в той же Сибири. По простой причине – не хватало рабочих рук в колхозах.

Через два месяца, после восемнадцатого большевистского съезда – в мае 1939 года - было принято постановление «О мерах охраны общественных земель от разбазаривания».

Суть его сводилась к следующему: надо возвратить в общественный фонд земельные участки, переданные колхозникам для личного пользования сверх установленных норм. В постановлении утверждалось, что колхозники, занятые работой на приусадебных участках, уклоняются от участия в общественном труде, что и создаёт искусственную нехватку рабочих рук. В этом же документе говорилось, что активная работа колхозников позволила бы «высвободить значительную часть рабочей силы для промышленности и для переселения в многоземельные районы СССР, где действительно имеется нехватка рабочих рук».

В Сибирь! Там земли много! – читалось между строк.

Первых переселенцев по этой государственной программе в Сибири приняли ещё в 1939 году, но главные потоки людей устремились в Сибирь, причём не только в Западную Сибирь, - хотя этот регион и был основным для переселения, -  весной и летом 1940 года, после того как в апреле этого года ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли решение о переселении части населения в многоземельные районы Советского Союза.

Переселение намечалось грандиозное.

Только в Восточную Сибирь, ту самую, с «дикими степями Забайкалья», предусматривалось переселить в течение двух лет двести шестнадцать тысяч семей.

Семей, заметьте, не человек. А средняя сельская семья, собиравшаяся в Сибирь с Курщины ли, с Орловщины, с Тамбовщины или со Смоленщины, с Могилёвской, Калужской или Харьковских областей, с Чувашии или Мордовии - состояла, как свидетельствуют документы, из пяти с половиной (для статистики это не хохмачество, а точность) человек.

Но всё это - документы, планы, решения и меры для их реализации. Словом, то, что принято называть лишь одной стороной медали. Другую же сторону видел только, а может быть, не только, а лучше и яснее других, страшный и великий правитель Иосиф Сталин.

Переселением многодетных семей из западных областей Советского Союза на Восток, он, этот обожаемый миллионами и миллионами проклинаемый «отец всех народов» и «тиран всех времён», спасал сотни тысяч людей!

Спасал детей – будущее страны, её генофонд. Спасал от столь близкого уже и обещающего небывалую адскость пламени войны. Войны, масштабов потерь которой и не мог даже представить мир, так быстро забывший кровавую бойню 1914-1918 годов.

Кормилица Сибирь

Двухлетний Вовка был пятым, самым младшим ребёнком в семье Сметаниных, которая из Смоленской области из деревни Тюшино, что в Кардымовском районе в мае сорокового года отправилась в далёкую, неведомую Сибирь.

По рассказам матери добирались они долго. Делали несколько остановок: одна и вовсе двухнедельная в Омске. Ехали большим составом, в вагонах, оборудованных в подвижные квартиры.

В пунктах санитарной обработки и горячего питания составы отводили в тупики, и тогда обитатели вагонов шумной и весёлой толпой заполняли вокзалы. Хотя, бывало и не до веселья.

У матери (она бережно собирала домашний архив – не столь частое свойство характера для крестьянки) сохранилась омская газетка с заметкой под названием: «История со счастливым концом». В ней рассказывалось, как совсем маленький мальчик из переселенцев, Вова Сметанин потерялся в вокзальной суете. Каким-то образом Вова оказался на крутом берегу Иртыша. И только бдительность простых работниц пристани помогла избежать трагедии. Мальчика доставили к семье, переселяющейся в Сибирь.

В Омске, вспоминала мать, тогда скопилось много эшелонов, и бараков для размещения семей переселенцев не хватало. Жили эти недели на вокзале, иные, в ожидании отправки на пароходах вынуждены были размещаться таборами со своими вещами прямо на берегу Иртыша и у линии железной дороги под открытым небом. Много было ругани, неразберихи, потом прибыло какое-то высокое начальство в военной форме и всё утихло, успокоилось, эшелоны пошли.

А газету с заметкой принесла мне женщина, с которой ехали, говорит тут про вашего мальчика написано, продолжались воспоминания, а ты, Вовка, шельмец, всегда норовил по-своему поступить, всегда тебя леший куда-то нёс… Матушка завершала свои воспоминания, как правило, нотацией.

Начало же воспоминаний собственных Панфилыч связывал с гаданиями цыганки. Шли бои за Сталинград – и даже в их глухом сибирском селе, что приладилось к Кулундинскому бору – понималось и чувствовалось: как там, на Волге решится, так и будет. Или мы эту вражину Гитлера под зад выпнем, или нам всем крышка. И если «крышка» - тогда и бор, и тайга самая глухая не спасут.

В здешних местах хорошо ещё, очень даже хорошо помнили поведение иноземных супостатов в гражданскую войну. Белополяки и белочехи с русскими и украинскими голодранцами, вознамерившимися раздуть на горе всем буржуям мировой пожар, особо не церемонились, жестокостью, порою, превосходя карателей из отрядов колчаковской армии Анненкова или Кайгородова.

Шли бои за Сталинград.

От отца, ушедшего на фронт осенью сорок первого, уже несколько месяцев не было никаких весточек. Мать плакала и металась, и работа не спасала от мыслей самых чёрных, и однажды, собрав младших – Тоню и Вовку она отправилась в соседнее село, к цыганкам.

- Зачем нас-то взяла, не ближний, чай, свет, как говоришь, до Зябликово ходили, а это ж пять почти километров, да по зиме? - гораздо позднее допытывался у матери Панфилыч.

- Я тогда ничё не соображала своей бестолковкой, да вы с Тонькой ором орали – исть просили. Лёшка с Ванькой, а я вас под мышки, ну а в дороге-то глядишь чем-нибудь вас, оглоедов и отвлечёшь, - мама, Надежда Георгиевна, как могла, оправдывалась.

Дорогу эту вдоль бора Вовка не помнил, зато помнил, как цыганка с большой волосатой бородавкой на подбородке наливала в кружку воды, подносила к глазам матери и шептала зловеще:

- Вон, смотри, паук плавает, видишь? Плавает… значит, будет жив твой… Жди.

Вовка смотрел на бородавку, потом в кружку тянулся своим длинным носом и ему виделся всплывающий паучок. И мать, и сестра Тонька тоже видели паучка – кивали радостно головами.

Мать отдала цыганке свёрток.

Потом, позже, Вовка узнал, что мать расплатилась за гадания отрезом ситца, выданного в конце года за работу в колхозе.

Ещё гораздо позже любознательный Панфилыч навёл справки о своей малой родине. И вот что узнал. В Кардымовском районе, откуда приехали в Сибирь десятки многодетных, подобных Сметаниным семей, было выжжено дотла более 25 деревень, расстреляно и повешено более пятисот мирных жителей, почти семьсот человек угнали на каторгу в Германию. Были разрушены 141 колхоз и 2 совхоза, сожжено 1580 домов, 180 мельниц, 25 школ, 37 колхозных клубов. При отступлении угнано в Германию 5317 лошадей, 5554 головы крупного рогатого скота, около 7000 голов овец, 3050 голов свиней, свыше 24000 голов мелкой птицы.

23 сентября 1943 года Кардымовский район был полностью освобождён от фашистских захватчиков. Одними из первых на территорию района вступили части 88-й стрелковой дивизии. И именно на Смоленщине, и именно при освобождении деревни Ермачки, в четырёх километрах от Кардымово пал смертью храбрых отец - сержант 88-й стрелковой дивизии Панфил Андреевич Сметанин.

Весной этого, проклятого для Сметаниных, и подарившего уже зримую надежду на победу для страны, 1943 года, призвали на фронт старшего брата Сергея. Они, четверо ребятишек, и выжили именно благодаря ему, регулярно присылавшему деньги со своего офицерского аттестата. Сергей, имевший за плечами семилетку, поработавший трактористом, закончил ускоренные лейтенантские курсы в Челябинске.  

Тринадцатилетний, когда остался за старшего в семье, серьёзный, малоразговорчивый Ванька, Тонечка-тростиночка, худышкой так она и осталась всю жизнь, сестрёнка была старше Вовки на три года и Победу встретила десятилетней, Лёшка – её погодок, юркий и шкодливый, росточком меньше всех удавшийся, но к зрелым годам раздавшийся в плечах, ряху наевший да, вот он, длинноносик Вовка.  Вся Сметанинская детвора.

Сердце матери Надежды Георгиевны томилось и гибелью мужа, и страхом за старшего сына Сергея, и болезнями младших детей. Особенно тяжело пришлось младшенькому.

Однажды Вовку захватила жестокая малярийная лихорадка. Уходя на работу, мать укладывала его в цинковую ванночку, укрывала тёплыми тряпками. Опять же, много лет спустя уже взрослому рассказывала она Вовке:

- Веришь, сынок, так тяжко на твои мучения было смотреть, что плетусь с работы, а сама думаю, вот, приду, а он не живой. Спасибо скажу, Бог прибрал… Отмучилось дитё.

Однако Вовку болезнь пощадила. Мальчуган выправился, более того, к концу войны уже лихо управлял быками, возя с поля копны сена. Ездил верхом на лошадях, гикая и понукая их чёрными и твёрдыми, как кремень, пятками. Вместе с Лёшкой воровал предназначавшиеся скотине куски сладко-солёного жмыха.

Помнит, как Ванька выручил, вытащил его, задыхающегося из кучи дерущихся, кусающихся мальчишек на скотском могильнике за селом. Дрались отчаянно они за куски мяса.

Потом подфартило: мать назначили пасти овец, Вовка ей в помощниках. Поддоивали одну из самых дойных овечек – опять же радость! Живы будем, с голоду не помрём. Но, главное, конечно же, что помогли выжить семейству Сметаниных – присылаемые с фронта Сергеем деньги.

Старший сын вернулся с войны в сорок шестом (ещё половил «лесных братьев» в Латвии), вернулся с орденами на груди широкой, жалел в рассказах о службе в разведбате, что не дошёл всего-то тридцать километров – «вот, как от нас до Харитоново, представляешь?» - до Берлина. И не забудет Панфилыч никогда, до самой смерти не забудет, вкуса тех маленьких, очень твёрдых шоколадных плиток, что привёз из армии старший брательник.

Сергей жил с ними совсем немного. Пришло письмо от товарища по разведке – тот был обязан Сергею жизнью: лейтенант Сметанин протащил его раненного на себе через линию фронта и «нейтралку» - звал он Сергея на хорошую, денежную работу. Звал не куда-нибудь, а в город Сочи, откуда был сам родом.

Брат старший уехал, а через некоторое время стал присылать переводами деньги. В письмах же сообщал, что работает водителем. Возит большого сочинского начальника. Жизнь здесь, писал, сытная, народ нарядный и шумный. Спустя ещё некоторое время Сергей написал, что у него есть возможность устроить мальчишек – Лёшку и Вовку -  в суворовское училище. Семнадцатилетний Ванька уже вовсю вкалывал в колхозе.

Лёшку мать отправила, а Вовку в путь дальний пустить побоялась. Последыш, он и есть последыш.

Лёшку одного в училище не приняли, надо было именно двоих, и именно братьев, по тогдашним правилам. Сергей устроил брата в фабрично-заводское училище в Краснодаре, питание хорошее, общежитие, одежда казённая, но добротная. Всё лучше, чем в голодной деревне озорничать. Так, зная Лёшкин характер, и до беды недалеко.

Вовка, тоже отличавшийся непоседливостью и своеволием в поступках, хотя это никак не сказывалось на почтительном, уважительном его отношении к старшим и прежде всего к матери, поначалу обиделся не на шутку. Ах, так! Лёшку в путешествие отправили, а я сиди тут! А я, может, больше Лёшки раз в десять хочу на мир глянуть, хочу в поезде на страну нашу большую и самую красивую в мире посмотреть. Ну, ладно… Ну, хорошо… Вы, от меня ещё дождётесь хоть слова… Всё! Молчу на век!

Однако раскрыть рот ему пришлось да очень скоро пришлось. Через неделю после отъезда братьев в Сочи.

- Мне?! Ботинки?! Мамочка, родная! Любимая моя, мамочка! – Вовка бросился к матери, прижался к ней.

А Надежда Георгиевна, гладя его по ершистой, как всегда, выгоревшей за лето макушке, улыбалась сквозь слёзы. Если бы не оставленные для них деньги от Сергея, то не видеть и Вовке, идущему осенью в пятый класс, первые для него в жизни ботинки. Самые настоящие, со шнурками.

Летом 1950 года брат Сергей опять приехал в деревню проведывать родных и провести отпуск, матери привёз какую-то настойку в бутылочке от ломоты в ногах, ездил в славный город Бинск, куда уехала учиться в «ремеслуху» на швею сестра Тоня, остался доволен увиденным и успокоил матушку: хорошие воспитатели, всё везде в чистоте и в порядке. И, вволю накупавшись в местной мелкой и тёплой речушке, забрал Вовку к себе в не менее славный город Сочи, где, как известно, «тёмные ночи», да живут там те, кто «прикуп знает».

Надежда Георгиевна осталась с сыном Ваней, которому к тому времени доверили новый трактор ХТЗ.

Город обетованный

Иосиф Виссарионович Сталин, так уж повелось с самого начала, с 1937 года, любил бывать в Сочи на государственной, для него построенной даче, осенью.

Что может быть лучше осеннего воздуха? Правильно. Только воздух осенний. Так и любимый его поэт Александр Сергеевич Пушкин считал.

И странно – именно в Сочи, и именно осенью – Сталин всякий раз с трепетом и наслаждением перечитывал его.

… Лишь там над царскою главой
Народов не легло страданье,
Где крепко с Вольностью святой
Законов мощных сочетанье;
Где всем простерт их твердый щит,
Где сжатый верными руками
Граждан над равными главами
Их меч без выбора скользит…

То вспоминались свои строчки. Например, эти, написанные в молодости и посвящённые грузинскому поэту и этнографу Рафаэлу Эристави – автору стихов о жизни грузинских крестьян.  Стихотворение это было опубликовано в книге «Грузинская хрестоматия или сборник лучших образцов грузинской словесности», вышедшей в Тифлисе в 1907 году, а поэт Пастернак, с его согласия, конечно, включил это стихотворение в антологию современной советской поэзии.

Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слез,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.

Когда, отчизной вдохновленный,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюбленный,
Ей посвящал свои мечты.

После того, как было принято решение построить дачу для Генерального секретаря Всероссийской Коммунистической Партии большевиков (прежде всего благодаря другу ситному Клименту – он здешние места давно уже распознал и был уже пять лет как построен санаторий имени Ворошилова), лучшие геологи и климатологи Советского Союза прибыли сюда, в Сочи, чтобы найти самое благоприятное место на курорте.

И место было найдено. Место, где соединялись три потока воздуха: с гор, с моря и от хвойного леса. Отсюда был замечательный вид на море, которое плескалось внизу, совсем рядом. Купаться он не любил, плавал совсем неважно, но любил смотреть, особенно в вечерние часы, на морскую необъятность.

Дача в архитектурном отношении мало чем отличалась от типичных сочинских пансионатов и домов отдыха, разве что не было на её территории ни одного фонтана. Вождь посчитал это излишним – пустая трата денег. Да и зачем? – море в полусотне метров.

Помимо Сталина – так повелось ещё до войны, а после и вовсе стало едва ли не обязательным ритуалом – в Сочи отдыхали его ближайшие соратники, распознавшие прелесть этих мест и политические лидеры коммунистических и рабочих партий других стран.

Город солнца… Город тепла…

Горные отроги Главного Кавказского хребта надёжно укрывают Сочи от холодных северных ветров и купаться в Чёрном, - в самом синем и ласковом море в мире – можно с апреля по ноябрь. А сибирскому мальчишке и вовсе едва ли не круглый год.

Чуткий и длинный Вовкин нос попервости ошалел от густоты и насыщенности южных запахов. Чего стоил только нежный и тёплый запах мглисто-зелёных магнолий!

Вообще, город просто утопал в зелени. Казалось, что он весь состоит из парков и скверов. Брат Сергей сводил Вовку в Ботанический сад, и тамошний старичок-экскурсовод в смешных очочках без дужек, цепляй на нос и всё – рассказал, что в Сочи и только в Сочи можно встретить сразу более трёх тысяч видов и форм растений. Субтропики, одним словом.

Суб-тро-пики… Вовке нравилось разлагать это слово: всё здесь намешано – и суп, и казацкое оружье пики, и перекатывающееся во рту, не менее грозное, чем пугачёвско-разинские «пики», «тро».

Приехали они с Сергеем в Сочи в самом начале августа. И весь этот месяц по три часа в день с Вовкой занималась по русскому языку, математике, географии, истории и особенно по немецкому языку, жена Сергея – Ольга. Она была учительницей, как раз по немецкому, в котором Вовка был, как он сам выражался, «ни бэ, ни мэ, ни кукареку».

Он и по другим предметам не мог похвастаться выдающимися успехами. Хотя всё схватывал на лету, если, случалось, вёл себя на уроке спокойно, внимательно слушал учителя, то хорошая отметка ему была гарантирована. Память у Вовки была цепкая.

Сергей объявил, что учиться Вовка будет в школе самой известной в городе. Школе номер девять. Все называли школу Корчагинской, потому как она носила имя великого пролетарского писателя Николая Островского, автора знаменитой книги о Павке Корчагине «Как закалялась сталь».

Когда они с братом приходили устраиваться, Сергей, по обыкновению, тщательно выбритый, пахнущий одеколоном «Шипр», с причёской «полубокс», был в костюме с орденской планкой и женщина, принимавшая Вовкины документы, посматривала на планку уважительно.

Сдав документы, они вышли на крыльцо и увидели, что в школьном дворе происходит построение нескольких десятков мальчишек лет четырнадцати-пятнадцати. Все они были одеты, несмотря на знойное уже утром солнце, в тёмно-синие курточки с жёлтой буквой «К» на погонах.

Вышедшая вслед за ними на крыльцо женщина-завуч с гордостью произнесла:

- Наши корчагинцы. Сейчас задание от командира получат и на работу. В центральный парк кустарники подстригать, деревья подбеливать, урны. Работы много. Старшеклассники на ремонте дорог помогают. Одни благодарности за них получаем, - она протянула руку Сергею, потом повернулась к Вовке. - Ну, что до 1 сентября, сибиряк Володя Сметанин?

Сергей с женой Ольгой (детей пока они не заводили) жили в трёхэтажном доме на Советской улице, почти в центре города, в большой комнате в коммунальной квартире из пяти семей.

Жильцы квартиры номер двенадцать, по крайней мере, главы семей, были наподобие Сергея, людьми на должностях ответственных и государственных, людьми занятыми, курортной неге не подверженные, к скандалам не склонные, наоборот, производили впечатление людей вежливых и обходительных, хотя и немногословных.

Вовке отгородили угол у окна с кроватью, со столиком письменным и настольной лампой. Только учись.

Жена Сергея Ольга – красивая, высокая, с большими серыми глазами на чернобровом лице, - была требовательна, сам Сергей тоже сразу дал понять, что он сторонник жёсткой дисциплины.

А ещё брат сообщил в один из первых дней, когда Вовка надулся и заартачился было на Ольгины требования, торжественно и твёрдо сообщил, что:

- Заруби на своём длинном носу, Володька, отец очень хотел, чтобы кто-то из нас получил высшее образование, в люди выбился, вот на тебя вся надежда. Учись, не волынь. Всё понятно?

- Понял, чай, не дурак, - буркнул недовольно, уставившись в пол, младший брат и тут же получил короткую, но увесистую затрещину.

- Смотри в глаза, когда отвечаешь. Прячут взгляд только те, кто способен выстрелить в спину, - Сергей смотрел на Вовку холодно и пронзительно, и тому пришлось напрячь всю свою волю, чтобы ответить старшему брату прямым и смелым взглядом.

В общем, Вовке пришлось несладко.

Зубрил этот ставший и вовсе ненавистным немецкий, писал диктанты, делая кучу ошибок, чуть лучше давалась история с географией, зато не было ему равных в декламировании стихотворений, которые он запоминал наизусть со второй читки. Эту способность за собой, Вовка замечал ещё в Сибири, а тут она, способность эта, расцвела пышным цветом.

В 5 «А» классе, он на удивление быстро завоевал уважение. Сначала умением и бесстрашием в драке, хотя драка была так, пустяковая, не сравнить с деревенскими махаловками, да к тому же её быстро пресёк проходивший мимо рослый семиклассник Виталя Севастьянов – краса и гордость школы. Ах, разве забудешь встречу с ним - легендарным космонавтов! Встречу пятиминутную, встречу в Москве, когда увидел его в дни двадцать шестого съезда КПСС, делегатом которого был избран, осмелился, подошёл, руку пожал, сказал, что учился в одной школе, и что более всего удивило, когда разговаривали: удивительная искренность и простота этого человека. Затем уважение приросло россказнями про диковинный сибирский край, где морозы за пятьдесят, в реках водятся пудовые рыбины, а в лесах бродят в обнимку медведи с лосями.

Привирал он на ходу, слегка, с ленцой поначалу, затем всё увлекаясь и увлекаясь по ходу историй.

Одноклассники ему верили, хотя иногда некоторые не выдерживали и пытались оборвать на полуслове:

- Ну, ты, Сметана, и загнул! Ври больше!

Тут, главное, было показать всем видом невозмутимость и спокойствие и, не обращая внимания продолжить, не меняя интонации и не убыстряя ритма, повествование.

В конце октября, когда Вовка заполучил первую хорошую отметку по «дойчешпрехе», случилось событие, запомнившееся ему на всю жизнь.

Но сначала был синяк.

Синяк за спасителя Сталина

В один из дней Вовка, возвращаясь из магазина, засмотрелся на кортеж чёрных легковых автомобилей, выруливающих с Кузнечного переулка и следующих не быстро, но и не медленно по Советской улице.

Постовой милиционер в белоснежном кителе и синей фуражке на перекрёстке, вытянувшись в струнку, отдавал честь проезжающим.

По всему выходило, что в одной из машин должен был ехать Сталин.

Такой Вовкин вывод основывался на услышанных разговорах взрослых: если пара, а то и одна непростая машина, то либо Ворошилов, либо Молотов разъезжают, либо ещё кто помельче рангом, если же машин больше – значит едет Сталин со свитой.

Сначала Вовка остановился, и рот его непроизвольно открылся. Потом Вовка пошёл, потом ускорил шаг, потом побежал, не отрываясь взглядом от кавалькады… В этой машине?.. А может быть в этой?.. Нет! Наверняка, вот, в этом, сверкающем чёрным лаком и хромированным радиатором «ЗИС-110» … Да, точно, вон, вон! - за стёклами мелькнул, знакомый всем облик…

Ба-бах!

Любознательное лицо пятиклассника сочинской школы имени Николая Островского Володи Сметанина и дюралюминиевый фонарный столб, изготовленный несколько лет назад на металлическом заводе имени Никиты Изотова в городе Кременчуге - сошлись в неравном поединке.

Лицо пятиклассника уже через десяток минут украшал здоровенный синяк, начинавшийся шишкой на лбу и продолжающийся лиловым пятном под левым, слегка прикрывшимся глазом.

Фонарный столб продолжал невозмутимо лицезреть с высоты своего роста на ближайшие виды улицы Советской.

Вовка готов был взвыть от обиды и досады, когда рассматривал свою красочную физиономию в зеркале. С такой рожей, пожалуй, засунут его куда-нибудь в самые задние ряды, за спины здоровенных старшеклассников и аля-улю, какое уж тут стихотворение. А может и вовсе не пустят на торжественную линейку… Эх, ты, Алёша-калоша!

Жестокая самокритика была оправданной. 

Уже послезавтра, на торжественное мероприятие, посвящённое Дню комсомола, в школу имени Николая Островского должен был приехать сам Иосиф Виссарионович Сталин.

И Вовкин класс, уже две недели как, после уроков, репетировал короткое, но громкоголосо-яркое стихотворное приветствие главному человеку страны Советов. Сам Вовка должен был произнести последнюю строфу из приветственного стихотворения Анны Ахматовой «И Вождь орлиными очами».

Это стихотворение вместе с её другим под названием «21 декабря 1949 года» было опубликовано в четырнадцатом номере журнала «Огонёк» в этом 1950 году и было посвящено отмеченному в минувшем декабре юбилею Сталина.

Классная руководительница Лола Игнатьевна, увидев на следующий день Вовку, всплеснула руками и даром, что не запричитала: Вовка не только читал строчки стихотворные в самом финале приветствия, но ещё и должен был вместе с Леночкой Адуевой (из «девчачьего» класса – продолжалось уже какой год раздельное школьное обучение) поднести Вождю цветы.

Всё выверено и расписано, вплоть до секунд и количества шагов.

Во всём должен быть порядок, как был, есть и будет этот порядок в государственном механизме лучшей страны в мире, страны сломившей хребет чудовищному фашистскому зверю, страны восстающей на глазах из руин и пепелищ, страны, где «…так вольно дышит человек».

Шишка на лбу, моментально вскочившая через день, почти разгладилась. Сложнее было с синяком. 

Утром ранним 29 октября зеркало донесло: к грозной лиловости добавилась нежная фиолетовость.

Сначала Ольга под ироничным взглядом Сергея тщательно, но без особых успехов пыталась запудрить синяк, затем в укромном уголке школы Лола Игнатьевна колдовала над ним трясущимися руками, используя то же банальное мимикрирующее средство: пудру…

Н-да…

Мальчик был на загляденье.

Мальчик был замечательный. В том смысле, что замечался в любой толпе.

На раскатистом лбу его, ниже вечно прилипшей чёлочки, было пятно увядшей кожи, на длинном носу, в направлении от переносицы к острому кончику, - царапина (эта незначительность, это сущий пустяк, товарищи, по сравнению с остальными результатами схватки с кременчугским дюралюминием), наконец, собственно, синяк. Пудра к лиловатости и фиолетовости добавила розовость.  А ещё синяк несколько распростёрся к уху…

…Вовка стоял совершенно измученный счастьем.

Только что ОН, попрощавшись с учащимися и учителями школы, пожелав им хорошего прилежания и примерного поведения, уехал. Что-то говорил им, стоящим в стройных шеренгах, директор школы Пётр Сергеевич, но какое это сейчас имело значение…

ОН, великий Сталин, похлопал Вовку по плечу и сказал ему с мягким акцентом:

- Харашо чьитал! - и подмигнул, указывая на заретушированный фингал. – Пуст не лэезут, да?

Вовка только успел сглотнуть ком в горле и кивнуть: да, пусть не лезут, пусть только попробуют, товарищ Сталин!

Вождь был среднего роста, выше его были только двое охранников. Директор школы, к примеру, был ниже Сталина на целую голову…

…Много-много позже, в окаянно-перестроечные уже времена, когда навесили на Сталина всех собак, по ветхозаветному правилу нашли в нём козла отпущения, попалась Панфилычу на глаза в одной газетке статья под названием «Все тираны – карлики».  И говорилась там, промежду прочим, что рост злобного карлика Сталина был всего-то 162 сантиметра. Но и этого мало.  И тут же в этой же статейке приводились данные какого-то Григория Климова, который и вовсе давал Сталину роста в 155 сантиметров.

Вот, пакостники, выругался тогда Панфилыч.

Ну не был Сталин маленького роста, не был. Помню же я, помню, среднего роста, метр семьдесят пять, примерно, ну! И в туфлях он был, в светлом костюме, тепло ещё тогда было в Сочи, а не в сапогах с десятисантиметровыми каблуками, как опять же эти гадёныши врут, что он в сапогах только и расхаживал, спал даже в них… Эх!..

Понятно было Панфилычу, что много обиженных на Сталина, много…

Но, нам то, нам то, что делать? – спрашивал сам себя.

Тем, кого Сталин не просто не обидел ничем, спас кого самым натуральным образом.

Да! Спас! На времени крови, но спас!

Куда нас-то деть с нашей памятью? А? Скажите…

Кипятился, расхаживал из угла в угол, бормотал проклятия этим вмиг перекрасившимся, вона их сколько! – в нашем совхозе посмотри только – всё начальство о застое сначала вместе с газетами заговорило, при Брежневе-то, оказывается, мы только тем и занимались, что «нефтяные» деньги проедали, хлеб за границей закупали и ни хрена сами и не делали… Так, вот! Всех в одну кучу! Потом вместе с телевизором о злодействе коммунистов во главе со Сталиным заверещали… Так вы ж сами коммунисты-начальнички! Вы же меня гнобили, когда на собраниях ваших бесконечных пытался правду говорить о недостатках там, о воровстве… Не занимайся демагогией, не очерняй нашу социалистическую действительность, слишком ты после съезда высоко вознёсся, делегат! – так обычно его одёргивали те, кто сейчас вприпрыжку за охреневшим совсем временем бежал.

В таком взвинченном состоянии его жена и застала, придя из школы.

Как могла успокоила, а через пару дней принесла Любовь Геннадьевна книжку одного английского историка.

А в ней фото Сталина: в анфас, в профиль, и, что самое важное – в полный рост. А полного роста в нём, как показывал ростомер, на фоне которого Сталин и был сфотографирован, полный рост, стало быть, 174 сантиметра.

Ага! И все эти фотографии молодого ещё Иосифа Джугашвили сделаны царской охранкой, в очередной раз революционера Кобу арестовавшей…

… Густые, несмотря на возраст, волосы Сталина были темны и сильно тронуты уже сединой. От седоватых же усов пахло табаком. Глаза карие, совсем не колючие. Усталые – да. Мудрые - да. И как всякие карие глаза – красиво-обволакивающие.

А когда подмигнул он Вовке насчёт синяка искорками золотистыми, глаза его озарились…
Всё-таки, нельзя было, дорогие мои взрослые, не улыбнуться над русским мальчуганом так бойко, лихо даже, - а будь, что будет! – как же это по-русски! И как по-грузински это! - прочитавшим заключительную строфу льстивого стихотворения этой «ташкентской монахини» Ахматовой.

… И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!

Да она, настоящий поэт Аннушка Горенко, но из тех, кто уже на следующий день после его смерти раскудахтается о тиране и деспоте… И сколько их будет таких раскудахтавшихся, но не способных, не то что золотые, простые яйца нести… Но ведь оставили в живых её сына, хотя статья была серьёзнейшая. Да и вся любовь ахматовская к Лёвушке, говорят, способному молодому учёному – любовь напускная, любовь фальшиво-надрывная, как и многое в её творчестве.  Ну, а это стихотворение?.. Хорошее, хорошее стихотворение…

Он, феноменальная его память вновь не подвела, прочитал, бормоча с паузами, стихотворение Анны Ахматовой, посвящённое ему, глядя на море, вспоминая сегодняшний ушедший день, на юге он просыпался рано и рано ложился, читал, слегка раскачиваясь от внутреннего ритма:

И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.

И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.

Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.

Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.

И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!

Домой!

К концу учебного года у Вовки в ведомости вышли сплошь хорошие оценки, даже две отличные имелись – по истории и географии. А ещё – похвальная грамота за активное участие в школьной художественной самодеятельности, а также театральный приз - статуэтка барабанщика, вручённая ему за «правдивое воплощение образа юного партизана в школьном спектакле «В боях за Родину».

Покатился второй его сочинский год… и тут, вдруг, накатила на Вовку тоска зелёная по родине, прежде всего, конечно, по мамке. Четырнадцать годков скоро отроку, а ночами, случалось, и слёзы лил на подушку, как девчонка какая-нибудь, как та же Леночка Адуева, вместе с которой цветы Сталину вручал, чего уж греха таить, вздыхал он по этой смуглой красавице, но, вот, Леночка вздыхала   по старшекласснику Виталию Севастьянову.

Крепился, крепился Вовка, да не выдержал.

Однажды, декабрь уж был на носу, тайком собрал вещички и на вокзал…

С поезда ссадили на первой станции, вызвали брата Сергея, и тот, уже дома, крепко с беглецом поговорил. А в середине февраля зацвели мимозы, термометры показывали двадцать градусов тепла, смуглая красавица капризно фыркнула в ответ на внезапное Вовкино признание – в ошалевшей его головёнке осталась одна только мысль: «Домой! К мамке! Она меня одна поймёт…»

Ошалелость эта, между тем, не помешала ему подготовиться к побегу более тщательно и трезво.

Можно сказать, Вовка разработал стратегический план.

Седьмого марта выиграл в «чику» восемь рублей мелочи, купил сахару в дорогу, набил им карманы.

Восьмого марта, сказавшись приглашённым в гости… да, именно, к Леночке Адуевой, пусть она первая узнает, когда всполошатся и начнут искать, пусть узнает на какие поступки способно любящее и страдающее сердце, - ушёл за город и у тоннеля, где поезда притормаживают и идут очень тихо, зацепился за последний вагон, потом залез на крышу…

Так «зайцем», запивая хлебушек сладким кипятком на станциях до Сибири и добрался.

А здесь холод собачий, всё уставшее, и злое, и серое от длинной зимы…

А там, в Сочах – жизнь… плещется морская волна…

Там Леночка Адуева…

Эх, эх…

Но не возвращаться же – поезд к Бинску подъезжал.

Сестра Тоня работала уже в ремесленном училище, преподавала предмет под названием «кройка и вышивка». Увидев чёрного от паровозного дыма, оголодавшего до волчьего блеска в запавших глазах, братца, метнулась на почту: успокоить брата Сергея, нашёлся беглец.

Пока был неделю у Тони, от Сергея был получен ответ: «Маменькину сынку передай тире ремень у меня офицерский запятая тяжёлый точка».

Мамка встретила рёвом с причитаниями, Ванька по-мужски обнял и тиснул крепко. Мамка не отходила от младшенького весь день – с работы отпросилась, неслыханное дело, - всё Вовку ощупывала, гладила, не верила, что вернулся из такой дальней чужбины. Ванька хвастался трудоднями и всё втолковывал про преимущества ХТЗ над другими тракторами.

На следующий день Надежда Георгиевна повела сына на ферму устраиваться на работу – с учебой решили повременить.

А осенью, натешившись домашней жизнью, вновь поманил его стрелецкий бродяжий дух.

Узнав из газеты о наборе в Михайловское ремесленное училище, поехал Вовка Сметанин за две сотни километров от дома, поступил в училище, в группу готовящую слесарей по ремонту тракторов и автомобилей – новые друзья, новые впечатления, разговоры о близкой уже самостоятельной жизни.

Край магнолий, февральские запахи мимозы, ослепительное солнце, синее тёплое море, встреча со Сталиным, Леночка Адуева… всё реже вспоминались, всё туманнее были эти воспоминания.

Комментариев:

Вверх

Вверх