| |
Моя молитва чередуется с тревогой
Под сводами, где ладан дополняет миг
Медовой нотой луговых соцветий Дона,
Где роспись древних стен застенчиво таит
И чистоту слезы, и праведное слово,
Металась девой с забинтованной душой,
В провале памяти, где нет ни дна, ни края,
Но божий ангел словно с неба снизошёл,
И я огонь церковным свечкам раздавая,
Прониклась к рыцарю на белом скакуне
Невольным трепетом и оторопи шквалом.
Я проживала вереницы ясных дней.
Ночей холодных вереницы проживала.
А он, копьём пронзая пагубное зло,
Внушал мне силы и надежды быть прощённой.
И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,
Когда я не дышала, стоя у иконы.
Я — мать отеческих сынов в плену врага,
Я — мать калек и мёртвых, вы меня простите,
Я — мать артиллериста и штурмовика,
Георгия Победоносца о защите
Прошу, какой бы запоздалой ни была…
Моя молитва чередуется с тревогой.
Звонарь задаст минорный тон колоколам,
И город материнским сердцем тоже вздрогнет.
***
У меня — славянское имя, славянские корни, славянский щит.
Берегиня земли материнской безликим лицом на восток стоит
На дубовом столе, где есть место зажжённым свечам и узлу теней.
Освящённый алтарь Берегини моей отражает ненастный день.
Золотое зерно обронил зрелый колос к подолу её одежд.
А она держит дом на руках золотым сундуком полным спелых лет.
И родная она мне, и близкая, словно праматерь моим сынам.
Без лица и без имени, я же — сердцем способна её узнать.
Берегиня меня силой рода поила, когда я была слаба.
Оживали на гипсовом платье деревья, звенела росой трава,
И подсолнух тянулся на пламя, когда опускались запястья вниз,
Созревала пшеница, и птицы над русской избой поднимались ввысь.
Я всё помню. Где солнце встаёт, где садится за вышитый рыжим склон,
Колокольчики в поле, и речку за лесом, и сотни живых имён…
И становится тише и проще, и детским покоем пронизан миг.
Я в славянское сердце готова лучи восходящих надежд впустить.
Берегиня земли материнской со мной говорит в самый трудный час.
У неё соловьи на косынке поют, а в осеннем саду молчат,
Ноябрями дождливыми смоет, как листья, тревоги и боль потерь,
Так моя Берегиня хранит и спасает славянских своих детей.
Монахиня
Не подлежит сомнению печаль твоей души
И музыкальность приглушенной лампами молитвы.
По вечерам ты память, словно угли, ворошишь,
И тёплые носки вязать для рядовых привыкла,
Вплетая веру в чудо и надежду с лицевой,
Вплетая веру в хрупкий мир и в лучшее с изнанки,
Ты словно снизошедшая блаженная с икон,
И спицы — крест, и слово — щит, и кот на кресле — ангел.
Твой день полнее всякого наполненного дня
Огнём свечей и чередой семи церковных таинств.
Осенний Углич кружевами чёрными объят,
И серебро луны на монастырских стенах тает,
А ты с бессонницей сдружилась, так тому и быть,
Твоей молитвой солнце опалит хрустальный иней,
Солдат с осколком в голове останется в живых,
А мёртвые тела укроет снег на поле минном.
Твоей молитвой рано или поздно стихнет бой
В последний раз, и больше никогда не повторится
Ни штурм руин, ни оборона мирных городов,
И даже перестанут биться друг о друга спицы,
Когда не будет надобности в вязаных носках,
Когда твоя молитва станет грешному нужнее…
Пока рассвет не постучался в окна, ляг поспать,
Сестра моя — монахиня, сестра — святая дева.
Славянский оберег
Нет в мире ничего сильнее одолень-травы, —
Славянская проматерь явно знала толк в защите,
И розовые лотосы в узорах круговых
На византийском шелке вышивала тонкой нитью.
И на растущий каравай луны плела венок,
И опускались ангелы по зову сердца к дому,
Где тлел на старо-русском алтаре живой огонь,
И становилось сильным неуверенное слово.
Тонули в синем небе отголоски жгучих фраз,
Когда и стар, и млад водил не коловод, так пляски,
И горе обходило стороной, и жизнь неслась
Потоком бездны, а быть может, просто женским счастьем…
Я тоже вышью для тебя славянский оберег.
В нём будет круг сакральных лепестков и тайны неба,
И ангелы, как на ладонях невесомый снег,
И одолень похожая на старые деревья.
И может быть, тогда ты разглядишь в себе черты
Наследницы славянского фольклора и традиций…
И там, где человеку будет не дано пройти,
Перелетишь напуганной размахом крыльев птицей.
Благовестница
Я — сон. Я — состояние покоя у воды,
Когда луной разлитый свет не знает края тайны.
Я — тонкое касание натянутой струны
И робкий звук податливой твоей молитве арфы.
Мой замок из небесных облаков — посконный холст,
А крылья — два мазка широкой кистью по лопаткам.
Я — благовестница. Я — музыкальный рокот волн
На зимнем берегу в алмазных снежных пятнах.
В меня не верят. Или верят, будто в чудеса.
А я играю в звёздной башне то метель, то вьюгу.
И снег в далёких городах ложится на дома,
Невидимый мороз идёт по замкнутому кругу,
Идут часы, за ночью ночь, Сочельник, Рождество,
Идут апостолы занять врата иконостасов,
А я серебряной мелодией в твоё окно
Не смею, словно снегом, еле слышно постучаться.
Этюды распадаются на отголоски дней —
Такой меланхоличный ангел стал твоей защитой.
Не думай ни о чём плохом и чистым сердцем верь,
Хорошее в твоей судьбе вот-вот должно случиться.
Хранительница тишины и силы
Что может быть милее черепахи и её метлы,
Похожей на букет лаванды с поля золотого
Времён, когда не верили в Христа и свечи жгли
У алтаря с тотемами Ярила и Сварога.
Ты, окунаясь в прошлое, не ведаешь хандры
По дому, где душе твоей, казалось бы, не место,
Но любо-дорого смотреть в глаза и просто быть
От мира отрешённой Ладой в тишине воскресной,
И черпать силы рода в родниках её глазниц,
Читать по тайным знакам всё, чему дано свершиться.
Она умеет слушать. Выметать беду. Хранить
Твоей большой любви к земному малую частицу.
Зарёй славянского рассвета панцирь обожгло.
Один чудак всем смертным приоткрыл завесу тайны.
Ты можешь в ней почувствовать искомое тепло,
Она в тебе — ментальной связи океан бескрайний.
Фигурка черепахи не умеет говорить,
Но ты воссоздаёшь из впечатлений женский голос,
И над тобой слова сплетаются в надёжный щит
От кармы, что на тысячи созвездий раскололась.
Ничего в костылях, сын, постыдного нет
Он бы с томной улыбкой вернулся домой
На рассвете январского дня,
Белым снегом смывая с солдатских сапог
Покорённых опорников прах.
На обеих ногах он бы встал у крыльца,
Где морозом увенчан покой,
Где отцовская яблоня братьев сердца
Силой лечит своей колдовской.
Но пожухлой листвой фронтовые сады
Облетают в безрадостный час,
И глаза, как дождливая осень, черны,
И костыль в ветошь листьев увяз.
Покалеченный штурмом один на один
С утомлённостью бьётся солдат.
Он готов научиться ходить без ноги,
Но не может с собой совладать.
Осень словно ещё один замкнутый круг
Страшных мыслей о тех, кого нет,
Чей не вечный огонь слишком рано потух,
А ему бы гореть и гореть,
И судьбой бы назвать безутешный итог,
И забыть, как снаряды свистят,
Как ложатся на землю солдаты без ног,
Как отводят испуганный взгляд.
Затихают в родном палисаде шаги,
И срываются с листьев слова
Заклинаний на мирную жизнь, вопреки
Той беде, что приносит война.
Разливается яблоня памятью лет,
И отец говорит, как живой:
«Ничего в костылях, сын, постыдного нет.
Даже если и стыдно порой».
Русский север
О маяках и метелях тебе расскажу за чаем.
Сможешь со мной покорить и Кронштадт, и хребты Сибири.
Я сувенир. Я подарок на память. Я просто чашка.
Только со мной на Россию ты взглянешь не просто шире.
Я уведу будто в сказочный сон на фрегате «Кастор»
В дали Балтийского моря под эхо молитвы Ноя,
Я покажу тебе форт с кораблями в медовый август,
Небо в янтарном меду облаков покажу родное.
Крейсеры бросят стремглав якоря у земель Аляски.
Ты горностаем сойдёшь на укрытый цветами берег.
В русской Америке так же, как в Пензе, светло и ясно
В час, когда солнце, садясь, виноградные лозы греет.
Ты легендарным Загоскиным встретишь плато и бездны.
Вышьет луна Алеутским вулканам кафтаны гладью.
Над серебристым Архангельском станет кометам тесно.
Питер окутает снег, на ореховый спас не глядя…
Всё это будет, и пусть я с фарфоровым сердцем чашка,
Пусть от горячего чая Великой Россией брежу…
В отпуск таким работягам, как ты, нужно ездить чаще.
Помни, что равных не знает себе только русский север.
Мазками тонкой кисти
Его деревья говорят все, как один,
О русском небе, русском поле, духе русском
Так убедительно и честно, что с картин
Исходит больше, чем феерия искусства.
Неважно, маслом прорисован ли закат,
Дубов густые тени филигранью синей
Ложатся в снег, на стены храма, и дрожат,
Тоскуя по опавшим листьям и России.
Художник, одарённый Богом, пишет грусть
По снежным зимам, жилистым дубам у речки,
Обласкан Сербией, но помнит наизусть
Как летом соловей в родном краю щебечет.
И что ни храм с его холста, бросает в дрожь,
И что ни юбка, то до пят зимой и летом.
От истинной глубинки глаз не отведёшь.
Она во всей красе художником воспета.
Им славен труд людской, их руки и сердца,
Их вера в Бога, простота дубов тенистых.
Так отражал Россию в зеркале холста
Колесников Степан мазками тонкой кисти.
И что ни полотно — к родным краям любовь.
Им Николай второй высоко восхищался,
Не потому, что тени как живые у дубов,
А потому что Родина духовна и прекрасна.
______________________
*Степан Фёдорович Колесников (11 июля 1879, Адрианополь — 1955, Белград) — русский живописец, один из участников общества «Община художников». |
Я тебя излечу, мой храм
Неприветливый край земли с шалашами из шкур ягнят,
Свет пытался тебя вскормить молоком ясных дней, но зря.
Там, где вечная тень хребта, где тимьян одурманил птиц,
У подножья горы волшба расползлась и туман повис.
Пало племя твоих сынов, как отары больных овец.
Я ж вернулась туда, где дом под покровом беды исчез.
Ноги помнят песок и соль, прах, развеянный на ветру.
Я тебя поперёк и вдоль, будто палубу, обойду.
На лианах, как флаги, сны выгорают от тёмных чар.
Что ни шаг, то сильней слышны скал обрывистых голоса.
Не пытайся меня спугнуть переливами горных рек.
Я осилю идущей путь, я летящей взлечу наверх.
Воет волком на звёзды стог из соломы былых времён.
В разлитой темноте никто хлеб ацтеков не жнёт давно.
Я тебя излечу, мой храм, изгоню будто беса хворь…
И в обиду гостям не дам, от которых исходит зло.
За порталом из шторма в рай были тучи и капал дождь.
Мой корабль, как кость застрял в горле птицы, не протолкнёшь.
Я вернулась, земля, прости, что так поздно, но как смогла…
На вершине твоей горы будет снова гореть маяк.
И торговцы вернутся в порт, и волшба обернётся в снег…
Даже там, где тимьян цветёт и рассеянный луч померк,
Птицы станут, как прежде, вить на деревьях гнездо к гнезду.
А я буду тебя любить… Хотя, нет, я и так люблю!
Детище Петра
В ожерелье мест, где дворцовый храм
достаёт до звёзд,
Петербург — брильянт в золоте оправ
и холодный лоск
утренней зари в зеркалах Невы,
в мачтах кораблей.
Петербург как сон, где застыли львы
у ступеней вверх.
Он волнует ум беспокойством волн
финских берегов,
трелью соловья, золотой луной…
Если нет — враньё!
Здесь стихами льёт самоцветный дождь
на бульварный лист
нежность и порок, холод и тепло,
и уносит ввысь.
Крепостной острог, древний равелин
— детище Петра…
Галерейный ряд вековых картин
продолжает звать
городских гостей в царский Эрмитаж,
что ни новый день,
и на зов прийти, до мурашек прям,
хочется и мне.
Чтоб на Невском ночь, будто шаль, легла
на покатость плеч.
Чтобы яркий свет медных фонарей
смог меня обжечь
эйфорией чувств, поглотить лучом,
ввергнуть в снежный ком…
Чтобы Петербург мы с тобой вдвоём
обошли пешком!
Гипноз не волшебство
Гипноз не волшебство, гипноз — твои глаза
И бархатным ручьём скользящий взгляд по коже,
Когда на небе звёздный пазл ещё не сложен,
А не зажечь на кухне свет уже нельзя.
Цветочный чай обижен, что его не пьют,
Остыл как поздний август за москитной сеткой.
А на губах пожаром ласковым и терпким
Твой поцелуй находит чаемый приют.
Мгновений нити спутаны порывом рук
К покровам, в коих чувства словно волны бьются.
Мой океан твоим стучит и умолкает пульсом,
Мурашки верх над безмятежностью берут.
На грани осени малиновый закат
Безмолвно гладит против шерсти спины крышам.
Гипноз не волшебство, гипноз — без слов услышать
Всё то, о чём в кино красиво говорят.
Вековыми песками Кафы
На сапфировом побережье
август
дышит закатным небом,
сквозь разлитое в море солнце
поднимает с мечтами
невод.
Мне вернуться назад бы
в полдень,
под сонливую тень навеса,
отрекаться,
как от престола,
от написанной зноем пьесы
по ролям,
на двоих,
с рефреном,
с чередой генуэзских башен…
Только, как ни крути,
но в осень
у фонтана каштан окрашен.
Август
душу макает в краски
айвазовской палитры штиля.
Чайки
крылья в закат алтарный,
опалённые, опустили.
И замедлило время поступь.
Не бежит,
а течёт пломбиром.
У ночного кафе оживший
амариллис
раскрылся синий.
Аммониты целуют ноги
вековыми песками Кафы…
Феодосия,
море,
август…
Я от осени отрекаюсь.
Печь из строчек хлеб
Нишу с пустотой в келье хлебных рос
обжигает свет.
За окном узор виноградных лоз
святостью задет
пламенных молитв, горестных стихов,
благодарных слов…
Отдала Христу пару пустяков
– приняла любовь.
Солнечная тень погружает миг
в круговерть времён.
Помню, был июль, а потом сырых
наволочек лён
пригласил дожди то ли на обед,
то ли погостить,
и писались в стол, а быть может нет,
что ни ночь, стихи.
Буквы как зерно, как рассада боль,
как вода слеза.
С улицы домой, маете назло,
май принёс кота,
рыжего, в огнях, в золотом цвету,
в белых сапогах,
и стихи, как хлеб, я на стол кладу,
чтобы с ним вкушать.
Мельница тоски меркнет по утрам,
что ни новый день.
И давно прощён в праведных стихах
подколодный змей,
притеснитель душ, кто и глух, и слеп,
от кого ушла
много зим назад печь из строчек хлеб
и кормить кота.
Свет
Я сотку тебе свет, мой друг.
Без станка и волшебной пряжи.
Из обыденных слов сотку.
Такой лёгкий, как пух лебяжий.
В нём запахнет весной миндаль.
В нём снегами сойдёт опасность.
Я последнее б отдала,
Лишь бы ты не грустил напрасно.
Я добавлю к той чистоте
Межсезонного неба омут,
Лик сикстинской мадонны, крест,
Чтобы горем ты не был тронут.
Колокольчиков синих звон
И альпийской лаванды шёпот
Я вкраплю, как святой огонь,
В полотна невесомость, чтобы
Ты услышал, как дышит степь,
Как орех молодеет грецкий,
Как умеет о светлом петь
Тишина обожжённым сердцем.
Жираф
Время рыжих звёзд опрокинет грусть
на безлунный холст.
Нарисую свет, и лучом коснусь
непроглядных вёрст.
Пальма, саксофон, на песке следы…
Здесь прошёл жираф.
Бархатный как блюз, как табачный дым
и гавайский джаз.
Пятится волна. Кружевной подол
блещет серебром.
Сенегальский дуб яблоней расцвёл
на холсте моём.
Я рисую бриз, облака, баркас
и вчерашний дождь.
Ты меня в шале, неба не стыдясь,
на руках несёшь.
То про пыл вождя, то про чёрных дев
рассуждаешь вслух,
то про лунный Чад шепчешь нараспев,
то кричишь «люблю».
С кисточки лазурь окропила тьму
в окнах на залив.
Мой волшебный бог, я к тебе прижмусь,
голову склонив.
Я рисую миг, щебетанье птиц,
мраморную даль.
Губ твоих огонь, саксофон на бис
и чуть-чуть печаль.
В яблоневый флёр джинном золотым
спрятался жираф.
Бархатный как блюз, как табачный дым
и гавайский джаз.
Не в комоде дело
Я тебе напишу
предрассветным лучом
на дубовой нетленности сорок аккордов,
и ты с маленькой арфы
смахнёшь как алмазную пыль
пережиток спокойных времён,
чтоб коснулась весна
сквозь квадратные окна без штор и без тюлей
стыдливо и гордо
лунных стен,
грозовых облаков, пустоты и комода,
который хранить обречён
паруса кораблей в никуда,
крики чаек
над гаванью самого звёздного лета…
Ты тоскливо сыграешь на арфе
свой сказочный сон
про жирафа и каменный грот,
где, дробясь и качаясь
на звонкой волне,
тишина тишине до конца не допета,
и в песочных часах
оттенённый таинственной ночью
песок неспроста не течёт.
свет вольётся струёй
ниагарских каскадов
в разбитую чашу вчерашнего счастья.
за спиной
белых крыльев рассеянный шорох
тебя привлечёт ненадолго к окну…
И я буду стоять,
и смотреть на тебя,
и читать по глазам, что ты хочешь остаться
в этом призрачном доме
со старым комодом,
набитым мечтами, ещё на чуть-чуть.
Может быть, на полёт
первой ласточки
над не приласканной пустошью брошенных улиц?
Золоченая арфа издаст
то ли скованный стон,
то ли сдержит непрошенный всхлип…
Этих стен
в грозовых облаках отрекаясь,
свой дом ты сильнее обычного любишь,
да и взгляд твой печальный
сегодня сильнее обычного, вижу,
бездомно тосклив.
В живом саду
Здесь, на земле,
Где в лунную поверхность тёмных улиц
Твои шаги как в воду окунулись,
Досадно мне,
Что не вернуть
Цветенье скошенной снарядом вишне,
И о войне упоминать излишне,
Когда в дыму
Окурки крыш,
Когда поля вынашивают пустошь,
И в городских глазницах тоже пусто,
А ты молчишь.
Зажат февраль,
Как между молотом и наковальней.
Час от часу печальней и печальней
Ты смотришь вдаль.
Скворечник пуст
У чудом уцелевшего забора.
Пернатым отчий дом уже недорог
Ни на чуть-чуть.
Скворцов отряд
Несёт весну на крыльях словно знамя
Куда-то мимо, спешно и упрямо,
Не в этот сад.
Скажи, когда
Протянет солнцу молодняк вишнёвый
В молитве праведной свои ладони,
Пройдёт беда?
Когда вокруг
Распустятся набатом горицветы,
И будет пустошь в свежий цвет одета,
Не станет мук?
Дождусь ли я
Спокойствия и соловьиных трелей
В краю, где даже звёзды потускнели
В неровен час.
Не стану ждать
Твоих ответов, Ангел, я устала
Ночь начинать с конца, а не с начала,
И глядя в сад,
Жалеть о том,
Что и скворечник пуст, и ветки голы,
И скорбью наполняет альвеолы
Тревожный вдох.
Не обессудь.
Я знаю, день настанет, мой тихоня,
Скворцы о мире вишням растрезвонят
В живом саду.
Светлая осень
Синее небо бездонное в пикселях дыма и бед
Сжалось, упало, напомнило сердцу о светлой тебе.
О золотой, как воротины солнцем изъеденных скал
В час, когда море расстроенно лижет вечерний причал.
Звонкими брызгами грезятся слёзы слепого дождя.
Осень, моя ты кудесница, что же глядишь не стыдясь
Зеленью глаз симиренковых, пламенем рыжих рябин
В сердце, прошитое реками тихих надежд и молитв.
Что принесёшь ты, красивая в локонах спелых полей?
Сколько печалей под ивами выплачет тот, кто больней
Битый бичами постылости, ранен немилостью в грудь,
Кто у Всевышнего выпросил веру в ладонь зачерпнуть.
Осень, моя ты Матронушка, грустно и радостно мне.
Вечер закатом дотронулся крыш на церковном дворе.
Зеленью глаз симиренковых, пламенем рыжих рябин
Будни суровые свергнуты, и мы вот-вот победим.
Оживай, возрождайся, вспыхивай
Я воскресла из пепла яблони,
и по новой руками зяблыми
полумёртвым и полувыжившим
в одночасье вяжу бинты.
Под расколотым небом ужаса
белый снег с чёрным страхом вьюжится —
поднимайся, боец израненный,
тебе нужно вперёд идти.
Стылый воздух пронзило выстрелом,
а ты должен, обязан выстоять,
даже если другой не выстоит,
устремив в никуда свой взгляд.
Знаешь, ворон, вздымая крыльями,
в своей чаще и сердце выклюет
и стервятнику, и могильнику,
даже если слабей в сто крат.
И ты сможешь с врагами справиться,
я вколю тебе кубик здравицы,
дозу веры и две везения —
день закончится словно сон
снегопадом, на поле минное
опустившимся мягко сплинами
по отцовской веранде с рейками
и до боли родным крыльцом.
Ничего нет на свете вечного,
город смотрит на снег увечьями,
на ресницах солёных изморось,
на губах приглушенный стон.
Оживай, возрождайся, вспыхивай
покалеченной стрессом психикой,
Я не ангел, не врач, не знахарка,
но ты будешь
опять спасён. |
Денисенко (Иванова) Кристина Викторовна родилась в 1983 году в Юнокоммунаровске Украинской ССР. Член Межрегионального союза писателей. Автор десяти книг. Победитель Всероссийского ежегодного литературного конкурса «Герои Великой Победы» (2024). Лауреат литературной премией имени «Молодой гвардии» (2025). Гран-при V ежегодной международной литературной премии «Человек слова» (2025). 