1

– Ты кто? – спрашивает бабуля, увидев меня в комнате.

Она сидит на кровати, свесив ноги. Платок сбился на бок, фланелевый халат расстегнут. Расправляет она, одергивает на коленях ночную сорочку. Наверное, проснулась затемно, оделась и сидит, погруженная в свои мысли, хотя сейчас раннее утро, шесть часов.

– Ты кто? Не помню тебя! – повторяет она и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Нет сна, нет сна совсем! Сегодня всю ночь кто-то ругался, кричал за стенкой. Не могла уснуть. Теперь все болит!

– Давай умоемся и будем завтракать, бабуля! – громко говорю я, подавая ей тазик с теплой водой. Она погружает в него свои руки – они сейчас похожи на сухие опавшие листья, такие же невесомые, с выделяющимися вздутыми жилками вен. А я погружаюсь, глядя на них, в невесомые, покрытые словно цветочной пыльцой, картинки детства.  Какими проворными были тогда ее руки...

На летних каникулах родители оставляли нас с сестрой пожить в деревне у бабушки лишь на несколько дней. Редко это случалось: нужно было помогать дома по хозяйству, может быть, поэтому и помнятся эти короткие дни, как целые каникулы. Деревенька, утопающая в зелени, колодцы, коровы, улица, наполненная жизнью.

Бабушкин добротный пятистенок стоял на берегу небольшой речушки, окнами на восток, и восходящее солнце наполняло весь дом уютным теплым светом. Мы просыпались от мелодичного потрескивания дров в печи и аромата жареной картошки. Вставала бабуля до петухов, «по холодку», тихонько хлопотала за перегородкой, отделяющей кухню от прихожей, топила печку. Летом по-другому нельзя: как только поднимется солнце – тяги в трубе не будет, зачадит печка, наполнит едким дымом комнаты.

Редко теперь увидишь дымок над крышами в бабушкиной деревеньке, не топят там печей. Стоят покосившиеся одинокие избушки, кривят щербатые рты темных окон с разбитыми стеклами. Робко прячутся они: зимой – в бескрайних сугробах, летом – в густой зелени, своим взъерошенным видом напоминая маленьких сиротливых котят, что сидят рядком вдоль дороги в ожидании доброго хозяина. Лишь свет фар, мчащихся днем и ночью по дороге из Красноярска в Енисейск машин, нет-нет, да и скользнет в темноте по темным окнам этих домов, а те на мгновение ответно вспыхнут надеждой, и тотчас же снова безжизненно погаснут. Добротные деревенские ворота и заборы пожгли в печах, дома, что покрепче, разобрали на дрова предприимчивые мужики. И как-то так незаметно случилось, что осталась бабушка совсем одна на целой улице – тогда-то мы и ее дом закрыли, окна заколотили. Ушла в прошлое та размеренная деревенская жизнь. Память о ней хранят лишь старые фотографии в потертых альбомах да некоторые вещи, которые привезла бабушка с собой в город.

Уже больше года живет бабушка у меня, в отдельной комнате, жалуется на больные ноги и почти совсем не ходит. Никого за стенкой, конечно, у нас нет – свой дом. Никто не ругался ночью. Это отголоски длинной непростой жизни не дают бабушке спать по ночам, бередят душу, наполняют глаза слезами.

По утрам я тороплюсь на работу и захожу к ней в комнату, чтобы быстренько привести в порядок после ночных бдений и покормить, а потом убежать по делам. А тут на тебе... Ничего не помнит…

Ее некогда голубые, а теперь разбеленные воспоминаниями глаза опять влажны, замутненный взгляд бесцельно скользит по комнате. Как ни причесывала я ее, выбилась из-под платка прядь седых желтоватых волос, повисла, как пакля между бревен в деревенском доме. В комнате стоит тяжелый запах. А она бормочет едва слышно:

– Пошла плясать, дома нечего кусать. Сухари да корки, на ногах опорки, – угадываю я знакомые слова ее любимой прибаутки.

Наливаю чай, кладу кашу в тарелку, щедро намазываю сливочным маслом хлеб. Приношу завтрак в комнату и пока бабушка отвернулась, незаметно собираю кусочки сухариков, припасенные у нее под подушкой. Корочки бабуля всегда прячет, в каждом уголке – отголосок военного детства.

– На голодное время! – говорит она. – Война ведь будет скоро, война!        

Взбиваю подушку повыше, чтобы ей удобнее было сидеть.

–Ты кто? – настойчиво спрашивает она.

– Я – Олеся! – говорю намеренно громко.

Помогаю накинуть кофту на плечи, чтобы бабушка не зябла. Делаю это каждый день, однообразно, привычно, поэтому уже машинально, может быть, даже слишком машинально…

– Ты – Олеся! Значит, я все-таки тебя оставила, родила? Значит ты – дочка моя? – нерешительно спрашивает бабуля.

– Я внучка! – поясняю громко.

– Дочка, дочка… – не слышит она меня.

Вытирает глаза: бегают они суетливо, видимо, путаются воспоминания в ее голове.

– У меня два сына: Сашка и Андрюшка. Оба далеко: один – в море, другой – в горах! Ты-то как выросла? Не помню совсем… Андрон, мужик мой, очень меня просил оставить тебя, все дочку, Леську хотел. Все дочку, Леську…

Я и не знала этой истории, никогда бабуля не рассказывала о том, что еще и дочку ждала, да видно не сложилось что-то…

Она закрывает дрожащими ладонями глаза. Вены синими надутыми змейками шевелятся, пульсируют под тонкой кожей, почти прозрачной, сморщенной.

– Да-а, вот не пришлось Андрону пожить-то. Ушел рано…– вдруг продолжает бабуля.

Она там – в событиях прошлого…

Когда началась война, ей было четырнадцать. Работала сначала в няньках за еду, потом на шпалозаводе бревна тягала с Енисея. Все вспоминает она, когда начинаю кормить ее, как в военные годы и потом еще долго ели лебеду и крапиву – и пекли хлеб, и суп варили, и чай заваривали.  

– Лебеда да крапива, вот и вся еда была… – бормочет она.

После войны в деревне мужиков совсем не осталось. Замуж вышла только в пятьдесят третьем году, за ссыльного, когда после амнистии репрессированным разрешили создавать семьи здесь, в Сибири, без права выезда. Ей было уже двадцать пять. «Засиделка» – называли таких девушек в деревнях. А через десять лет одна с детьми осталась. Овдовела. Погиб муж Андрон, когда строил новый дом. Бабушка рассказывала:

 – Обжегся кипящим варом.  Уж не спасли его.  А дом-то знатный получился, сам поставить успел, своими руками, без помощников. Жить собирался – сыновей растить, дочку вот, Леську ждал…

Сегодня уж нет того дома. Только сосна, что стояла как раз перед ним, служит теперь ориентиром. Когда я была маленькая, эта сосна – молодая, раскидистая и стройная – росла в палисаднике. Шершавый ствол на закате становился теплым, ласковым, каждая иголочка на ветках упруго дразнила, прорезывала туманный воздух. Дышало светом и жизнью это дерево, наполняя все вокруг особым ароматом – уютным, терпким – мне кажется, так пахли бабушкины руки.  Помню, прижмешься щекой к стволу сосны и слышишь, как разговаривает она с тобой, обнимает ветвями.  А если сильный ветер, подбежишь к сосне, обхватишь ее ствол и чувствуешь, как сопротивляется она непогоде: крона раскачивается из стороны в сторону, верхняя часть ствола ходит по кругу, гнется под натиском, а нижняя – стоит неподвижно, держится крепко корнями, не согнуть ее, не сломать.  И казалось мне, маленькой, что я помогаю сосне стоять, не шатаясь на ветру, и учусь у нее стойкости: не сгибаться и не ломаться перед житейскими трудностями.

Под сосной у высоких ворот помню я голубую скамейку. Выходила бабушка посидеть вечерком. Подружки-соседки подойдут, присядут рядом, о чем-то судачат или песни поют. Не было в деревнях телевизора, поэтому вечером все выходили на улицу. Сейчас лишь эта сосна – могучая, старая, помнит те песни, помнит свою хозяйку. Если приходится мне на машине проезжать мимо, всегда стараюсь здесь остановиться, обнять, как в детстве, ее ствол и постоять немного. Заглядываю к ней, как к родственнице, которой можно положить голову на плечо, и смотрю сквозь ее ветви на небо. Крона словно держит его, цепляет облака, замедляя бег времени.

Помнит эта сосна былые времена, помнит, наверное, и молодого Андрона – моего деда. Помнит молодую, красивую Анфису, мою бабушку, жизнь их деревенскую, трудовую, непростую. И отца моего, который в девять лет остался старшим мужчиной в семье. Помнит, как ходила за водой на речку Анфиса утром и вечером, с коромыслом на плечах – надо было натаскать воды в четыре кадушки. Еще мальчишкой той же тропинкой бегал рано утром мой отец с двумя большущими ведрами, чтобы побыстрее наполнить мамке кадушки водой да убежать на рыбалку с пацанами. Даже мне с сестрой пришлось в детстве поносить воды небольшим ведерком. А какая водица в этой речке – вкусная, целебная!

Я обязательно оставляю бабушке на день чистой воды в кувшине, всегда она просит, чтобы свежей ей наливала, и не из-под крана, а из скважины. Помнит, видимо, живительный вкус той водицы! А вот про себя все забыла. Зацепилась ее память за те дни, когда она была молода и, может быть, даже счастлива. Проблесками, короткими вспышками встает перед ней то время, проявляются образы родных, соседей... Как спичкой чиркнет кто-то в темной комнате – высветит тусклое желтое пламя прошлое, и в этот момент что-то в бабушке меняется: появляются краски жизни на ее усталом землистом лице, наполняются светом ее глаза, вспоминают руки знакомые движения, становятся теплыми, послушными. И тогда обязательно скажет бабушка прибаутку или перекрестится и молитву прочитает вслух.

– Давай будем завтракать, бабуля! – уговариваю я ее. А накормить бабушку всегда непросто. То ест с аппетитом, много и забывает, что поела, жалуется потом на горечь во рту; то совсем не ест, только повторяет:

– Нет охотки, нет охотки до еды!

Но чаще всего ест совсем мало, «поклюет, как птичка».

В детстве, в те короткие пару дней, когда мы с сестренкой гостили у нее, она так и говорила нам огорченно:

– Ну, поклевали, как птичка, и полетели!

Ранним летним утром хлопотала она у подбеленной печки. Пока сестра спала, я вставала, умывалась и шла ей помогать. Готовила бабушка по-деревенски – не так, как мама. Вековая мудрость и бабья сноровка были собраны в этом действе. В одном чугунке варился у нее мясной бульон, в другом – крупа.  Начистим мы с бабулей чуть ли не ведро картошки и целыми клубнями бросим в бульон, а в крупу – морковку целиком. Не кипит ключом бульон, лишь слегка дышит на печке, деловито пыхтит распаренная крупа. А потом начиналось волшебство. Крупа от морковки становилась золотистой, рассыпчатой. Вынимала бабуля овощи горячими, нарезала большим ножом часть картошки, морковь, лук, горох молодой с огорода и опять все в бульон – вот и суп готов. Оставшуюся картошку она отправляла в чугунную сковороду, щедро сдабривала сливочным маслом, ароматным зеленым луком, туда же – нарезанное мясо из бульона. Вот и второе блюдо.  А в крупу – молоко да масло – каша на завтрак.  И еды – на весь день. Стоит всё на горячей печке, томится.  Помню и применяю я деревенские секреты приготовления трех блюд одновременно!

Гостеприимной была бабуля, каждого прохожего-захожего накормит. А мне, маленькой еще совсем, потом украдкой говорит:

– Всех, кого Бог к нашему дому привел, всегда накормить надо. Так предками заведено, закон такой. А Пресвятая Богородица не оставит и моих сыновей, обязательно кто-то угостит их в дороге, обогреет.  Далеко они: один – в море, другой – в горах.

До сих пор всё помнят ее руки, да вот не слушаются только. Теребит она прозрачными пальцами кофту, пытаясь пуговицу застегнуть, и все смотрит куда-то, в свое прошлое.

– Хорошо, что я все-таки тебя родила… Леська ты, значит! Как же тебя Андрон-то мой ждал…

Так неуловимо соединяется в нашей жизни прошлое и настоящее. Выросли у Андрона с Анфисой сыновья, внуки уже взрослые, да и правнуки подрастают.

Дед, которого я никогда не видела, его мечты, открывшиеся мне неожиданно, и бабушка, сегодня живущая со мной, стали для нас проводниками, тем крепким звеном, соединяющим прошлое с будущим. В моих детях бабушка часто отмечает черты Андрона, а сама она через свои болезни учит меня терпению, а всю мою семью – любви к ближнему. И полвека спустя я, Леська, ухаживая за своей бабушкой, узнаю историю о том, что я обязательно должна была родиться, если не у Андрона, так у его сына. И, как знать, может быть, для этого бабуля и забыла сегодняшний день, чтобы вспомнить что-то важное… Даже потеряв память, она сохраняет это главное, неуловимое, но бесценное для каждого из нас. Так удивительно работают родовые токи, это, наверное, и называли наши предки с почитанием и трепетом – силой рода.

Я сажусь в машину, пристегиваю в детских креслах своих сыновей – у нас начинается новый день. Мы едем по городу обычным маршрутом, обсуждаем планы. Смеемся, спешим и знаем: у нас все обязательно получится. Ведь там, за закрытой дверью, на несколько часов осталась одна в своих воспоминаниях наша бабушка, она нас ждет и незатейливо молится за каждого.

2. СВЕТ В ОКНЕ

Глубокая ночь. В окне горит свет. Почему горит? Ночь все укутала, погрузила в сон и безмолвие, а теплится в окне огонек, похожий на маленькую лампадку. Но если в храме он дарит спокойствие и надежду, то этот домашний огонек тревожит. Он не гаснет всю ночь, значит, кто-то не ложится спать. Бывает, конечно, люди, боясь темноты, оставляют свет в коридоре или включают ночник, горит он тогда осторожным тускло, как-то смущенно…

Возвращаюсь из дальней дороги за полночь, в окне бабушкиной комнаты напряженно и одиноко горит свет. Обычно она старается даже вечером не включать его лишний раз, остаться в полумраке – давняя деревенская привычка. Наверное, связана она с экономией, но, скорее всего, с какими-то приметами, накопленными за долгую жизнь.

– Останусь в потемках. Сумеречать буду. Не включай огня! – бывало, говорит мне она, не давая зажечь свет.  

Сидит до темноты, смотрит, как постепенно гаснет день за окном, будто кто-то неторопливо, по одной, задувает тысячи маленьких мерцающих свечей. Тени подбираются ближе, становятся длиннее, осторожнее. Комната в такие моменты уменьшается, становится круглой и уютной. Если включить свет, окно будет совсем темным, ничего в нем уже не разглядишь. А при сумеречении, когда вокруг уже царит полумрак, за окном долго теплится мягкий сиреневый свет. «Божий свет!» – называет его бабушка.

– Ангелы небесные с земли в это время на небо поднимаются, лампадками путь озаряют. Поэтому и светлее на улице, чем в избе! – поясняет она торжественным шепотом, словно рассказывает сказку. При таком волшебном свете медленно размываются силуэты соседних домов; как уставшие после трудового дня руки, клонятся к земле ветви деревьев.

– Нельзя, нельзя  спать на закате! Спать на закате – к худу! На восходе приходит к каждому ангел-хранитель, а на закате – ангел-хоронитель! – поясняет бабуля и добавляет шепотом, едва слышно: – Вот и не включай свет, пусть мимо нашего дома проходит…

В эти моменты она старается даже не разговаривать. Сидит тихо, встречает вечер и смотрит в никуда, а вернее – внутрь себя. Так бывает и досидит до полной темноты, когда уже станет не видно даже окоема окна в комнате. В деревне в это время замирают все звуки, заканчивается хлопотливый день. Обычно до заката солнца жители стараются завершить всякое дело по дому и во дворе. Вечер дает возможность отдохнуть и подумать, выстроить планы на завтра.

Но вот я возвращаюсь и вижу: горит у бабушки свет, поздней ночью горит.

Я тихо захожу в дом, оставляя у порога сумки, мою с дороги руки. Уже третий час ночи.

– Бабуля, чего не спишь? – спрашиваю я вполголоса, заглянув к ней в комнату.

Она сидит на кровати в халате и платке. Значит, еще не ложилась.

– Бабушка, тебя что-то беспокоит? Что-то болит? – повторяю я, присаживаясь к ней на кровать и обнимая. Она молчит. Я замечаю, что она как будто чем-то смущена и озадачена. Потом манит рукой наклониться, собираясь сказать на ушко, и шепчет взволнованно:

– Знаешь, я ведь ни раздеться, ни в туалет сходить не могу!

Взгляд у нее тревожный, мутный. Она вытирает слезы. Руки ее дрожат. Голос прерывается.

 – Дети… дети какие-то сидят в комнате. Мальчик и девочка. Так и сидят всю ночь! – шепчет она, наклоняясь ко мне. – Сначала девочка шибко плакала. Я за нее всё молилась. Потом мальчонка принялся плакать! 

Я вижу, что бабушка переживает, растерянная и беспомощная просидела она всю ночь и теперь плачет от усталости и одиночества. Обняв ее, чувствую, как она дрожит всем телом, всхлипывает и часто дышит.

– Всю жизнь, всю жизнь свою вспомнила! Все грехи-то свои перебрала. Вот и сама сижу плачу, и они, дети-то мои нероженные, тоже плачут, не успокаиваются.

Говорю громко:

– Сейчас все детки тоже пойдут спать, бабуля!  Не переживай! – и помогаю раздеться. Даю успокоительное. Выключаю свет. И уже в предутренней полутьме, берет меня бабушка за руку и, серьезно глядя в глаза, размеренно так, тяжело произносит:

– Давай-ка завтрема в церковь сходи, пригласи ко мне батюшку, исповедоваться. Жизнь-та длинная была, разное случалась, как и у всех. А сама-то не допускай моих ошибок, Леська, роди-ка еще малыша, пока молодая. Старшие-то уж взрослые совсем, имя уж не нужна.  Мужик у тебя хороший.  А я тебе, чем могу – помогать буду. Люльку вот качать стану.

И продолжает со слезами на глазах:

– Так судьба распорядилась – одна я в старости.  Далеко сыновья. А могло ведь все по-другому статься...

Я обнимаю бабулю, щеки ее горячие, влажные от слез.

За окном уже начинается новый день. Бабушка быстро засыпает. А я не могу теперь уснуть никак…

3. ЗЕРКАЛЬЦЕ

Бабуля поправляет свои белесые пушистые волосы, как воздушные легкие перышки торчат они после бани. Разглаживает она их на голове, и становится похожа на деловитую курочку-наседку. Долго возится так, «чистит перышки». Поет вполголоса, шутливо глядя в зеркальце:

Вызвали меня на суд,
Нарядилась, вышла тут –
Только вся трясуся!
Присудили сто яиц,
А я не несуся!

Грустная, конечно, частушка, оставшаяся в памяти с трудных времен молодости, когда с каждого двора собирался «оброк». Часто вспоминает она эти непростые годы, увлечется и долго, подробно рассказывает. Возьмусь я блины печь, ее на кухню зову, чтоб подвигалась хоть чуть-чуть, очень уж она блиночки любит. Бывает, и согласится, найдет в себе силы. Тогда медленно, осторожно поднимется с кровати, держась за стенку да за батожок – так ласково, по-приятельски называет она свою палку-трость, неизменную спутницу всех ее передвижений долгие годы. Подойдет к двери своей комнаты, стоит, держась за косяк, отдышаться старается. А мы-то уж и рады, что она собралась попутешествовать. Скорее под руки, да и доводим до кухонного стала.

Наливаю ей чай в чашку, в блюдечко – блинчик с медом и сметаной. Угощается она важно, не торопясь, с почтением, и поясняет нам:

– Первый блин – всегда комам. В старину «комами» называли духов предков, поэтому первый блин – всегда поминальный, родных им вспоминают.  В старину говорили: «Первый блин комам, второй – знакомым, третий – родне, а четвертый – уж мне!» – поучает нас, а сама,  нет-нет и макнет горячий блинок в сметанку да откусит.  Мизинчик на руке у нее отставлен, как на страже стоит, чтобы никакая капелька не упала. – Я раньше все больше заварные блинцы-то пекла, крутым кипятком тесто тогда заваривают. Особый у таких блинов вкус получается, хлебный, а на вид они как кружево ажурное. Мастериц такие блины печь в деревне немного было, а вот Андрон-то мой такие блинцы шибко любил.

Дети мои слушают ее истории да сметают блинчики еще горячими, хотя и пеку на двух сковородках.          

–  Пять девок нас у матери было: Дуся – старшая, мы с Пейкой, и Маша с Тоней.   Должны были мы сдавать в колхоз до ста яиц в год, а курей-то не держали, где их было взять после войны! И мясо полцентнера, и молока двести баллонов – со двора принеси, будь добр!  – вспоминает бабуля. 

С того голодного времени и пословица, которую она часто говорит: «Пришел Маленков, так поели блинков». Потому что отменили эти жестокие сборы только в пятьдесят третьем году. Только тогда и поели досыта. Когда я была маленькая и слышала эту пословицу из бабушкиных уст, то казалось мне слово «маленков» родственным слову «малина». Я понимала так: пошла, мол, малина в огороде – поедим блины.

Последнее время чувствует бабуля себя неплохо, память почти не подводит, и на ноги не жалуется. Собралась она навестить свою сестренку-двойняшку Евлампию Ивановну. Бабуля-то всю жизнь в деревне прожила, а ее сестренка вышла замуж за городского и всегда жила в нашем городе. Так, что после переезда ко мне бабушки стали соседками, но ни одна не ходит толком. Вот мы и придумали, как помочь бабушке путешествовать. Садим мы бабулю на добротный стул со спинкой, поднимают его с двух сторон мужики – мой отец и мой муж, и несут до машины. Аккуратно перемещают бабушку на переднее сидение – и можно отправляться в гости. Стул – в багажник, еще на нем до «Пейкиной фатиры» ехать.

Но предшествуют этому долгие приготовления. С вечера надо затопить баньку, вымыть бабушку. Для этого обычный день не подойдет. Ни за что не уговоришь ее идти мыться ни в воскресенье, ни в пятницу, ни в понедельник. Ни при каких условиях не встанет с кровати! Хотя порой так хочется прибрать ее, и постель перестелить, и в комнате освежить-проветрить. Начинает ворчать, капризничать, сердиться.         

– Что придумали! Грех-то какой – в воскресенье мыться! Делать вам нечего!  Никто раньше в воскресенье не мылся – к худу это. Болезни намывать!

И днем не пойдет, только вечером, перед сном. Тоже примета-оправдание есть на то у бабушки.

–  Кто средь бела дня моется – у того денег не водятся! – говорит она. И совсем не шутит, всерьез поучает.

– Бабуля, зима на дворе, баню растопить – не пара часов. Давай помоемся, пока сильного мороза нет. Выходной, все мои мужики дома. Есть кому тебя до бани доставлять. Давай, бабуля, пойдем мыться?

Непреклонна наша бабушка. Тогда даже батожок, ее помощник, как оборонительное орудие служит. Поперек поставит его, перегородит путь к своей кровати. А если не послушаемся мы ее доводов, так и орудием нападения станет, верный он помощник своей хозяйки. Приходится мне ее уговорить хотя бы переодеться, раз уж мыться ни в какую не хочет. А ванну бабушка совсем не признает:

– Че это я в корыте! Нет, не стану я там мыться!

Но вот, подобрав наконец нужный день и время, едет бабуля на своем добротном стуле в баньку. Несут ее на этом стуле мои мужчины, как на троне. Ну, а следом я иду. Намою я ее, раздев, на этом же стуле. Любит она воду погорячее, мочалку пожестче, пар поядренее, чтобы и спинку натерли с силой. После баньки ритуалы не заканчиваются. Нужно ей с заветной чакушки налить полрюмочки «на легкий пар», иначе обидится.

– Перестели постелю и дай мне тот халат, зеленый в цветочек, и платок, что Анька подарила! – хозяйничает деловито бабушка.

– Да я уже все сделала, бабуля! Наряжайся! – улыбаюсь я.

– Молодец!  Будет тобой свекровка-то твоя довольна! – говорит она, и для нее это главная бабья похвала.

Наутро можно в гости отправляться. Не виделись сестры давно. То одна хворает, то другая.

–  Восемьдесят второй годик уже нам, сестренкам! Двойнятые мы! – напоминает бабуля, глядя в зеркальце, потом откладывает его и продолжает. –  Пейка-то постарше, постарше. Когда я родилась – так мать рассказывала, что не дышала совсем. Поколотили меня по щекам – все равно не задышала. Вот и положили, запеленав, под лавку, приговаривая: «На житье – так выживет!» А Пейку-то в люльку, та живая была, толстая такая! – бабушка подставила к щекам ладони, изображая круглое лицо. Она говорила так, будто сама присутствовала при этом, а вовсе не младенчиком была. Видимо, часто эту историю слушала в детстве, сжилась с ней.  – А я-то наутро и заплакала, и выкатилась из-под лавки. Тогда мать меня тоже в люльку к Пейке определила. Люльки раньше к потолку привязывали. Каждый, кто мимо в избе проходит, тот и качает эту люльку. Там и спали младенцы, пока сами не вылезут с люльки-то. Вот в это время и надо ребенков воспитывать, пока поперек лавки лежит. А потом уж поздно да бесполезно! – завершила она свой поучительный рассказ.

– Может, это платье наденешь? Оно потеплее, – спрашиваю я, подавая ей велюровое платье.

– Нет, оно больно длинное. Будет полохаться, не стану одевать!

– Давай тогда вон то, кримпленовое, синее. Давно его не надевала, – продолжаю я собирать бабулю в гости, – что в халате-то пойдешь?

– Тоже не стану, оно колючее и короткое! Не люблю я его. Давай уж тады вон то –  цветастое, – соглашается бабушка. Потом – любимый платок, зеленый, с розочками и китайскую кофту.

И довольная приговаривает:

– Ну, теперя помаду да клабуки подавай – и на танцы! – и обязательно свою любимую прибаутку пропоет, поднимаясь с кровати:

Пошла плясать, дома нечего кусать,
Сухари да корки, на ногах опорки.

– Подай мне мой рудикульчик в ушкапчике.

Всегда у бабушки с собой небольшая сумочка, с замочком, у которого тоже удивительное, замысловатое название – «поцелуйчик». Это обычная перекрестная защелка на сумке, украшенная двумя бусинами. Любит бабуля эту сумочку.  Сколько помню, всегда она с ней. Там все сокровенное и лежит: пенсия, «дукументы», сберкнижка, где деньги на черный день скоплены. Давно уж сгорели эти деньги, обесценились. Но бабуля об этом не знает, хранит свои невеликие трудовые сбережения.

Есть у нее еще отдельный узелок, там «одежа смертная» приготовлена. Еще я маленькая была, как-то ночевала у нее летом. Вытащила она это узелок – мне показала. Да повторяла почти шепотом:

– Вот свечи, где их купишь в суматохе, церкви-то нет в деревне. Пусть заранее лежат. Вот полотенчики специальные. Иконка. Вот одежа. Запомни, если что, все приготовлено, вон там в уголку лежит.

Серьезно посмотрела на меня бабушка. Сильное это произвело на меня тогда впечатление. Долго я не могла уснуть, первый раз задумавшись о смерти. Надо же какая бабушка смелая и мудрая, совсем не боится того, что жизнь в любой момент может закончиться. Все время говорит, что Богу виднее, когда наш срок.

Потом во все переезды бабушка возила с собой этот узелок. Слава Богу, прошло уже много лет, вот бабуля уже живет у меня. Когда совсем ей плоховато, спрашивает, помню ли я про узелок смертный. Последнее время, спокойствие у нее в душе поселилось – лучше себя чувствует бабуля.

Еще  один важный момент есть у бабушки. Без него – какие гости! Надо гостинцы приготовить.

– Давай у магазине купи колбаски Пейке, любит она ее, и конфетки деткам имя, чтобы щёкаладные, скусные! – дает указания бабуля. Забыла, что ноги у нее плохо ходят. Помолодела даже, улетела душой уже к сестренке своей. И не заметила, как опираясь на батожок, дошла семенящими шажочками аж до середины комнаты и села на свой добротный стул, готовая к путешествию.

У Евлампии Ивановны – три дочери и сын, у Анфисы Ивановны, бабушки моей – два сына. Соберутся сестры и братья вместе, тетя Юля, младшая дочка Евлампии, к столу угощения нехитрые поднесет. Сядут сестренки чаевничать. Поведают друг другу как жизнь-здоровье у детей-внуков. Вспомнят молодые годы да подружек своих деревенских, что с ними сталось теперь. Радости-заботы их житейские... Время летит незаметно… Кажется им, будто вот сейчас мужья их придут, ужинать вместе сядут…

Чаще всего собирались-съезжались все родственники в большом доме Анфисы. У гостеприимной хозяйки всегда было, что на стол поставить.

– Песни любит петь наша родова да плясать, шумные мы да дружные! – часто говорила бабушка.

Так и сидят сестренки, чаевничают. Но потом, мы уже знаем, обязательно дойдет у них разговор до пенсии. Рано они работать стали: с двенадцати лет по тридцать трудодней каждый должен был отработать в колхозе, хоть совсем не платили за них. Вот одна их отрабатывала на ферме – телят кормила, а другая на заводе – сучья с деревьев поваленных пилила. А когда пошли они на пенсию в советское время, одной трудодни на заводе в стаж засчитали, а другой трудодни в колхозе – нет! Разная стала у сестер пенсия, вот и ссорятся они теперь всякий раз, всё несправедливость эту вспоминают.

Однажды, в родительский день, свезли мы бабушек вместе, дети все их, внуки тут же собрались, в доме Анфисы Ивановны. Взрослые сначала по традиции на кладбище поехали родных помянуть и могилки после зимы подправить, а мы, старшие внуки: я, сестренка моя двоюродная Оля и брат наш Женька – дома остались, вот и решили мы видеокамеру включить да потихоньку записать наших бабушек, разговоры их житейские, на память.

Разговаривают бабушки, сидя за столом, не знают, что запись идет. Знали бы, так не согласились, конечно. Сначала гордо каждая о своих детях и внуках рассказывала, а потом, как-то быстро в этот раз, у них разговор и до пенсии дотянулся. Обе наши бабушки с характером, хваткие, палец в рот не клади. Друг другу не уступают. Схлеснувшись на пенсии, вспомнили под горячую руку, как одна у другой в молодости зеркальце взяла – посмотреться, да спрятала, чтобы сестрица на свидание не убежала. Потому что платье у нее было красивее. Разобиделись тогда друг на друга, да и пошли трудодни отрабатывать в разные места. Вот поэтому-то и пенсия у них теперь получилась не одинаковая. Сохранился на видео тот их разговор. Молодыми, озорными предстали в нем наши бабушки-сестренки, такими похожими на каждого из нас, такими настоящими, трогательными. Приоткрыли они нам случайно тайны свои давние, девичьи.

Вот и сегодня – допоздна засиделись бабушки наши за разговорами, помирились после «пенсионной ссоры». Долго прощались, советовали друг другу, какие травки пить, от сердца, от печени.

Пока везли бабулю домой, она, разгоряченная, наказывала мне:

– Третьего дня надо тебе к Пейке заехать, платьё мое ей отдать, кримпленовое, все равно не ношу я его, пусть она носит!

Капаю я обычно ей после такого насыщенного дня тридцать капель валокордина, чтобы уснула спокойно, не перебирала в памяти все разговоры и события.  А то бывало на эмоциях так всю ночь глаз и не сомкнет, говорит что-то в голос сама себе, потом шепчет, суетится, одолеваемая воспоминаниями. Сядет у зеркала и сидит, даже до кровати не дойдет. Может, кажется ей, что молодая она, может, Андрона ждет, мужа своего покойного, может, как одна растила сыновей – вспоминает.

Зеркало это – большое, старинное, в деревянном окладе до потолка и со столиком резным, украшенное вензелями и колокольчиком. Больше века ему, она, когда молодая была, купила его в новый дом у какой-то зажиточной немки. Вот и кажется ей сейчас, наверное, что нет этих долгих лет. Стоит ее дом у речки, сосна растет в палисаднике. Молодая она, веселая. Родственники, гости только разъехались.

Когда я, первая ее внучка, выходила замуж, отдала мне бабушка это зеркало, слава Богу, дом у меня большой, двухэтажный, есть куда поставить.  Переехала бабушка к нам, поставили мы это старинное зеркало к ней в комнату, чтобы чувствовала она себя как дома, чтобы все было ей вокруг родным.

4. НЕ НАХОЖУ СЛОВ

– Ой! – слышится из соседней комнаты в глухой тишине, и снова все смолкает.

Весь дом спит. Луна в полураскрытом окне включает свой желтый граммофон с простенькой птичьей мелодией, и опять вокруг становится тихо. Не слышно ни лая собак, ни других звуков, нарушающих покой ночи. Сон, как мягкое одеяло, незаметно окутывает все вокруг.

– О-о-ой! – опять выдергивает меня в реальность бабушкин голос.

И снова тишина. Она спит в соседней комнате, и всегда неспокойно – сказывается возраст, но старается не шуметь, а уж тем более не кричать. Я, пытаясь побороть одолевающий сон, начинаю внимательнее прислушиваться. Успокаиваю себя тем, что у бабушки на стене есть звонок, она в любой момент может просто поднять руку и нажать на тускло горящую в темноте кнопку. Тогда раздумывать не стоит – я без промедлений подскочу с постели и побегу к ней.

Когда она стала болеть и мало двигаться, мы нашли это спасительное решение. Дом у нас большой, но звонок слышно во всех комнатах. Бабушка старается беречь меня, по пустякам ночью не беспокоит. Один раз она воспользовалась звонком, когда у нее очень закололо сердце и она не смогла вздохнуть, напугалась, но дотянулась слабыми пальцами да заветной кнопки. Протяжное «дин-дон» наполнило комнаты. Через минуту я с тонометром уже сидела возле нее, а муж вызывал скорую. В другой раз звонок прозвенел, когда она вставала к ночному горшку и упала. Не ушиблась, но все разлила. Подняться не смогла, но опять-таки дотянулась до спасительной кнопки.

В этих размышлениях я не заметила, как снова провалилась в сон, утомленная дневными заботами.

– О-о-ой! – раздалось опять в тишине.

Окончательно проснувшись, я накинула халат и побежала к бабушке. Хотя по пути никаких звуков больше не слышала. В приоткрытую бабушкину дверь я слышу ее размеренное дыхание. Останавливаюсь в раздумьях: если сейчас прерву ее старческий сон, она больше не уснет всю ночь. С утра будет жаловаться:

– Всю-то ноченьку опять прокуковала на посту, всю-то ноченьку!

Тихонько прокравшись на кухню, наливаю теплой воды, капаю валерьянки: проверенное средство при ночных беспокойствах. Стараюсь все делать очень тихо и снова прислушиваюсь. Луна нерешительно заглядывает в кухонное окно, освещает стол. Я отдергиваю коротенькие, закрывающие нижнюю половину окна шторы – их по-деревенски называют «задергушки» – и разрешаю круглому лику луны осветить всю комнату. Вспомнила я  однажды, что были такие «задергушки» в деревенском доме у бабушки и решила подобные сшить для своей кухни.  Удобные шторочки получились – тебя в окне не видно, а за всем, что происходит на воле можно наблюдать. Вот серебрятся ветки берез, как будто восковыми кажутся. С порывом ветра тянутся тонкими пальцами к окну, хотят постучаться в стекло и не решаются, боятся разбудить.

Бабуля, видимо, дремлет, может быть, ей просто что-то приснилось… Я решаю все-таки не заходить к ней в комнату и не будить. Сама делаю глоток валерьянки и иду спать…  Слух мой сейчас обострен: слышу уютное теплое посапывание детей в детской, размеренный храп мужа. Стараюсь тихо лечь в постель, чтобы никого не побеспокоить. Птичья песенка звучит как колыбельная. Я уже начинаю засыпать, когда опять врывается бабушкино:

– О-о-ой! – и через несколько секунд снова: – О-о-ой! 

Встаю и, ругая себя, что не подошла в первый раз, решительно иду к ней в комнату. По дороге беру кружку с приготовленной валерьянкой и вдруг снова слышу звонкий бабушкин голос, он действительно звучит радостно:

– О-о-ой!

Дальше следует громкий вдох и:

Ой, цветет калина в поле у ручья! Ой!
Парня молодого полюбила я …
Парня полюби-и-и-ла на свою беду,
Не могу откры-ыться, слов я не найду!

Я узнаю строки всем знакомой песни, задыхаясь от неожиданности, и тоже «не нахожу слов»…  Что происходит?
Захожу к бабушке в комнату и вижу: она сидит и поет в голос песню, а глаза ее светятся теплыми воспоминаниями… И не ночь на дворе, и не этот дом. Только она один на один со своей памятью.

5. КРАСНА  ГУМАЖКА

Потерял как-то Андрон весь свой аванец! – неожиданно сказала бабушка.

Я убиралась в этот момент в ее комнате. Мы все постарались устроить так, чтобы напоминало ей деревенский дом: зеркало старинное привезли, у кровати –ковер, стол круглый с резными ножками, а на стене черно-белые портреты молодых Анфисы и Андрона повесили.

Помню, в деревенском доме у бабушки висел на стене небольшой плюшевый ковер, радужные узоры пряталась по бокам в причудливом его рисунке. Бахрома окаймляла ковер, как мне в детстве казалось, похожая на хвойные еловые лапы.  Отодвинешь ветку, а в центре, как живой, стоит олень – ветвистые рога теряются в густой зелени.

Портреты у бабушки в доме висели по-особенному. Они словно склонялись со стены, приветствуя входящего в комнату – создавало это неповторимый уют и доброжелательность.  Небольшое зеркало на стене вслед за портретами тоже участливо склонялось, стараясь отразить каждого в полный рост. Сделать это было непросто: не много места в обычном деревенском доме, чем выше висело зеркало, тем сильнее был угол наклона.

Вот убираюсь я в комнате, вытираю пыль с портретов, окно натираю до блеска, а бабуля комментирует:

– Стекла в доме всегда чистыми должны быть, мы их раньше соленой водой мыли да газетами натирали. Соль отмывает пятна хорошо, да и от сглазу, от человека всякого недоброго помогает. Для этого и цветы на подоконнике в старину ставили, да еще полыни пучок между окон весили как оберег. Да икона в красном углу в каждом доме была. 

Бабуля расположена сегодня к разговорам. Я слушаю внимательно, люблю, когда она в таком настроении. Значит, ничего не болит сильно, значит, память не увела далеко за собой, не запутала в воспоминаниях, как в липкой паутине, а просто по-дружески обняла. Помогает тогда память нам, ее внукам, представить бабушкину жизнь зримо, по-настоящему прочувствовать течение времени.

– Андрон как с работы, бывало, придет, даже не разденется – обутку лишь скинет и стоит у порога улыбается. Руки раскинув, ждет, чтобы Сашка к нему скорее прибежал. Сын еще малой совсем был, едва ходить стал, а уж бежит по полу-то к отцу: «Тятя, тятя!» Начнет Андрон его поднимать вверх да подкидывать, смеются оба, резвятся. Только потом мужик мой раздевался да ужинать садился.

Бабушка говорит негромко, чуть монотонно, но видно, что ей приятны эти воспоминания. Худенькие пальцы ее, похожие на прутики, словно сплетаются в корзиночку, она слегка округляет их, увлеченная разговором, будто водицу несет, боится расплескать. И продолжает:

– И вот, радостный, полез в карман за аванцем – а денег-то и нет! Вот, мол, только получил сейчас, куды деться-то могли! Расстроенный, кинулся бежать, посмотреть: может, по дороге обронил. Остановила я его, горячий он мужик-то был. Говорю: «Где потерял – там уж нет давно! Остановись!» Смотрю ни еда, ни слова мои ему на ум не идут. Денег-то в доме нет как не было!

Удивилась я и отвлеклась от уборки, присела рядом. Бабушка моя, увлеченная разговором, выпрямилась, подбоченилась и продолжает:

– Вспоминай, говорю, с кем по дороге разговаривал! А он и призадумался…

Мол, лишь с Иваном парой слов перекинулись, да с Петром-кузнецом на улице постоял погутарил. А я говорю ему: «Успокойся!  И этих двоих хватит». Чужой человек – потемки! А не пойман – не вор! Хотел было он пойти у мужиков расспросить, да остановила я его…  Сказала: «Неча, мол, никому не говори, что аванец потерял. Никого не обвиняй! Забудь. Чай, кому-то нужнее. Деньги-то. Бог дает, Бог и отнимает».

Я внимательно слушала бабушкины речи, удивляясь её мудрости, и ждала продолжения истории.

– Как же, бабуля, потом? Деньги-то нашлись? – интересно мне было узнать, как молодые Андрона и Анфисы выпутались из такой беды.

 Смотрю, бабушка-то моя, обычно сгорбленная, усталая, словно помолодела, даже платок с головы сняла, будто бы видит себя сейчас рядом с Андроном. И мне вдруг почудился шепот кипящего самовара, аромат горячего хлеба в печке, убранство ее дома вспомнилось…

Бабуля к деньгам всегда относилась с уважением. Пенсию свою она по сей день сама распределяет: и на хлеб приберет, и угостить родных, и на черный день. Часто она мне говорит:

 – Вот все хорошо у тебя, все по душе. Наблюдаю я: ведешь ты хозяйство в своей семье справно. Но одно только, девка, мне не нравится… Как готовить, так за чем-нибудь в магазин бежать. У тебя же, милка, дети, семья большая! Куль белой, куль темной муки всегда должен в подвале быть! А вдруг война-то! – с заботой советует мне бабушка.

И не поспоришь! Большой жизненный опыт за плечами, страданиями и собственными ошибками приобретенный. Я прислушиваюсь к ее советам. Ее поучениями есть у меня всегда и соль, и мука, и гречка, и спички про запас.  В ковидное время не раз добрым словом помянула я бабушкины наставления! Уже не было тогда с нами бабушки, а продолжал жить в нас ее житейский опыт.

  А пока бабуля, сидя на кровати, продолжила свой рассказ:

– Андрон тогда нанялся сено косить по утрам, выкрутились мы, без денег-то недолго сидели. А другой раз пришел Андрон с работы радостный, премию, говорит, мне дали, да и достает червонец-то из кармана. А Сашка подбегает к отцу и лопочет: «У меня тоже большая деньга есть! У меня тоже деньга! Красна гумажка, как у тебя!» Удивились мы с Андроном, говорим: «Показывай, где твоя деньга?» Сашка на портреты на стене тычет: «Там, там большая гумажка, красна, большая деньга – как у тебя!» Поднял его Андрон на руки, как обычно поднимал, когда с работы приходил. Сашка потянулся да и достал за портретом пару червонцев. «Так вот, однако, где мой аванец! – воскликнул Андрон. –Хозяйственный сынок-то у нас растет, барчук, настоящий барчук!»

Бабушка ткнула меня локотком и, заглядывая в глаза, пояснила:

– Видно, когда подкидывал его отец, пацан-то наш и увидел красные бумажки в кармане. Ну и прибрал, куда мы обычно прибираем деньги-то, про запас. Верно – барчук.

«Барчуком» Андрон называл запасливого человека, особые были словечки в его речи потому, что родом дед был из села Золочивка, Равенской области.         

Из бабушкиных же рассказов я поняла, что был у Андрона младший брат Василий и, когда началась война, немецкие власти с оккупированных территорий всю молодежь стали угонять в  Германию.

 –   Называли их «остарбайтеры» и увозили для тяжелой работы на заводах. На одеже такие работники носили специальный знак «OST», по-немецки «восток» значится, – добавила бабуля, показывая на карман кофты на груди: мол, вот место, где был прикреплен это знак.

– У Андрона-то маво к тому времени уже была семья и сын взролый, Ростик, а брат Василий был слаб совсем здоровьем. Не выдержал бы он непосильного труда в немецких лагерях, вот и договорились братья, что за Василия выдаст себя Андрон да и уйдет в лагерь-то. А Василий останется помогать матери за двоих. Так и сделали…На войне, стало быть, удалось Андрону сбежать от немцев, но угодил он в наши лагеря, в Сибирь. Десять годков отмотал, а потом на вольное поселение приехал к нам в деревню.

Бабушка расплылась в улыбке, продолжая:

 –   Ой, и гутарил мой Андрон ладно, и на губной гармошке играл, и пел красиво, и удаль, и сноровка, и кудри! Сразу видно – хороший мужик-то! Вот и сошлись мы с ним. Но знала я, что жена у него есть на родине. А как разрешили в пятьдесят седьмом возвращаться ссыльным к семьям, вот тут уж больно я заволновалась. Засобирался Андрон-то мой к матери на Украину, шибко засобирался. Дождался отпускных и поехал. Один. И меня не звал, да и куда я с ребенком-то малым в неизвестность. Обещал вернуться, конечно. Ой, девка, света белого я не взвидела, как уехал он!

Вижу: глаза бабушкины наполнились слезами, даже через столько лет тяжело ей переживать этот момент. Видно недаром есть у бабушки песня любимая, часто она ее пела и на лавочке у дома, и в летней кухне за работой, и на гулянке в избе слышала я эти строки:

По Муромской дорожке стояли три сосны,
Прощался со мной милый до будущей весны.
Он клялся и божился одну меня любить,
На дальней на сторонке меня не позабыть.

Пела ее бабушка и всегда плакала. Только теперь мне стала понятна глубина этих строк, сходство сюжета песни и бабушкиной судьбы.

– Но вернулся Андрон обраделый, через два месяца приехал. Дом начал строить, мы ведь на большую жизнь рассчитывали. Но алименты жене-то своей исправно платил. Она к тому времени уж с другим мужиком жила, и даже девку от него нажила по имени Мирца, но та по дукументам Андроновой считалась.  А у нас с ним вскоре Андрюшка родился… Через время съездили мы все вместе на Украину-то: чудно там, – вспоминает бабушка былые времена.  – Церквы там другие, и люди совсем другие. Всё москалями нас называли. Каки ж мы москаля, они к Москвам-то этим ближе, чем мы живем, в два раза. Мы – сибиряки. Не по нраву мне у них было, хотя они нас там приветно принимали. Обещал Василий-то дом брату подписать за то, что выручил он его, да отказался Андрон. Не нужно ему чужого добра-то, свое нажил, слава Богу. А туда-то в смертный час ничего с собой не возьмешь из барахла, ни одной «гумажки» – ничего!

6. ВОЛШЕБНЫЕ ВЕЩИ

 В избе тихо, а бабушка у порога сидит, все прислушивается да присматривается.

 – Бабуля наша вроде и взрослая совсем, но ведет себя порой как маленькая девочка! – недоумевала моя младшая сестренка Света, когда в очередной раз летом на несколько дней нас оставили в деревне.

Услышав шум, она открыла глаза и увидела такую картину: бабушку с валенком у руках сидела на пороге у входной двери и зажигала спички.

– Что это такое интересное ты делаешь, бабушка? – спросила Света.

– Припасен у меня за диванчиком старый валенок-скоропомощник! – таинственно прошептала бабуля и положила валяный сапог на порог, сама же начала спички по одной перебирать.  Воткнула три спички в черное голенище и зажгла. Сидит не шевелясь, смотрит. – В какую сторону спички согнутся: от порога или к порогу – тому и быть! Если к порогу – значится, жди гостя в дом, если от порога – сам неожиданно из дома соберешься куда-то.

– Смотрит она на спички и знает весь свой день наперед, – прошептала я на ухо сестричке. – Поэтому, наверное, в какое время ни приедешь к бабуле, всегда она нас уже с горячими угощениями поджидает.

Сына своего младшего, Андрея, задолго она начинала ждать, редко он приезжал. Так вот, гадая на спичках и валенке, и надеялась каждый день на встречу.

– Нет, сегодня, чай, не соберется Андрюшка… – бывало, огорченно пояснит бабуля.

Мне часто приходилось видеть затейливое это действо, потому что я рано вставала.

– Одна спичка повернется к порогу – близкий гость, две спички – издалека кто-то пожалует, а коли уж все три – тогда много гостей будет в доме. Такие вот секреты в старину знали, – посмеивалась она и убирала валенок-скоропомощник за диван. – Вы-то уж, девки, не трогайте его, а то дом сожгете, чего гляди! – продолжая посмеиваться, наказывала она.

Кровать с периной, мягкой, как облако – это вторая волшебная вещь в бабушкином доме. Белыми простынями застелена, подзорником широким кружевным украшена. Сама бабуля в молодости рукодельничала, вязала это кружево крючком.

 – У любой девицы на выданье, – рассказывала она, – было уж приготовлено  заранее приданое: рушник – хлебом-солью сваху встречать; подзорник, чтобы  понизу кровати стелить – закрывать зазор между полом и кроватью; да накидка на подушки пуховые. Делали все это, чтобы счастье молодых не ушло, обязательно в узоре кружева должны быть выплетены кольца да круги – на счастье, так полагалось. И хранила уж эти вещи хозяйка шибко.

Любила я спать на бабушкиной кровати-облаке. Сама бабуля редко уже на ней спала: прибранная, она чаще всего стояла как отдельное украшение комнаты.

– Проснешься утром – взбей перину-то с подушкой, а если сон какой приснился, скажи: «Сон мой – мне дружка!» Если хочешь, чтоб сбылся – не переворачивай подушку, а если хочешь, чтоб забылся – переверни да в окно посмотри, ешшо обними колени свои, сон-то и забудется!

Охотно прислушивалась я к волшебным бабушкиным секретам и запомнила их на всю жизнь.

Третьей волшебной вещью была печка. Пела поутру бабуля тоненьким голосом для нее прибаутку:

Печка – дружка первая,
Что девица, что старушка –
Тайны ей поведает.
Печь свою хозяйку любит и знает,
И во всех ее заботах скоро помогает!

Был у бабушки с ее печкой один секрет. Жил в соседней деревне дед Василий, по фамилии Романчук, – ветеран, грудь в медалях да орденах.  Помню, что он тоже необычно разговаривал, как будто ручей журчит, мягко и ласково, да еще и украинскими словечками была его речь хитро переплетена, приходилось мне ее не просто слушать, а еще и разгадывать. Может, это и привлекало в нем нашу бабушку: ведь так разговаривал и ее Андрон. В общем, Василий с бабушкой дружили, в гости друг к другу ездили. Она к нему приедет – в доме у него помоет-приберет, он соберется к ней – всегда есть, что починить-приладить по хозяйству. Бабушка не любила свой дом на ночь без присмотра оставлять, всегда старалась засветло домой вернуться. И уж если надо было ей, чтобы дед Василий сегодня приехал, просила она  об этом свою печку. Как начнет рано утром топить, откроет трубу, зажжет спичкой лучину или бересту, дрова особым образом – домиком – в печке сложит и шепчет печке, чтобы Василий-то к ней, пока еще теплая будет печка, приехал. Пока печка топится, она тесто заведет, стряпать начнет.

Уж не знаю я, как это у нее получалось, но приезжал к нам дед Василий часто. Сойдет с автобуса, бывало, и шагает к бабушкиному дому вдоль улицы. Увидит его бабуля в окно и мне подмигивает, улыбается. Достает из печки постряпушки свои горячие да самовар на стол ставит. И обязательно пойдет свою печку благодарить, как лучшую подружку, зашепчет, улыбаясь, присказку:

Русская печка, хозяйка дома,
Русская печка всех согреть готова.
Русскую печку знает весь мир,
А сверчок за печкой – главный командир.

7.  БАБУШКИН СЕКРЕТ

Долгий сентябрьский рассвет. Его усталое дыхание первым заморозком дотронулось до цветов на клумбах, они удивленно стоят в хрустальным оцепенении. С первыми лучами солнца всё это звенящее великолепие заблестит, заплачет серебристыми капельками и навсегда растает. Приход зимы так же неотвратим, как неизбежна старость. Хочется сохранить, запомнить, насколько это возможно, всё, что дарит сегодняшний день: налюбоваться, дотронуться до каждого застывшего мгновения, как до этих посеребренных цветов на клумбах, оставить это утро и череду других в памяти на долгие годы.

Холодно. Я решила затопить печку: любит бабушка, когда в доме «живое тепло». И котел, и бойлер с теплой водой в доме имеется, но если печка на кухне теплая – становится она в доме настоящим центром притяжения. Все к ней потихоньку подтягиваются, вся семья.

 – Вот и жизнью запахло! – радостно скажет тогда бабушка и обязательно, если чувствует себя хорошо, придет, продвигаясь вдоль стеночки, держась за свой верный батожок, на кухню. – Послушаю, как дрова в печи трещат, давно уж не слышала их песни-то. Всё они мне расскажут: и про погоду, и про хозяйку, и про завтрашний день.

 Бабуля хитро прищуривается.

– Если потрескивают дрова в печи, хорошо разгораются – верный признак солнечного и безветренного дня, а еще и благополучие в семье такой треск предвещает. Быстро загорелись дрова в печи, значит, лад у хозяев.

Слушая эту уютную воркотню, я снова улетаю в свое детство, в бабушкин дом и вспоминаю ее печку… Как большой белый медведь расположилась она посреди дома, горячими своими боками к разным комнатам прижимаясь. Бабушка ее очень любила, подбеливала часто, наряжала, меняя шторки на потайных полочках. Называла она такие полочки интересным словом «поставцы» и хранила там разные вещи. Всегда у нее на приступочке в кастрюльке травка целебная была запарена, на другой приступочке сушились какие-то веточки и кусочки коры, а на поставцах в потайном уголке, в холщевом мешочке, сухарики припасены. Закрывала она поставцы от пыли и от лишних глаз. А как отдернет шторочку – так и разговаривает с каждой посудиной, словно давно не виделась с ней. Да и со всей утварью в доме, как с подружками, вела она беседу.

– Нет, милка, ты мне сегодня не пригодишься, жди своего часу! – собравшись готовить, говорила она то ли скалке, то ли кастрюльке.

А был случай, когда бабушкин валенок-скоропомощник и печка-медведь сослужили и нам  добрую службу. Жили мы тогда в поселке Стрелка, там, где впадает в Енисей река Ангара – красивое место! Была у нас такая семейная традиция с мамой и папой: на лыжах по Енисею в походы ходить. На целый день отправлялись мы в путешествие: между енисейскими островами, к ангарским протокам, любовались отвесными скалами, замерзшими водопадами. Проходили больше десяти километров, до ближайших деревенек. Как раз в одной из них жила наша бабушка. Между делом отец иногда рубил тальник на тех островах – лакомство для кроликов наших. Помню как-то и елочку на Новый год домой привезли мы на санках с другого берега Енисея. Частенько вместе с нами в поход на лыжах собирались еще несколько семей с детьми.

 Раз в таком походе после полудня ветер поднялся сильный, решили взрослые устроить привал и детей согреть. Заявились мы к нашей бабуле все заснеженные, лыжи у крыльца составили, ботинки отряхнули и ввалились к ней в дом всей гурьбой, греться у печки. А бабуля уже нас ждет! У нее даже утка фаршированная в печке жарится! Аромат по всему дому невероятный, а хозяйка знай приговаривает радостно:

  –  Вот и дождалась я гостей! Давайте за стол скорее. Чай у меня скусный, с сумувара, свежий заварила. Да вот с утра еще решила и утку с гречкой  в печку сунуть. Есть теперича, чем гостей-то угощать! Я-то знала, что ко мне сегодня много гостей придет, да вот не знала, на кого и думать, кто ко мне пожалует – всё гадала!

И только мы с сестренкой переглянулись и подмигнули друг другу, потому что знали ее секрет – волшебный валенок ей о приходе гостей сообщил да печка помогла. Всю приготовленную бабушкой утку мы тогда такой толпой быстро приговорили и радовались сытному сюрпризу. Убедились мы с сестрой в очередной раз, что бабуля наша все-таки немного колдунья.

8. СМУТНЫЕ ВРЕМЕНА

Опять бабушка моя разболелась совсем, не ест ничего толком, и память всё сильнее подводит. Глаза впали, стали какими-то безжизненными, даже злыми, нос заострился.

Прихожу утром ее кормить, и уже несколько дней слышу гневные ее обвинения:

– Травишь ты меня, травишь! Горькое все приносишь! Не стану я это есть! –сердится она на меня и выливает скорее весь завтрак в свое ночное ведро.

Как ее накормить, что придумать? Спасаюсь только песнями: начинаю петь вполголоса, потом чуть громче. Это помогает мне не раздражаться, пока привожу ее в порядок и комнату убираю. Бабушка меня сначала перебивает, злится, жалуется. Потом замолкает потихоньку и сама подпевать начинает. Немного размагничивается от знакомых строчек… Смотрю – и выпрямилась немного, и злиться перестала. Ночи у нее теперь чаще бессонные, захватывают ее разум картинки былых лет – не отпускают, жгут, как каленое железо: до боли, до слез.  Тянут за собой воспоминания, тяжелым грузом давят на плечи. Еще больше горбится бабушка, изматывает это ее. Только когда подействует лекарство – немного легче ей становится.

  Если поест с аппетитом жирную пищу, как она любит – потом на горечь во рту жалуется. Думает, раз горько – значит, отрава, и опять выбрасывает все, что даю ей. А потом кажется ей, что ее вообще не кормят – обижается.

– Третьего дня лишь ела последний раз. Забыла ты про меня совсем! – ворчит бабуля. Поест украдкой – и снова горечь мучает ее. И таблетки не помогают. Лишь песня лечит да возвращает ее в реальность: помнит бабуля слова, мурлычет тихонько тоненьким голоском или просто слушает. 

А сегодня я пришла с ночной Рождественской службы, вот и пою ей теперь тропарь Рождества, что в храме слышала.

Рождество Твое, Христе Боже наш,
Возсия мирове свет разума:
В нем бо звездам служащии,
Звездою учахуся,
Тебе кланятися Солнцу правды,
И Тебе ведети с высоты Востока.
Господи, слава Тебе!

Смотрю, а бабуля-то моя тоже знает слова тропаря. Сначала прислушивалась внимательно, губами лишь шевелила, будто вспоминала забытое давным-давно. Потом смотрю – поет негромко вместе со мной! Глаза засветились.

–  Помню я песню-то эту, про звезду, мы тоже пели такую раньше! – оживляется она. –  Еще славить ходили по деревне, ряжеными, с угощениями. Я маленькая совсем была! Надо же, теперь тоже эту песню поют! – удивляется бабушка. Ее руки, бледные и худенькие, сейчас рисуют в воздухе короб с угощениями, который, видимо, приносили дети домой после колядования на Святки. Она вся погружена в эти воспоминания.

Потом смотрю: поддерживая правую больную руку другой рукой за локоть, пытается она перекреститься – не просто это ей сделать. Много лет жалуется бабуля на боль в правом плече и руку самостоятельно вверх поднять не может. А сейчас толкает она правой рукой свой больной локоть, тянет пальцы, сложенные в щепоть, аккуратно ко лбу, потом роняет их на грудь. Опять подхватывает свой локоток и несет щепоть к правому плечу. Очень сосредоточена бабуля на этом действии, много усилий прилагает. А я и не мешаю ей, с трепетом наблюдаю только… Вот левой рукой берется она за запястье больной руки и толкает ее – влево, касаясь важно щепотью плеча – и вся озаряется улыбкой. Понимая, что у нее получилось перекреститься!

Я обнимаю ее и говорю:

– С Рождеством Христовым, бабуля!

И вспоминаю, глядя на это ее возвращение в реальность, давний бабушкин рассказ:

– Мать мою, твою прабабку, звали Клавдия Евграфовна. Была она – подкидышем, у церкви ее нашли, в деревне Галкино, нет уж теперь той деревни-то, одно поле. В люльке ее нашли, в дорогой сорочке младенческой, с крестиком уже на шее и запиской с именем… Видно, была она дворянского роду. Вырастили ее чужие люди. Замуж она вышла, пятерых детей родила, да мужик у нее погиб, в еще японскую войну. А вдов таких называли в деревнях «солдатками». Уважительно относились в деревне к таким бабам – в гражданскую войну ни белые, ни красные их не трогали. И так пришлось ей невольно отечеству послужить: мужа в армию забрали, ее с пятью малыми детками оставили без кормильца. Вот, потом и жаловалась мне мать, Клавдия Евграфовна, что приходилось ей в лихие времена  непросто. Шибко бедствовали в деревнях тогда. И красные приходили к ней на постой, зная ее особое положение солдатки, и белые. 

Страшное время, девка, было то: брат на брата со штыком шел, сосед на соседа. И у каждого, почитай, правда-то своя была. Кровью и потом выстраданная. Раз вспоминала она: погнали красных из деревни, она их в подвале-то у себя и спрятала. А к вечеру белые пришли к ней на постой, зная, что уважают эту солдатку в деревне, прислушиваются к ее мнению в округе. Может, и волю белых примут. Несколько раз тогда власть менялась в Енисейском районе, бились родные некогда люди, бились не на жизнь, а насмерть. Ради власти – сколько крови-то пролито, тьма! – сокрушалась бабушка.

Я слушала ее очень внимательно.

 – Мы, девки-то ее, маленькие ишшо были совсем. По соседям да на сеновале прятались, отсиживались в это время смутное, чтоб на глаза мужикам не попадаться, от греха. Вот тогда-то предложили Клавдии страшное дело совершить, посулили мзду какую-то: должна была она отравить постояльцев-то своих, что за царя были, и красным подвал ночью открыть… Да не сделала она такого… Так рассудила, так уразумела: каждый свой путь идет, свою дорогу – неча ему мешать! Не взяла мать моя грех на душу… Накормила, напоила и тех, кто в подвале, и других, что на полатях… Уважали ее, не ждали, конечно, земляки от «солдатки» подвоха-то, знали: ужо мужик-то ее жизнь свою отдал за отечество… И без того досталось бабе!

Бабушка, когда рассказывала этот случай про свою мать, всегда говорила шепотом, остерегаясь, осматриваясь. Хоть и прошло столько лет, но, видимо, серьезным потрясением стало то время для всей семьи. И всякий раз, когда доходила в своем рассказе до «страшного дела», благоговейно крестилась за себя, за сестер, а главное, за свою мать, принявшую тогда верное решение.

– Думала мать, Клавдия Евграфовна, расстреляют ее потом, как все выяснится, попадет под горячу руку. Помню, стояла у иконы мать, крестилась и плакала, и нас креститься просила. Чтоб Господь-то всех спас! Когда красные победили, то ни ее, солдатку, ни детей, нас, не тронули…

 Муж мой, Валерий, очень любит, когда бабушка истории из довоенного времени вспоминает. Уж и телевизор выключит, и полрюмочки бабушке поднесет – лишь бы только говорила.

Начнешь ее, бывало, намеренно расспрашивать, так она только скажет:

– Ой, я уж и не помню ничего, давно то было!

А если, порой, сама разговорится, потекут воспоминания, словно речка по камушкам – ровно и спокойно.

Как-то вспомнила бабушка еще один случай про вражду двух братьев:

– В соседях у нас в деревне Галкиной жили два брата. Оба высокие да красивые, оба работящие. Вот как гражданская война до Сибири докатилась, так один за красных воевать стал, а другой-то – за белых. Ой, смутные были времена:  жгли церквы, скот угоняли в колхоз. И вот дошло до того, что брат брата на расстрел повел, как красные пришли. Много мужиков-то тогда погибло. Всех на берегу Енисея выстроили. Уж весна, лед тонкий, вот-вот ледоход пойдет. Упал брат на снег, чуть раньше выстрела, а как все разошлись, на ту сторону реки, на заимки охотничьи по тонкому льду убёг. Так и спасся от смерти. А Господь управил, что и в Енисее не утонул, между полыней удалось уйти. Потом он  лишь крест свой нательный в лесной избушке оставил, чтобы знала мать-то, что жив, мол, сын ее остался. Такие вот времена были лихие… – охает бабушка и крестится благоговейно.

9. ВЕРЕТЕНО

Мне приснился сон. Нет, не так, как в фильмах показывают: там герой, обычно, просыпается среди ночи в холодном поту, помнит все явственно и красочно, думает целый день, что этот сон обозначает… А я проснулась по будильнику, некогда было даже подумать о том, что мне снилось. Уже после работы, вдруг вспомнилась одна деталь, одно слово – и все всколыхнулось, словно густой туман над Енисеем рассеялся под лучами яркого солнца. Стал отчетливо виден дальний берег: деревья в осеннем шафранном облачении, скалы, стоящие как бородатые священнослужители на литургии, а туман превратился в легкое облачко, дымок от кадила. Так вот и у меня получилось, зашла к бабушке – и вспомнила сон…

Будто бы в своем деревенском доме сидит она на лавке в голубом платке и прядет пряжу. Я слышу во сне, как шуршит веретено, крутится в ее руках, вижу, какая тонкая ровная нитка образуется из клочковатого облачка, тянется в небо и бежит, бежит по голубому полю куда-то вдаль. И говорит бабушка мне, что собирается уезжать к себе на родину, что давно мечтала там побывать, да и пора уже... И просит она меня помочь ей купить билеты и собраться в дорогу. «Ты уж помоги мне и не серчай, что уезжаю…»

  Вот это слово «не серчай» и вспыхнуло в моей голове, а дальше, как клубок ниток покатился по полу, всплыла и картинка, и звуки, и даже вспомнилось такое неприятное, звенящее чувство в груди. Горячо стало…

Так все и вышло: зашла я в комнату, бабушка моя сидит на кровати, держится за голову и ругает меня на чем свет стоит.

– Всю меня избили! Избили, окаянные! Ты же приходила с тремя мужиками и пинала меня, и палкой била меня всю ночь! Кричала всё!

 И дальше вот это слово произнесла бабушка:

– С чего осерчала ты так на меня, не пойму?! 

Она показывала мне свои худенькие сухие ручки, сначала ладонями вверх – демонстрируя синяки, потом ладонями вниз… Правую руку, что не поднималась из-за боли в плече, она снова придерживала за локоть, чтобы показать мне удары на плечах и на спине. Бабушкины руки и подбородок дрожали, словно веточки на сильном морозном ветру. Глаза бегали. Видимо проносились перед ней картинки, воспоминания, боли...

Мне очень хотелось ее обнять, заплакать вместе с ней. Но она очень злилась. Взгляд ее был в этот момент такими незнакомым, режущим. Я не рискнула к ней наклониться, прикоснуться, обнять... Взяла лекарства, растворила в воде и дала выпить.

Глотать таблетки целиком бабушка отказывалась.

– Горькие  они, жесткие такие! Не могу их проглотить. Не буду! – часто повторяла она.

Растворенные в воде могла еще иногда выпить, если не успевала уловить их вкус.

Когда успокоительное подействовало, она так, сидя на кровати, и уснула. Я аккуратно попыталась ее положить. Готовая опять устроить разборки, она снова села и начала было ругаться, но быстро обмякла. Я осторожно подложила ей под голову большую подушку. На цыпочках, стараясь не шуметь, вышла из комнаты.

Даже мои маленькие дети, ставшие невольными свидетелями бабушкиного гнева, шептались на кухне, боялись ее разбудить.

Рассказывал мне отец, что, когда он уехал из родительского дома учиться в речное училище, сошлась она с Кириллом – здоровым, рукастым, но разбитным мужиком. Было у него от первого брака пятеро взрослых детей. Говорили в деревне, что гонял он всю свою семью, никого не жалел, хоть хозяин был отменный. Видимо, и всплыли у бабушки в памяти какие-то ее деревенские переживания, захватили, затуманили сознание и не отпускают, до боли, до раздражения, до слез, как раскаленные железные тиски держат.

А в моем сне она улыбалась, улыбалась светло и тихонько пряла…

Когда мы приезжали к бабушке, я лишь однажды видела, как она, начесав собачьей шерсти, ловко орудовала веретеном, превращая ее в серую тонкую ниточку. Бабушкины пальцы аккуратно, щепоткой, брали шерсть, нанизывали ее на тонкую ниточку – шерсть послушно накручивалась, обволакивала убегающую нить, образуя на веретене легкий кокон. Что-то сказочное было в этом незнакомом для меня и поэтому волшебном процессе. Из спряденной шерсти бабушка обязательно вязала по паре носков двум своим сыновьям.

Уже тогда бабушка плохо видела и пряла больше наощупь. Совсем не смотрела она на веретено, а все куда-то вдаль:

– Руки-то мои знают свое дело, любят эту работу, в девках-то столько напряла! Чувствую по сей день послушную ниточку! Это глаза подводят…

Помню и мне тогда бабушка дала попробовать освоить прялку: непросто это оказалось. Одной рукой ниточку направляешь и, понемногу подхватывая, шерстью ее обнимаешь. Скручивается она. А другой рукой равномерно веретено за носик крутишь. Конечно, сноровка нужна, опыт. Не сразу, но получилось у меня!

Казалась, что превращаюсь я за такой работой в сказочную царевну. Названия тоже были сказочными: место, куда прикрепляли шерсть называлось «гребень», волокна шерсти, хлопка или льна называли «куделью», а место, где сидит пряха – «донцем». У бабушки все было сделано из подручного материала: донцем служила обычная лавка, к ней была прилажена под прямым углом доска, а к верхней части доски обычным шнурком привязана собачья шерсть – вот и гребень. Веретеном тоже служила обычная деревянная щепка с сучком: вытянутая, сужающаяся к концам и расширяющаяся к середине. Видно, что давно и долго пользовались этим веретеном. Возьмешь его в руки – гладкое оно, теплое, живое.  Напоминало мне это веретено человеческую фигуру: сучок наверху, словно голова в треугольной шляпе, и длинная мантия – волшебник какой-то, который невидимыми руками притягивал к себе шерстяную ниточку.

А еще очень нравилось мне смотреть на эту убегающую нитку, кажется, что можно почувствовать бег времени, нащупать под пальцами неуловимое и неизбежное его движение. Представляла я, будто это человеческая жизнь бежит ниточкой. Сначала – лишь тонкая основа, то, что заложено в человеке при рождении. Потом, под умелыми пальцами пряхи-судьбы, подхватывая легкий пух и волокна, превращается тонкая ниточка в настоящую шерстяную нить жизни. Так и человек, представляла я, встречая на пути разных людей, становится крепче, опытнее, как незаметно становится толще, плотнее под пальцами эта ниточка. Если поспешишь немного во время пряжи, больше шерсти захватишь, чем нужно, – комочек образуется. Портит он ровную ниточку, мешает равномерному движению. Если наоборот – замедлишься, не успеешь волокно подхватить – пустой ниточка останется. А веретено неотвратимо тянет ниточку к себе, неизбежно и комочек, и пустую часть нитки притянет. Нельзя назад отмотать, нельзя исправить: комочек выровнять, пустую ниточку наполнить… Движется неровная шерстяная нить, закручивается в спираль, встречается с другими витками ниток, которые раньше проворные руки пряхи увлекли в причудливый кокон-веретено.

Прошло уже полгода…

Вспоминаю сейчас эти детские впечатления от прядения, вспоминаю, как учила меня бабушка «ладить» пряжу. Вспоминаю тот сон. Текут слезы по моим щекам, не могу я их остановить, как ниточки с комочками пряжи тянутся. Ничего не исправить, ничего не изменить, не оборвать ниточку… Крутится веретено в проворной руке пряхи, сматывает нити человеческой жизни, ровные крепкие ниточки одна к одной ложатся, если и проскользнет ниточка с комочком, то закроется новой гладкой, и дальше бежит время, крутится веретено…

Комментариев:

Вверх