1. ЛУНА

– Да ложись, Люба! Не бойся, не буду я к тебе приставать! – уверенно смеется бравый белобрысый паренек.

– А я и не боюсь! – гордо вспыхивает девушка и, смущаясь, роняет голову ему на плечо. – Попробовал бы только. Отец-то вон рядом, в соседней комнате спит, уши оборвет!

Говорит она уверенно, но внутри у нее все дрожит и замирает от волнения и трепета. Люба поправляет свои длинные волосы, которые непослушно выбились из косы и без стеснения обвивают шею и широкие плечи лежащего рядом парня.

– Все равно ведь моя будешь… – шепчет он, и глаза его горят в темноте как маленькие звездочки в ночном небе.

Луна заглядывает в окно сквозь прозрачную занавеску. Монотонно тикают часы, и гулкий торопливый стук сердца, вырывающегося из груди, постепенно подчиняется размеренному отсчету минут. И кажется Любе, что не сомкнет она глаз всю ночь: думая, мечтая, прислушиваясь к ровному дыханию своего будущего мужа. Удивляется она, что так быстро он засыпает в их первую совместную ночь, обняв ее, будто накрыв большим уютным крылом. А парень – не спит, лишь притворяется, замер он, затаился, оглушенный гулким шквалом чувств, закипающих в нем.

Сквозь легкую дремоту Люба смутно чувствует на своем плече горячую мужскую ладонь, слегка подрагивающую во сне, и кажется девушке, что все вокруг нее в сиреневом тумане. Кажется, плывет она в лодке по реке, медленно скользит по течению, и качает ее на волнах, и тесно ее душе в груди от предчувствия чего-то нового, важного, что вот-вот произойдет в ее жизни.

Луна, словно улыбающаяся круглолицая девушка с гладко зачесанными волосами, заглянула в окно и принялась деловито изучать печку и стол деревенской комнаты. Затем перевела лукавый взгляд на юношу и девушку, лежащих на кровати, и даже слегка зарумянилась от смущения, но молодые спали так безмятежно, что она залюбовалась ими, не заметив приближения утра. Плывущее в предрассветном небе облако вплотную приблизилось к луне, став похожим на ее длинную косу.

Всего несколько недель назад, на Святках, гадала Люба с деревенскими девчонками на суженого.  Собирались они в бане заполночь, и в полутьме, с закрытыми глазами произносили особый «шепоток» и жгли бумагу над церковной свечкой – заглядывали в свое будущее.

– Со свечой стою
Посреди межи,
Даль туманную открой,
Что ждет меня, покажи?

Бойко обнимало загадочное святочное пламя скомканный и брошенный на металлический поднос лист бумаги. Прокатывалась по нему радужно-синеватая полоса огня. Лист скручивался, корчился в пламени, двигался на подносе, как древний шаман в завораживающем танце, тянул костлявые руки к боявшейся дышать Любе. Потом медленно, словно нехотя, замирал – и превращался в почерневшую, причудливо сгорбленную фигуру. 

Люба придвинула поднос со сгоревшим листом бумаги к стене и осветила свечкой черный силуэт. От движения свечи тень ожила снова, она то приближалась, то удалялась. Вдруг отчетливо стал вырисовываться силуэт всадника: он несся навстречу, ветер раздувал рубаху на нем. Конь мчался так яростно, что ездок наклонился, плотно припал к его шее, чтобы удержаться верхом в этой бешеной скачке. Люба еще немного подвигала свечой – ожившая тень всадника, слегка поменяв направление, вновь понеслась по бескрайнему полю. Очарованная видением девушка даже успела разглядеть в это мгновение, что рубаха на всаднике красная, а конь под ним – белый.  Ей даже послышался стук копыт, а, может быть, в этот момент так бешено колотилось ее сердце. Вдруг свеча погасла. В бане стало темно. 

И вот теперь она лежит рядом с плечистым парнем, с ее Сашей, с тем, кому она два года писала письма в армию, с тем, о ком вздыхали все девчонки в деревне, с тем, кому суждено очень скоро стать ее мужем. И теперь она уверена, что именно его видела тогда в образе всадника, несущегося на белом коне по полю – навстречу к ней.

На рассвете запели птицы, в комнату, словно из ее сна, пролился сиреневый свет, и солнечные лучи оживили тени. По-другому вдруг увидела Люба немудреное убранство родительского дома: буфет, сделанный отцом, стоял как-то подбоченясь, бабушка и дедушка с портретов на стене почему-то наклонились, заглядывая на молодых и улыбаясь. И вдруг подумал она, что совсем скоро будет у нее свой дом, своя семья, что стала она уже совсем взрослая.

…Мама так часто рассказывала эту историю, что, кажется, я представляю во всех подробностях их первую, такую целомудренную ночь, проведенную вместе. Как та луна в окне, вижу их – молодых и счастливых.

Мои родители, Александр и Любовь, уже отметили золотую свадьбу. Сейчас смотрю на них, уже постаревших, умиляясь, и щемящее тепло разливается у меня в груди, и грустно мне становится. Вдруг замечаю безжалостное свидетельство времени – морщинки на мамином лбу, как стал сутулиться отец. Захворает один или другой – скорее звонят, а я уже знаю, что хотят приехать ко мне.

– Спокойнее нам у тебя. Только переступим порог, сразу и давление понижается, и голова проходит, и здоровье поправляется! – приговаривают они вполне серьезно и по-детски верят в свои слова.

Вот и сейчас, приехали в мой большой дом, заселились в так называемую «бабушкину» комнату и живут уже несколько дней. Наверное, кажется им, что поворачивается время вспять, и они не в квартире на пятом этаже, и даже не у меня, а в своем доме в поселке Стрелка, молодые, веселые. Уютно им в этом состоянии, вот и исцеляются незаметно мои родители.

– Всю ночь сегодня в окно глядела эта фара, спать мне не давала! – говорит возмущенно мама утром, поправляя волосы и показывая на полную луну в окне. – Саша спит, ему хоть бы что! А я всю ночь глаз не сомкнула, уползала от этой лунной фары, а она все меня догоняла и светила. Я же совсем не могу спать, если плеча отцовского рядом нет, никак не могу. Привыкла за столько лет!

Я предлагаю маме давление померить, штору поплотнее повесить, чтобы не мешала луна, а сама думаю: как удалось им прожить вместе больше полувека? Как заслужить у судьбы такой подарок? Чтобы старится вместе, видеть, как взрослеют дети, как у них появляются свои семьи. Засыпать вместе и просыпаться от утренней суеты и забот вместе много лет. Каким словом назвать то, что возникает между людьми за долгие годы совместной жизни? Любовь это или что-то большее?

Знаю, что у древних греков было целых восемь слов, именующих типы любви. Мудро и тонко называли они разные чувства особыми словами. А в русском языке почему-то мы используем только одно слово: «Люблю своего мужа», «Люблю варенье», «Люблю родину» … Но ведь это воистину разные измерения!

Размышляя об этом, вижу, как начинается их утро: папа всегда встает рано и неизменно что-то напевает, мама поднимается нехотя, сразу идет выпить теплой воды, и всегда поднесет отцу, подождет, чтобы выпил, приговаривая, как это полезно.

Никогда не слышала я, чтобы родители произносили высокопарно: «Как я тебя люблю!», хотя вижу проявления этого чувства между ними каждый день. Мама мне как-то даже говорила, что не помнит отцовских признаний в любви, да и не ждет – фальшь, говорит, какая-то есть в попытке назвать одним словом все, что происходит в человеке. Трепетно, видимо, относятся они к словам, ответственно. А я опять вспоминаю свои познания в греческом языке, отпечатавшиеся в голове еще с института. Древние философы словом «эрос» называли страсть и влюбленность, словом «филия» – нежную любовь и дружбу, «агапэ» трактовали как самоотверженную, бескорыстную любовь. А вот любовь супругов, проживших вместе много лет и научившихся понимать друг друга по взгляду, по дыханию, по шагам, называли мудрые греки словом «прагма». Надо же, слова-то какие!

Вот и в этот раз – с умилением наблюдаю я за родителями, за их любовью и нежной заботой друг о друге. Мама, если у нее что-то болит, просто молчит. Я догадываюсь о ее недомогании по склоненной голове, сжатым губам. Таблетки почти не пьет, давление меряет с боем. А отец всякую минуту рядом.

– Молчит как партизанка! – ворчит он, но я улавливаю за этими словами его искреннее волнение: то чай ей принесет, то укроет, беспокоится за нее. Какая настоящая, нежная «филия» проявляется в этом!

А бывает наоборот – отец захворает, позвонит тогда он мне: «Ой, что-то я расклеился! Сердце колет, задыхаюсь, давление высокое! Приезжай, забери нас. У тебя уютнее и спокойнее!» В отличие от мамы он послушно выполняет все мои предписания по лечению, по часам пьет таблетки и регулярно меряет давление. Вот и мама возле него со своею «агапэ» – самоотверженной, бескорыстной, думаю я, наблюдая, как она разминает ему лоб, виски, морс наладит, корешки какие-то запарит. Лучше им становится от целительной их любви.

Часто заходя к ним в комнату утром, спрашиваю:

– Как вы сегодня спали?

А отец озорно шутит:

– Да никак! Мать вон не соглашается! Как ни уговариваю!

– Молчи уже, старый дурак! – смущается мама.

– Ну что уж, хоть поговорить! И то полезно, – не сдается отец.

Они оба смеются и озаряются каким-то теплым светом, а я понимаю, правы были древние греки и со словом «эрос».

Знаю, что много всего было в их отношениях за долгие годы: и боли, и непонимания. Как раскаленное железо под молотом кузнеца приобретает форму, так ковалась под молотом житейских бурь их «прагма» – любовь, основанная на компромиссах и терпимости друг к другу.  

Вот сегодня заглянула к ним в комнату: лежат рядышком, мама дремлет, голова ее на плече у отца, а он  не спит. Вижу, что рука у него затекла, шея повернута неловко, а он боится пошевелиться, разбудить свою Любушку. Получается, что такая «прагма», как у моих родителей, рождается из союза нежной дружбы, страсти, бескорыстной любви и заботы. Вот так и держатся они друг за друга и за свою всеобъемлющую любовь уже больше полувека.

2. КОЛЕНКА

А начиналось все тогда, в деревенском доме у речки, когда остался Саша ночевать в доме своей будущей жены, чтобы не идти ночью в соседнюю деревню. Часто вспоминают они свою молодость, рассказывают нам с горящими глазами о том, что вместе пережили.

– Помнишь, Люба, проснулась ты тогда и шепчешь мне: «Всю ночь коленка твоя острая мне в бок упиралась, спать не давала!» – вспоминает отец и загадочно смеется. – А я ей отвечаю: «Люба, подумай, где я лежу и где мои коленки! Причем тут коленка-то!»

Хитро улыбается мой уже поседевший отец в этот момент и самодовольно добавляет:

– Не поняла тогда мать, о чем я говорю! Чистая девчонка совсем еще была, хоть и двадцать один год уж ей стукнул.

– Да, так и было! – смеется в ответ мама. – Совсем глупая была…

И в этот момент светятся от любви мои родители, такие они счастливые, так искрятся их глаза.

Она – маленькая, хрупкая, он – высокий, плечистый. Она серьезная, улыбается редко, всегда сосредоточена, даже горделива, а он – «рубаха-парень», всему открыт, весь мир для него распахнут. Кажется – противоположности, а на самом деле – части одного целого.

В маме видна тонкая мудрая красота зрелой женщины: открытый лоб, лучики-морщинки у глаз, глубокие глаза красивого чайного цвета. И улыбается моя мама как-то по-особому, только глазами, но так уютно и тепло. Целительный чай ее глаз – медовый, ароматный, солнечный – так и манит, невозможно оторваться, но иногда становится такой  темный, колючий, обжигающий, что…

Отец широкий и светлый – во всем: и во внешности, и в движениях, и в поступках. Он много шутит – и когда всё в доме и в жизни ладно, мы все заражаемся  его игривым настроением, а когда плохо и трудно, он живым юмором разряжает обстановку, самого себя и всех нас.

После восьмого класса папа поступил в речное училище в поселке Подтесово, что располагается ниже по Енисею, и стал приезжать в родную деревню только на каникулы. Гудит тогда деревня. Девчата вывалят из ворот, по лавочкам усядутся. Только и слышно вокруг: «Санька Дидух приехал! Санька приехал!» Да еще и не один приедет, друзей флотских привезет. Целое событие для деревенской молодежи. Идут они по деревне медленно, вальяжно.

Но мама была гордая, она действовала по-своему. Не подходила к нему, не старалась привлечь внимание. Наоборот. Даже не смотрела в его сторону! Возьмет коромысло и пойдет за водой к колодцу. Специально халат наденет обычный домашний, а не платье нарядное, чтобы даже не подумал он, что его увидеть ей хочется!

А вечером, конечно, танцы в клубе.

– Вызвался как-то Саша меня проводить до дома, – вспоминает мама.

В это момент выпрямляется она, поднимает подбородок, вся как-то по-королевски приосанивается.

– Согласилась я, думаю, что вот уж сейчас точно будет он про любовь мне говорить, как все другие ребята, не упустит возможности. А я решила, что гордо пристыжу парня за такие слова! Отвернусь и пойду одна! А Саша всю дорогу до дома рассказывал мне про звезды, про северное сияние, много шутил. И не заметила я, как до дому дошли.  И ничего ведь не говорил про любовь! Пришла я домой, посмотрела на себя в зеркало, подумала расстроенно: «Что же, такая некрасивая что ли? Почему он ничего про любовь-то мне не сказал?»

Смеется мама, вспыхивает вся. Воспоминания преображают родителей, какая-то теплая трепетная волна прокатывается между ними.

– А что ж я буду! И так понятно. Здесь другой подход нужен! – продолжает рассказ отец.

Он смотрит внимательно на своих внуков, открывает им свои мужские секреты, поглаживая седую свою бороду.

– Всем парням в деревне, уезжая в училище, я сказал, что моя будет Любка, даже не подходите к ней! Даже до локотка не дотрагивайтесь! Иначе со мной будете дело иметь.

Подростки часто собирались в гостеприимном доме у Анфисы Ивановны, Сашиной матери, а к Любе приходили слушать песни по заявкам радиослушателей. Программы передавали по московскому времени, в Сибири бывало уже и за полночь – нельзя было включать радиоприемник громко, поэтому деревенская молодежь сидела, прижавшись к репродуктору, пела модные в те годы песни вполголоса. В один из таких дней и разговорились Саша с Любой. Оказалось, что дни рождения у них  совсем рядом: у нее – двенадцатого марта, у него – тридцатого. Подумала даже тогда недоверчивая и гордая Люба, что сказал это парень нарочно, чтобы привлечь ее внимание.

– Симпатичный и улыбчивый Саша со всеми шутил и заигрывал, все девушки деревни бегали за ним! – добавляет мама и садится рядом с отцом.

– Да, я такой и был! – смеется отец. – Орел!  И силушки богатырской девать некуда! И кудри до плеч! Вот так закину волосы набок и иду по деревне! – отец показывает двумя руками, как лежали у него тяжелые волосы. – Такие кудри были у меня, просто загляденье!

Мама шутливо закрывает ему рот ладонью и всем своим видом показывает, что преувеличивает сейчас отец свои достоинства. Они громко хохочут. А мы рады им подыгрывать, хотя знаем, что все мужчины в отцовском роду имели реденькие волосы и лысели раньше, чем женились, но с удовольствием поддакиваем и заряжаемся их настроением.

3. ОТРУБИЛА

Конечно, тогда они были молодыми и не представляли даже, что их ждет впереди. Я как старшая дочь, точно знаю: разные ситуации бывали у родителей за эти годы. Были и глубокие трещины в отношениях, и легкие размолвки, но не хочется маме с папой вспоминать плохое, и постепенно стирается оно из памяти.   Но если уж зайдет разговор, то быстро сгущаются в воздухе тучи, повисает какое-то напряжение и, кажется, даже гремит гром и молнии сверкают.

– Да помню я, как такое забыть! – гневно начинает мама в этот момент, пуская глазами острые стрелы. – Попросила его соседка увезти на мотоцикле до парома, через Енисей ей надо было переехать. Бросил он все дела и полетел. А я ведь только утром просила: давай до родителей наших съездим в деревню, навестим. «Некогда!» – говорит! Или еще отговорка: «Не заводится опять!»

  Голос у мамы едкий, с ехидными нотками. Она, понимая свою правоту, рубит словом, легко отдаваясь воспоминаниям. Отец растерянно гладит свою блестящую лысину и пытается оправдываться:

– Только купил я новый мотоцикл, «ИЖ Планета Спорт». Двигатель двухтактный, тридцатидвухсильный. Трансмиссия. Разгон до сотни за одиннадцать секунд. Ну просто стрела!

 – Да, один из самых престижных мотоциклов был в те времена! – присоединяется к разговору мой муж. – Хорошая покупка! – добавляет он, демонстрируя мужскую солидарность.

– А тут, такая возможность прокатиться, да и дело доброе сделать! Спешила она… А мне все равно было, кого везти, главное – проехаться по поселку! – отец немного горбится и потирает нос, оправдываясь.

– А она-то, бляха-муха! – закипает мама. – В платье прозрачное вырядилась, колени на голе! Осень, ветер такой, дождь вот-вот начнется. А дорога-то дальняя! О чем только думала, когда наряжалась! И ведь всё ходила, ходила мимо наших окон в этом платье…  А мне и на ум не пришло, что она на Сашу моего нацелилась!

 – Помогать нужно женщинам! – скрывая едва заметную улыбку, не спускает отец. – Промокнет же вся. Вот и повез я ее до парома.

Мама вспыхнула и скривилась…

– Ну, повез – вези! А я взяла вечерком колун… Зачем нам мотоцикл, раз меня некогда возить? Пошла в гараж… – Мама не скрывает злорадства, произносит слова медленно и четко! – Ну, думаю, больше возить не будет! Никого! Всё – от-ру-би-ла!

– Что отрубила? Как?! – не выдерживая напряжения, уточняет мой муж.

– Да всё отрубила! Что смогла! Железки там какие-то… что торчали! Ручки блестящие! Всякую ерунду, короче! – победно произносит мама, гордо встает и уходит в другую комнату, оставив моих мужчин в шоке и недоумении.

4. ТЯПКА

Помню, как ездили мы с отцом окучивать картошку на далекие поля, была у нас там небольшая делянка. С утра, еще до солнышка выезжали, да втроем на одном велосипеде! Сестра – на раме, я – на багажнике. А отец педали крутит! Еще и тяпки вдоль корпуса привязаны... У отца за спиной – небольшой рюкзак, в нем морс и хлеб с салом – подкрепиться после работы. Мы хоть и девчонки, а хорошо отцу помогали. Как-то весело это было, не в тягость. Отец работает с жаром, загребает землю с одной стороны картофельного куста, а мы с сестрой друг за другом вторую сторону проходим: она прямо у куста подшевеливает, а я следом загребаю, стараясь поравняться в силе захвата с отцом. Тяпка у него до половины погружалась в землю, оставляя за собой ровную борозду, и, как мне в детстве казалось, была похожа на теплоход, что неутомимо рассекает гладкую поверхность, оставляя за собой ровный след на воде.

Наработаемся, снова – одна на раму, другая – на багажник, а отец обратно педали крутит через весь поселок. Больше никогда не было у него ни мотоцикла, ни машины…  Зато был теплоход. Он пятьдесят лет отработал капитаном на речном флоте, все енисейские притоки, все пороги пройдены им на теплоходе. А навигация длилась иногда семь-восемь месяцев – тут не заскучаешь.

Мама тоже была непосредственно связана с флотом – радист-диспетчер. Она всегда слышала голос отца, если он говорил по «Каме» – так называли связь между теплоходами, и по ноткам голоса могла распознать его настроение и самочувствие, даже если на вечер у него какое-то «мероприятие» намечается – тоже по интонации понимала.

Кстати, в знакомстве моих родителей тяпка сыграла не последнюю роль.

Семейные союзы, сохранившие любовь на долгие годы, обычно благословляются родителями. Так и в нашем случае: как-то раз, встретившись в магазине, и договорились две хитрые дальновидные женщины познакомить своих детей. А было ребятам еще только по тринадцать лет...

Стоял июль, подошло время окучивать картошку, и отправила мать Любу за тяпкой в дом на краю деревни, к Анфисе Ивановне. Сделала вид, будто бы своя сломалась. Саша в это время на рыбалку собирался и в огороде червей копал. Совсем ему было не до ухаживаний. Быстро подхватил он тяпку и отдал, вроде бы не глядя, но успел оценить и ладную фигурку, и шикарные косы пришедшей за тяпкой девушки.

Анфиса Ивановна тоже не терялась. Люба отгоняла по утрам корову за деревню, всякий раз проходя мимо их дома. Скромная, стройная, с длинной косой до колен – очень уж нравилась она Анфисе Ивановне. Вот и стала мать нахваливать старшему сыну дочку Александры Ивановны, мол, посмотри в окно «на ладную девоньку». Саша и сам не заметил, как стал засматриваться на Любу.

– Осенью семьдесят второго года облетела деревню Каргино весть, что Сашку Дидуха в армию забирают! – не раз рассказывала мама. – Загоношились девчонки, оживились мальчишки. На проводинах гуляла вся деревня.

Отец в таких случаях, улыбаясь хитро, обычно ее перебивает:

– Подошел я к Любе тогда и спросил: «С армии будешь меня два года ждать?» Она ответила: «буду», и серьезно так в глаза мне посмотрела. И ждала – целых два года. Часто письма писала, а я их всегда с волнением ждал. Ответственно относилась к делу, даже график отправленных и полученных писем вела. 

…Когда я готовила для них торжество на золотую свадьбу, пришлось много документов и вещей пересмотреть. Очень я была впечатлена этой маленькой красной книжечкой, в которой мелким почерком были записаны даты отправления писем – практически каждую неделю писала мама Саше в армию. Он писал реже, но все это в книжечке четко зафиксировано. Здесь же легко выяснить, когда приезжал будущий жених в отпуск, на побывку. Удивило меня и то, что мама полвека хранит некоторые вещи со свадьбы: аккуратно сложенную длинную фату, чулки, бумажные цветы, открытки с поздравлениями.

Когда перебираешь в руках и в памяти все эти приметы счастья родителей, с особой горечью вспоминаются их ссоры . Я, как старшая, часто становилась невольным свидетелем и слушателем всех этих горячих сцен. Мы с мамой всегда были очень близки, а в раннем детстве, лет в пять-шесть, наверное, как и все дочери, я смотрела на мир глазами мамы. И на поступки отца – тоже…

Есть в этом и польза – понимаю я отца, а теперь и сына своего старшего, как две капли воды на него похожего. Сейчас уже и без слов: по жестам, по движениям – когда отец волнуется, когда врет, когда болеет, когда переживает. Но и вреда от такого раннего погружения в семейные распри супругов, конечно, тоже много.

Мама по возможности повсюду отправляла меня с отцом. Детский садик в нашем поселке часто не работал, а мама дежурила по суткам – поэтому повод был идеальным. Так я, не подозревавшая о маминой семейной стратегии, постоянно оказывалась рядом с отцом. На работу, в магазин и даже в командировку в Красноярск – везде отцу «в нагрузку» доставалась я – маленькая, послушная и внимательная девочка, которая все замечала. Потому что у меня были четкие рекомендации.

– Следи за отцом, все запоминай, с какими женщинами он разговаривает, о чем, куда с ними идет. Если видишь, что он выпить собрался, подойди к нему, обними, напоминай ему, что я его дома жду! – говорила мне мама, глядя прямо в глаза с нескрываемой женской тревогой, в которой я чувствовала и боль, и всю серьезность ситуации. А она еще добавляла назидательным голосом: – Где выпивка, там и бабы, там и грязь вся!

И я как послушная дочка, не очень осознавая ситуацию, но чувствуя: раз мама говорит, значит это важно, ответственно относилась к ее наказу. Понимаю теперь, конечно: что было ей – молодой, неопытной – делать? Любые средства хороши, лишь бы семью сохранить.

В общем, рядом с отцом всегда были верные глаза и уши. Надо сказать, я не слишком страдала от маминых манипуляций, потому что с папой было всегда интересно. В командировке он ходил со мной в театр, обедали и ужинали мы в ресторане, гуляли по вечернему сияющему огнями городу. Селили его с ребенком не в общаге, как всех командировочных, а в гостинице. На вокзале он всегда заходил со мной в комнату матери и ребенка, а не толпился в очередях. Я была счастлива! Он никогда обо мне не забывал, всегда заботился и, возможно, был собраннее и ответственнее, чем другие мужики «на вольных хлебах».

Женщины крутились вокруг него всегда! Яркий, харизматичный, увлекающийся человек мой отец. Так что мамины стратегические уловки не были простой блажью. Действительно, трудно молодому мужчине устоять под напором женского внимания. И не всегда, по-видимому, это у него получалось… Помню я и мамины слезы вечерами, и бессонные ночи в ожидании его теплохода, когда мы с ней сидели на берегу, всматриваясь в далекие огни на реке, пытаясь различить в их многообразии те самые – красный и зеленый – от идущего корпусом отцовского теплохода. Помню и долгие их разборки потом в соседней комнате. Но так же хорошо помню и то, как часто говорил отец искренне:

– Прости! Я убедился, Любочка, что ты у меня самая лучшая! Прости!

Наверное, после таких слов и просыпается в обиженной женщине какая-то бабья мудрость, дает силы по-настоящему простить, постараться забыть и идти вместе дальше.

5. ЕНИСЕЙ

Могучая река, с порогами и шевёрами – такой представляется мне человеческая жизнь. Каждое событие в ней – маленький теплоход, упорно разрезающий кормой тяжелые волны. Каждый день – как новый рейс: знаешь его цель, но никогда не скажешь, чем закончится плавание, и как оно будет проходить…

Меня всегда называли «капитанской дочкой». Познакомилась я с флотской жизнью раньше, чем начала ходить. Все детство – в рубке теплохода, под скрип штурвала и плеск волн, а в студенческие годы – три навигации рядом с отцом в качестве повара на теплоходе «Ангара – 82». Сейчас, когда сама стала мамой троих сыновей и дочери, я понимаю, как важно детям всегда быть рядом с отцом: видеть, как он, увлеченный работой, вытирает капельки пота со лба, как размашисто, с аппетитом ест или увлеченно читает газету, нацепив на нос очки, или просто молчит, задумавшись. Теснится в этот момент во мне и гордость за отца, и какая-то щемящая жалость, и желание обнять, позаботиться о нем – все это и рождает настоящую привязанность.

Если писать отцовский портрет, я взяла бы краски и звуки реки: седой речной пеной серебрятся виски, шелест волны о борт теплохода слышится в его голосе. Он насквозь пропитан горьковатым запахом железа и солярки. Такой же стремительный и непокорный, как Енисей. Я нарисовала бы его в рубке теплохода, за штурвалом, внимательно всматривающегося вдаль. Глаза его немного прищурены, лицо обветренное, красноватое. Встречный ветер и бесконечный рев двигателя заставляют его громко говорить или даже кричать. Он сосредоточен, просчитывает варианты движения плотовода, заходящего в Стрелковский порог с тяжелым, в двадцать тысяч кубов, грузом связанных между собой пучков¹ древесины. От умелых действий отца и его маленького теплохода-проводника в этот момент зависит весь результат многодневного рейса. Мощь и сноровка видны в каждом отцовском движении, в том, как он умеет предугадать ход событий, обеспечивая безопасное прохождение порога, чтобы плотоводы смогли без приключений преодолеть опасный участок.

Его большая красная рука на штурвале, на ней ссадины – опять где-то поранился о трос. Широкие загорелые плечи и неизменная тельняшка, полоски на которой уже не белые, а молочные, рукава наспех оборванны, и их неровный край похож на кромку льда только вскрывшегося весной Енисея. Но главное – поступки, отношение к реке, к своей профессии, к делу. Речники – особые люди, они чувствуют реку, умеют ее слышать и понимать, договариваться с ней. Покоряется Енисей только таким, как мой отец.

  …Наш маленький теплоход в Казачинском пороге на Енисее. У отца позади бессонная ночь на вахте. Мы с сестрой – маленькие, и как всегда, когда мама на сутках, – у отца в каюте. Понятная ситуация: вопреки уставу, часто приходилось флотским брать детей на борт. Сколько сыновей и дочерей выросли под скрежет штурвала. Сегодня теплоход задействован в очень важном деле – он помогает груженым судам бороться при подъеме вверх с сильным встречным течением. Как трудолюбивый муравей спешит он на помощь, цепляет баржи, похожие издалека на щепки, и тащит бесстрашно. Иногда на такой подъем против течения реки у каравана теплоходов и барж уходит несколько часов, а муравей-проводник все подхватывает и тащит, оббегает с другой стороны, цепляется и толкает. Бесстрашно и упорно техника покоряет шквалистое течение самого опасного порога на Енисее, Казачинского. Мы с сестрой наблюдаем за этим действом долгие часы, в иллюминатор.

Вдруг отец вбегает в каюту, белый, как полотно, бросает нам спасательные жилеты, кричит:

– Ложитесь на пол, девчонки. Держитесь! – и исчезает…

Мы, конечно, ничего не поняли тогда: ни того, что отказала рулевая, что нас несет в жернова клокочущего порога, что наши жизни в опасности. Не знали мы и о том, что увидев неуправляемый, несущийся по реке теплоход, молоденькая женщина-повар (по-флотски – кок) с проходящего рядом судна не растерялась и бросила нам тяжеленный спасательный буксир² , делая это впервые в жизни. Слабая незнакомая женщина среагировала моментально и спасла весь экипаж нашего теплохода. Она попала петлей троса своего теплохода как раз на наш кнехт³ , тем самым выхватив его из жерновов бешеного течения. Мы грохнулись со скрежетом о железную палубу баржи. Будто многотонный теплоход дернул кто-то за веревочку, словно легкий воздушный шарик, и он резко повис на буксире – спасительном буксире. А неистовое течение реки понеслось дальше. Обо всех этих подробностях нам рассказывал отец потом, уже на берегу, спокойно, как сказку с хорошим концом, улыбаясь и обнимая нас своими большими загорелыми и теплыми руками…

Как-то папа узнал, что на проверку флота направляется инспекция. А на теплоходе мы с сестрой. Как быть? Где нас спрятать? Конечно же, в шкафу!

Проверка завершена. Инспектор доволен – на судне все в полном порядке. Он спускается в капитанскую каюту подписать документы. Мы с сестрой в щель видим, как чинно достает он из папки бумаги. В это время сильные волны от проходящего рядом судна начинают раскачивать теплоход. Инспектор наклоняется к столу, в промежутках между качками ставит подписи на документах.

– Всего доброго! – прощается он.

И тут накатывает новая волна и от качки открывается дверка шкафа, а там, вытянувшись в струнку, стоят два маленьких человечка, две девчушки, с бантиками на головах, в цветастых платьицах, в накинутых поверх, для тепла, тельняшках. Мы с сестрой расплываемся в улыбках, а тем временем новая волна накреняет теплоход в другую сторону, и дверца шкафа закрывается.

Инспектор, опустив голову и скрывая улыбку, выходит…

– Всего доброго! – повторяет он на прощание, все понимая и разрешая теплоходу продолжать плавание.

Для тех, кто сызмальства имеет дело с рекой, Енисей тоже отец: строгий, требовательный седовласый старец. Он воспитывает тех, кто служит ему, он щедр на подарки, но не прощает оплошности и халатности. А еще он требует от человека мужества. Наверное поэтому, люди, сумевшие договориться и даже подружиться с ним, по полвека бороздящие его просторы на теплоходах, баржах, катерах или лодках, чаще всего задумчивы, внимательны и надежны...

Помнится мне один из отцовских рейсов на притоки Енисея ранней весной. Обычно, когда отец уходил в низовья реки, на север, где на сотни километров нет ни связи, ни населенных пунктов, он звонил нам при первой же возможности. Так было и в тот раз, но мама по голосу поняла: что-то не так…

– Как твое здоровье? У тебя все нормально?

– Все будет хорошо, не волнуйся, я сильный! – прозвучал привычный ответ.

А через две недели нам сообщили, что отцу сделали операцию: лопнул аппендицит. Успели в последний момент.

– Я делал свою работу. По большой воде торопились доставить долгожданные грузы северянам. А всё остальное уже неважно, – ответил отец на наши расспросы при встрече.

  Несет Енисей свои воды, кружа в водоворотах события, случаи, происшествия. Может, об этом он рассказывает летним безмолвным вечером, когда волны медленно, с шелестом-шепотом, накатывают на каменистый берег.

 И тот, кто слился душой с Енисеем, «заболел» им, никогда не сможет его покинуть.

– Всё, последняя навигация! Не тот я уже, да и здоровье подводит… – часто слышала я от отца в последние годы его работы.

Всматривается он вдаль, любуется синей лентой реки, убегающей прочь. Морщинки вокруг его глаз в этот момент становятся глубокими, как рябь волн на реке во время сильного ветра.

  Но вскрывается по весне Енисей, увлекая за собой полноводным течением. И оживает отец, молодеет. Строит планы, снова собирается в рейс. Могучая река его изменила, сделала таким, каким я его люблю. Говорят, что работают на флоте особенные люди, и это действительно так.

6. ФЕВРАЛЬ

– А могло быть все совсем по-другому!

Начинает отец, откинувшись на спинку стула и погружаясь в воспоминания. Любит он рассказывать про армию.

– Меня и друга моего Равиля распределили в учебке на службу в морфлот на три года, с дислокацией во Владивостоке. Парни мы крепкие, высокие, образование позволяет – чем не моряки! – продолжает он, горделиво расправляя свои широкие плечи. – Но решили мы, что слишком долго это, три года, да и ехать далеко!  Его девушка ждет с армии и меня, вот и разыграли мы «многоходовочку». «Ну, – говорю, – Равиль, не обижайся потом сильно на меня!» – и как только вышли из здания, заехал я ему, аккуратно вроде старался! А он мне в ответ – чем я хуже! Так и подрались! Не сильно, конечно! Но добились, чего хотели. Командование нас за нарушение устава, конечно, наказало. А нам это и надо. Так и отправились в Якутию, в войска связи. Поближе к дому, и всего на два года. На что не пойдешь ради любви! – смеется отец.

Когда вот так, за ужином, начинают родители о чем-нибудь вспоминать, мы все отрываемся от своих дел и слушаем. Особенно охотно вспоминают они молодые годы, когда отмечают годовщину семейной жизни, а делают они это ежегодно, это незыблемая традиция, важные, особые минуты. Неизвестные нам картинки полувековой давности ярко вырисовываются в их диалоге, интересно наблюдать за отцом и мамой: как они смеются или вдруг неожиданно рассорятся, уточняя какие-то мелкие детали.

– Вернулся Саша в начале декабря семьдесят четвертого и сразу стал говорить о свадьбе, напоминал мне с улыбкой: «Дождалась, мол, меня – давай жениться!» Так и прицепился ко мне, ни днем ни ночью прохода не давал. – От воспоминаний мама словно молодеет, сидит за столом гордая и красивая.

Замечаю, что платье-то праздничное она надела, а как готовила ужин, фартук снять забыла. Мама хорошая, хлебосольная хозяйка, всегда ей хочется приготовить что-нибудь не просто вкусное, а еще и полезное. Есть в нашей семье особенные блюда, секреты приготовления которых мы бережно храним, например – вкуснейших «полезных» пельменей с квашеной капустой и салом, котлет с тыквой, голубцов в свекольных листьях. Мама часто говорит, что и на их свадьбу тоже эти блюда готовили.

– И устроился отец работать в поселке Стрелка, где Ангара в Енисей впадает, – продолжает она свой рассказ, – потому что уже год как я трудилась там радистом в узле связи. А в деревне нашей, где родители остались, все знали о предстоящей свадьбе Дидуха.

– Все девчонки завидовали скромной и серьезной Любке! – подхватывает отец. – Хотя она всё медлила с ответом. Предлагала настойчиво: «Давай, мол, будем ждать до ромашек, это мои любимые цветы!» Глупая! Такого парня могла бы упустить!

Отец гладит себя неуловимым движением по лысине, потом дотрагивается до кончика своего носа. Он всегда так делает, когда шутит или слегка преувеличивает, понимая, что все его слушают.

– Отец ее, Семен Михайлович, человек решительный и находчивый, взялся сам поговорить с дочерью и настоял на свадьбе зимой, сказал, что в ромашках уже внуков будет ждать!

– Ой, все ему невтерпеж было! – добавляет мама с ухмылкой. – Уговорил ведь, и уже через шесть дней, в субботу, сыграли свадьбу. Да не просто свадьбу, а все как положено!

…Был у моих родителей и загс, и свидетели, и платье, и кольца, и целая деревня гостей! Отец даже сам завивал и укладывал маме косы – она не умела. Говорит, и бигуди-то ни разу не видела, вот и разбирались они вдвоем в этих девичьих премудростях.

– Он такой пробивной оказался, я и не подозревала! – часто вспоминает мама. – Знаю, что он договаривался насчет продуктов и платье для меня у своей тетки выпросил. Сам организацией занимался, хлопотал, чтобы расписали побыстрее!

Как только согласилась мама, отец всем растрезвонил, что свадьба будет уже через неделю! И ведь добился-таки своего, так и сделал! Не обошлось и тут без отцовской смекалки: пришлось ему тогда пойти на хитрость! Когда пришли Люба с Сашей в сельсовет подавать заявление и договариваться о дате регистрации, им сказали приходить только через месяц. Жених спорить не стал, заполнили они бланк заявления…

– А мне стыдно так, что он торопит председателя! – встревает мама. – Вот, мол, подумают в деревне, что я не девка уже, что беременная – потому и торопимся! Стою, молчу, покраснела до ушей.

Кажется, маме и сейчас неловко, так она оправдывается…

– Назавтра утром пришел отец в сельсовет как ни в чем не бывало и спрашивает дату регистрации. А ему удивленно: «Саша, ты же только вчера был, через месяц приходи!» А отец подбоченился и победно заявил: «А вы посмотрите внимательно на заявление!»  

  Здесь-то и выяснилось, что в заявлении он нарочно указал не ту дату. На бланке не начало февраля, а начало января – значит, надо брак регистрировать в эту субботу! Нельзя же от буквы закона отходить!

– Я ведь только расписалась в заявлении, – оправдывается мама, – не знала про это. Все остальное Саша делал. Вот такой был шустрый! Обо всем договорился. Даже сам директор школы согласился увезти нас, бывших учеников, на своей «Волге» в загс. А председатель сельсовета лежала тогда в больнице, так ведь вышла, чтобы нас зарегистрировать. Продукты привезли из Енисейска, кольца – обычные, медные – Саша купил в Широком Логу... Свадьбу гуляли в доме жениха, как и полагалось в то время, народу набралось около двухсот человек.

Во время всего рассказа отец довольный то вскакивает со стула, то снова садится и обнимает маму, настолько ему приятно вспоминать, демонстрировать нам свою смекалку. Он до сих пор проживает эти эмоции, и столько в нем удали, рыцарства в этот момент.

А мама все про свое! Наклонила она голову к отцу на плечо и, улыбаясь, добавляет:

– Одни гости уходили, другие приходили. А ведь трескучий мороз – минус 42 градуса! Туман! Через Енисей из Стрелки в Каргино на крытом грузовике прибыл весь коллектив Ангарского узла связи, где я работала.  Все родственники, которые только смогли приехать, были на свадьбе. Родители наши деньги на торжество внесли поровну. Через день уехали мы с Сашей в Стрелку на работу, а свадьбу нашу еще долго отмечала вся деревня…

Родители озарены в этот момент каким-то особенным сиянием – сиянием любви. Большая отцовская рука держит маленькую мамину ручку. Нарисованные ими картинки, события, память о которых они пронесли через годы, явственно встают перед моими глазами. В такие моменты невозможно смотреть на родителей без восхищения. Такое от них исходит счастье, столько в них радости, уважения и трепета. Я замечаю, что и отец расчувствовался, глаза его влажны, а мама, наоборот, осознавая, сколько всего она сделала, чтобы сохранить этот брак, сидит гордая.

…Сняли молодожены Александр и Любовь у кого-то летнюю кухню и появились тогда в их скромном жилище в Стрелке настоящие богатства, подаренные на свадьбу: холодильник – от Семена Михайловича, отца Любы, два кресла и торшер – от коллег невесты, сервиз на двенадцать персон – от сослуживцев жениха. Одноклассник невесты подарил большую куклу – именно она и сидела на машине молодоженов в день регистрации. Подружки невесты подарили картину, на которой были изображены два лебедя – символ верности. Все эти вещи по сей день хранятся у бережливой хозяйки, моей мамы, как талисманы. Может быть, эти вещи, теплые воспоминания, совместные переживания и сохраняли их союз в моменты семейных штормов и бурь.

7. НОЧЬ

Про свою брачную ночь рассказала мама первый раз, когда мне было лет десять. Как шли они, молодожены, пешком по морозу в другую деревню, как боялась она. Как отец ее, Семен Михайлович, отправляя дочь в первый раз к мужу, встал пред гостями, налил полный стакан водки, всем на удивление опустил туда свежего ельца и выпил залпом вместе с рыбиной! Потом громко произнес: «Чтобы и вам также легко жилось»! Как свекровь, не смотря на свадебную суету, позаботилась о невестке, подала ей теплые кальсоны и заставила надеть со словами: «Теперь ты, девка, – жена, беречься надо!» И о том, конечно, что пришла она наутро простынь проверять, как доказательство чистоты молодой невестки. Все это произвело тогда на меня, девчонку, особое впечатление. Смогла мама мне объяснить и всю серьезность первых отношений, и ответственность. Что грозил девушке позор на всю деревню, если потеряла она свою невинность до свадьбы, что, бывало, на воротах писали о позоре молодухи, вывешивая испачканные сажей простыни! Впитала я эти страшные рассказы еще девочкой, и потом, в своей жизни, тоже, как послушная дочка, всё выстроила ответственно и по законам домостроя. Позже эта история обросла подробностями, которые слегка раскрепостили нагнетаемую мамой ситуацию, сделали ее больше смешной и озорной, чем страшной!

  Отец рассказал, как пришлось ему бороться с молодой женой в первую брачную ночь! Что убежала она от него, напугавшись «брачного ложа».

 – Вот уж не готов я к этому был! Не знал, что мне ее еще уговаривать придется. Думал, после свадьбы – так чего уж! Хорошо, что постучались к нам в дом какие-то подвыпившие гости. Не открыли мы им дверь, конечно, затаились. Только это заставило ее лечь рядом. А то бы вообще по деревне пришлось искать!

 – Все, как в нашей ворожбе! Как нагадали, так и было, – всякий раз таинственно повторяла мама.

За несколько недель до свадьбы собиралась молодежь деревенская «ворожить на пару». Парни с девушками, кто планировал пожениться в ближайшее время, устраивали такую ворожбу: брали петуха из одного гнезда, а курицу – из другого.  Вот и Люба с Сашей туда пошли. В бане ставили зерно, зеркало, воду, землю сыпали – и пытались понять по поведению птицы, какая будет жизнь в будущей семье. Заходила пара в предбанник, брал молодой человек в руки петуха, а девушка – курицу, и произносили: «Петух-курица – ешь, пей. Про наше будущее расскажи скорей!»

Пропускали петуха и курицу между ног и смотрели, как они себя будут вести.

– Знаешь, ведь вроде ерунда! А всю правду увидишь… – утверждал отец. – У кого курица петуха клевать начинала, там жена потом верховодила мужем. У кого петух с курицей воду начинали пить, как в жару в пустыне – те запились совсем и детей даже не растили. У одних – все курица в зеркало гляделась, ничего не замечая. А у других – петух начал землю грести да купаться в ней. Это уж совсем к плохому.

– А у нас с Сашей, – подхватывала мама, – сначала все петух за курицей след в след ходил, а потом – курица за петухом. Поклюют зерно да снова друг за другом ходят.

…Сегодня родители опять у меня, мама плохо себя чувствует. Пришла тихонько ко мне на кухню рано утром, сидит у печки. Любит она платочком голову повязать. Платки у нее разные: яркие, цветастые – как у настоящей кокетки. Вот и сегодня – повязала платок, жилетку шерстяную надела, видимо, мерзнет.

– Давай я тебе, мама, чай или кофе сделаю! – предлагаю ей и внимательно смотрю, что она отвечать будет. Только по интонации, по количеству слов, по наклону головы можно догадаться, как она себя чувствует. Никогда ведь не пожалуется!

– Да, налей. Кофе.

– Сколько тебе ложечек сахара лучше положить? – спрашиваю я, стараясь ей угодить и немного разговорить.

– Не знаю. Саша всегда делает. Сколько он кладет… Как-то вкусно у него получается, – сухо отвечает она.

 По тому, как мало она говорит, мне становится понятно, что мама недомогает, но держится. Предлагать ей сейчас лечение бесполезно. Уйдет в комнату. Надо оставить ее в покое – пусть сидит, ждет, когда проснется отец. А я убеждаюсь в очередной раз, насколько они связаны между собой, как вросли друг в друга, словно мощные деревья в лесу сплелись корнями и кронами.

8. АНГАРА

Ходит в народе легенда, что у угрюмого старца Байкала было тридцать три дочери, все они несли свои хрустальные воды могущественному отцу, преумножая его богатства. И лишь его любимая дочка, красавица-Ангара, услышав от перелетных птиц о прекрасном богатыре Енисее, не захотела оставаться с отцом. Узнала она, что задумал родитель выдать ее замуж за своего соседа, Иркута, чтобы оставить дочку при себе. Вот и убежала однажды она к Енисею, пробив высокие горы, помогли ей в этом многочисленные горные речушки. Разгневался Байкал на беглянку, бросил вдогонку горсть камней, самый большой – Шаман-камень – и сейчас стоит у истока Ангары. Но успели молодые встретиться и, взявшись за руки, убежать к студеному северному морю. Самый маленький камушек от Байкала долетел аж за тысячу километров, до самого устья Ангары и образовал Стрелковский порог и остров Караульный.

Старинному поселку Стрелка уже более четырехсот лет. В прошлом веке он был крупной торговой точкой – местом встречи купцов, спускающихся с Иркутска по Ангаре и с Красноярска по Енисею. Красивое это место – здесь сомкнулись в объятиях две сибирские реки – Енисей и Ангара. Здесь, в Стрелке, и узнали по-настоящему друг друга мои родители, здесь слились в единую семью, как две реки.

Мама, пока отец был в армии, закончила в Красноярске специальные курсы и получила корочки радиста-телеграфиста первого класса. За год до возвращения отца с армии приехала работать сюда, в поселок. Практического опыта поначалу было у нее мало, но специалистов не хватало, некому было выходить на ежедневные циркуляры, необходимые для бесперебойной работы всего флота. Прямо в деревню приехала за Любой машина из Стрелки и в тот же час увезла. Поселили ее прямо в лесу, в десяти километрах от поселка – «на приемной», в небольшом домике, который служил сразу и радиостанцией, и жильем. В этом месте реки, значительно приближаясь друг к другу, делают излучину, и радиосвязь охватывает почти сотню километров от поселка Кежма на Ангаре до города Енисейска. С помощью азбуки Морзе связывала мама суда акватории двух рек, передавала информацию об уровне воды, метеоусловиях, движении грузов.   Всю навигацию, с мая по октябрь, должен был радист в положенный срок выходить на связь, принимать циркуляры – получать оперативную информацию о состоянии дел на флоте и оповещать Енисейское управление речного пароходства и Ангарский узел связи. Нравилась Любе новая работа: как песня звучала для нее морзянка, ответственно относилась она к информации, необходимой идущим по Ангаре и Енисею судам. Одно только беспокоило девушку – жила она практически одна в лесу. Лишь в выходные дни уезжала к родителям в деревню Каргино на другой стороне Енисея.

Выйти на берег Люба успевала только утром, а потом – работа по расписанию. Вставала она, открывала настежь окна и двери темной и тесной радиостанции и бежала по знакомой тропинке к реке. Бусинки росы загоралась яркими искорками в лучах просыпающегося солнца и рассыпались у ее ног. Вдалеке колыхалась синь бескрайней тайги. Выбегала Люба на берег Ангары, умывалась, любовалась летним рассветом, расчесывала длинные косы. Гладь реки перед восходом солнца становилась похожей на зеркало в золотой оправе, и солнце поднималось, словно сладко потягиваясь, сонно смотрелось в него, вытягивало лучи, пронизывающие легкие облачка. Шлейф серебристого тумана, поднимающегося над рекой, тут же становился плотнее, и казалось, солнышко, улыбаясь, старалось его встряхнуть и накинуть себе на плечи. Ласковый плеск и шепот волн, обнимающих берег, рассказывал девушке о том, что будет сегодняшний день теплым и радостным. Птичьи трели на восходе особенно переливчаты и причудливы, и казалось Любе, наперебой желали ей птицы доброго утра. Как аккомпанемент всему этому утреннему гимну, издалека доносился шум стремительно бьющейся о камни воды – это Стрелковский порог, весь окутанный туманом, охранял первозданную красоту заповедных мест, и Ангара неслась сквозь него навстречу любимому Енисею.

Мне кажется, похожа была моя мама в это время на красавицу Ангару, а длинные косы ее походили на русло причудливой реки, огибающее камни и острова. Так же, как поет Ангара свои звонкие песни в порогах и шевёрах, пела мама на рассвете у реки и бежала навстречу своей любви, ждала свидания со своим Сашей. Часто слышала я, как поет моя мама. Именно из ее уст впервые открылась мне песня про Ангару, сразу ставшая в моем детском сознании песней про мою маму:

А река бежит, зовет куда-то,
Плывут сибирские девчата
Навстречу утренней заре
По Ангаре, по Ангаре.
Навстречу утренней заре
По Ангаре.

Верят девочки в трудное счастье,
Не спугнет их ни дождь, ни пурга:
Ведь не зря звезды под ноги падают, падают,
И любуется ими тайга.

9. РАДИОСТАНЦИЯ

Позже мама работала на радиостанции прямо в поселке. Расположен был радиоузел на стрелке, в том месте, где сливаются Ангара и Енисей. Четко был расписан график приема и отправления циркуляров, сроки получения радиограмм и связи с проходящими теплоходами.  Мама словно бы по-настоящему соединяла Ангару с Енисеем, теплоходы на двух реках могли слышать друг друга, диспетчеры – получать информацию о том, что происходит. Приходилось и мне бывать на радиостанции. Особенно помню огромные мощные устройства, которые казались мне невиданными зверями. Они жили у мамы и занимали целые комнаты, а она умела их приручить.

Помню, как утром включала она аппаратуру. Для меня это было настоящим волшебством. Один поворот ручки – и начинал работать невероятный аппарат: телеграф.  Щелкал послушно датчик, и внутри вдруг что-то оживало, начинало мерно постукивать, где-то в его недрах что-то заводило тихую жужжащую песню. Потом внутри телеграфа словно начинали между собой перекликаться, переговариваться, кряхтеть маленькие человечки, которые и будут предавать маме информацию из дальних населенных пунктов. Аппарат долго трещал, разогреваясь, тогда я представляла, как проснувшись и потянувшись, маленькие человечки в его внутренней тесноте разворачивали плечи и зевали. Потом они, видимо, начинали шевелить руками и ногами, затекшими после долгой ночи, и каждый суставчик у них поскрипывал. Потом, казалось мне, они вытягивали руки и ноги, потому что каждый проводок подергивался, проверяя, хорошо ли он прикреплен к другому. Вдруг всё сливалось в один общий гул, радиоузел начинал подмигивать лампочками, приветствуя свою хозяйку, потом загоралась одна красная лампочка, все затихало –  это означало, что телеграф готов принимать сигнал. Мама садилась, надевала огромные наушники и начинала работу.

Еще вся радиостанция была для меня населена огромными разноцветными змеями. Они, толстые и тонкие, лежали вдоль стен, тянулись к большим и маленьким шкафам и коробкам. У множества блестящих черных змей были видны только хвосты, их головы терялись где-то в недрах радиостанции. Змеи десятками соединялись, плотно прижимались друг к другу, перекручивались и пропадали в огромных железных ящиках, стоящих вокруг. Лишь там, внутри, они попискивали или гудели, а иногда во время ветра даже начинали выть. Этот протяжный вой, то усиливающийся, оглушающий, то постепенно затихающий, почти всегда был слышен на маминой радиостанции.

Во время связи с разными населенными пунктами (называлось у радистов это словом «сроки») мне разговаривать было нельзя. Помню мамины слова: «Не могу сейчас, у меня срок!» Я тихо садилась на стул рядом, не отвлекая маму, и слушала. Дробный, неравномерный стук морзянки завораживал меня и напоминал стук колес маленьких вагончиков. В моей голове на каждый звук вставал в состав маленький или большой вагончик и отправлялся вдаль с каким-то важным сообщением. Бесконечное число вагончиков уплывало в неизвестность одними нажатиями волшебного ключа, и все это могла делать моя мама. В ее руке была ручка-ключ, она им выстукивала нужные ритмы и комбинации, а где-то там, далеко, ее слышали и понимали. Подтверждением тому, что все вагончики отправлены в срок и добрались до места назначения, выплывала к маминым ногам тонкая белая лента в пару сантиметров шириной, вся истыканная дырочками. Каждая дырочка на ленте не случайна – это комбинация знаков, обозначающий букву. Эти замечательные обозначения букв я увидела и услышала раньше, чем научилась писать и читать. После окончания «сроков» мама сматывала эту длиннющую ленту и заклеивала хвостик. А в другой «срок» она вставляла эту ленту в специальное устройство и полученную информацию получали другие радисты за сотни километров от нас.

Каждая буква – определенный набор звуков, состоящий из длинных и кротких сигналов. Но настоящий радист- «слухач» слышал не набор звуков, а мелодию-песенку. Например: буква Г состояла из таких сигналов: длинный-длинный-короткий, и звучала как песенка: «Га-га-рин». Буква Д – длинный-два коротких – «де-ла-ли». А – короткий-длинный – «ку-да», Я – короткий-длинный-короткий-длинный – «ку-да-ку-да».

Мама научила меня зашифрованным песенкам, обозначающим цифры. Это было очень интересно и необычно. Нужно различить в общем потоке шумов знакомую мелодию-песенку и понять, какая это цифра. Вот как обозначались цифры с помощью азбуки Морзе и какой песенкой они звучали для настоящего слухача:

1 – короткий-четыре длинных – «Ты-ку-да-по-шла»
2 – два коротких-три длинных – «Я-под-гор-ку-шла»
3 – три длинных-два коротких – «И-дут-ра-ди-сты»
4 – четыре коротких-длинный – «Ба-ба-Ка-тя-дай»
5 – пять коротких – «Пе-тя-пе-ту-шок»

Цифра шесть я уже не помню, как звучала, а другие цифры хорошо в памяти отпечатались. Вот, например, цифра семь:

7 – два длинных-три коротких – «Дай-дай-за-ку-рить»
8 – три длинных-два коротких – «Мо-ло-ко-ки-пит»
9 – четыре длинных-короткий – «Во-до-про-вод-чик»

Эта морзянка звучала на маминой приемной постоянно, однажды я услышала, как мама поет песню, в которой были строчки:

Поет морзянка за стеной веселым дискантом,
Кругом снега, хоть сотни верст исколеси,
Четвертый день пурга качается над Диксоном,
Но только ты об этом лучше песню расспроси.

И в детстве я подумала, что этот стук морзянки и называется «дискантом». Только значительно позже выяснилось, что «дискант» это очень высокий детский певческий голос. Именно таким голосом и распевались в эфире для слухачей забавные мелодии-песенки.

Населенных пунктов, с которыми связывалась мама, имели свои коды. Они тоже звучали как-то загадочно и важно, и это превращало ее работу в секретную операцию. До сих пор помню несколько таких кодов, которые всегда ставились на телеграммах. Также именно эти имена произносила мама, начиная разговор с определенным населенным пунктом:

«ЭР-ЕТИ» – Мотыгино
«УИКС-Б2» – Красноярск
«РПХЗ» – Богучаны

Маминым позывном был – РТОЖ. И на телеграммах мама подписывалась этими заглавными буквами, как настоящий секретный агент.

Еще для ускорения радиообмена приняты были у связистов коды-аббревиатуры. Придавали они радиограммам особый колорит. Когда мама работала, она получала больше десятка таких радиограмм. Я, тихо сидя на стуле и стараясь ей не мешать, пыталась хоть что-то разобрать в них. Сообщалось в них, например, об уровне воды на определенную дату в трудном для прохождения Осиновском пороге. Радиограммы мама складывала в специальную круглую коробочку и отправляла по трубе в другое здание, в диспетчерскую. Устройство, которое «задувало» круглую коробочку с телеграммами на второй этаж соседнего здания по длинной трубе, было похоже на пылесос. Мама нажимала ногой кнопку и рукой держала коробочку в трубе. Поток воздуха подхватывал ее и уносил в диспетчерскую. Из этой же трубы вылетали распоряжения для новых телеграмм маме на коммутатор. В свободные минуты я могла расспросить у мамы о том, что зашифровано в этих кодах. До сих пор помню некоторые обозначения:

ЗДР – «здравствуйте»
РПТ – «повторите»
СК – «связь кончаю»
ДСВ – «до свиданья»
СИГ – «подпись»
БЛГ – «благодарю»,
СПБ – «спасибо»,
ЩРР – «вас понял»

Мы с подружками частенько использовали эту кодировку в школьных записках, шифрованные сокращения придавали нашим посланиям секретность и интригу.

Некоторые, самые распространенные, прижились до сих пор в нашей семье. Часто можно увидеть в записках и смсках, а раньше в открытках и письмах знак «88», который означал «люблю, целую». 

Еще у мамы на работе был датчик переключения частоты. Каждый населенный пункт связывался с мамой на определенной волне. В моем воображении эти волны были похожи на солнечные лучи, пробивающиеся на разной высоте от земли. Иногда, когда в комнату приемной заглядывало солнце, эти частоты даже было «видно» сквозь пыльный воздух радиостанции. Лучи проникали из окна и дотягивались до аппаратуры, вот по ним-то и бежали мамины циркуляры. Для этого к нужному сроку она переключала датчик частот, внутри телеграфа маленькие человечки опять щелкали, топали ногами, соединяя провода. В назначенное время с мамой «разговаривали» и Кежма, находящаяся в шестистах километрах от нас вниз по Ангаре, и Красноярск, расположенный в трехстах километрах от нас по Енисею выше.

В детстве я знала, что ученые научились измерять эти частоты, например, чтобы услышать Богучаны, солнышку нужно было дотянуться как-то особенно, на 42-80. Как именно солнышко это делало, я не знала, но мама так и говорила в микрофон: «Переходим на сорок два восемьдесят» – и я понимала, что сейчас она на связи именно с Богучанами. Была еще частоты 31-60 и 3-200, на них маму ждали другие радисты в других населенных пунктах. И мне представлялось, что всё это очень интересно, очень важно для всей страны, и очень загадочно.

Если погодные условия, например, гроза, не давали подключиться, мама телеграфировала код ЗДС – «у нас гроза» и код ЩСЭ – «перехожу на другую частоту». И я понимала так: конечно, солнышка же нет, вагончики-то не поедут. Надо искать другую частоту, где есть солнышко. Поэтому внутри аппарата кто-то начинал бить чечетку и хлопать в ладоши, перебирая солнечные лучи, чтобы отправить наконец вагончики с важной информацией.

В другой комнате на маминой радиостанции стоял коммутатор, он работал круглосуточно. Мама с помощью него «соединяла»: давала возможность капитанам проходящих теплоходов услышать голоса своих родных в разных городах. Провод-змейка с металлической головкой лежал, свернувшись в специальном гнезде, и когда кто-то звонил – мама брала провод-змейку, вытягивала его из гнезда и втыкала в коммутатор. Соединяла. Колонки трещали и появлялись голоса: один голос капитана какого-нибудь теплохода, который шел далеко по Ангаре с плотом, и другой голос – его родных, живущих на берегу Енисея. Мы слышали, как кому-то сообщали, что у него родился ребенок, а кому-то, что нужно срочно приехать – серьезно заболел отец.

Только и раздавалось:

– Девушка, соедините с диспетчером!

– Девушка, срочно нужно отчитаться о проделанной работе.

Помню, многие узнавали маму по голосу. Часто капитаны сами приносили телеграммы на радиоузел и, конечно, обращали внимание на симпатичную девушку с длинной косой. Тогда звучало потом в трубку приветливое: «Любушка, дай, пожалуйста, капитана рейда!»

10. КОРОВА

– А где же ты ее поселишь! – удивленно спросил отец, когда приехал вечером с работы.  – Стайки-то у нас нет! 

  Так неожиданно появилась в нашем доме корова. Случилось это в мае, мне было восемь лет. Я проснулась от незнакомого, но очень теплого запаха парного молока и навоза. Мама, ничего не сказав отцу, привела корову и поселила ее временно прямо у нас на веранде, просто застелив весь пол каким-то брезентом и магазинными коробками. Не просто привела, а переправила на пароме с другого берега Енисея!

– Смотри, она такая же маленькая, как и я, доить удобно и много места не займет! – успокаивала она отца, улыбаясь.

Днем корова паслась на берегу, а на ночь ее загоняли на веранду. Мама не сомневалась, что пробивной отец быстро все решит и сделает, построит и организует. 

– Мало будет в один брус шириной, делай больше. У нее же теленок родится. Я еще и поросят хочу завести! – приговаривала мама, деловито прохаживаясь на месте бывшего малинника, где отец вырубил кусты и пытался сделать фундамент для будущей стайки.

– Люба, я вырос без отца, я ни разу ничего не строил! – нервничал отец.

– Все сделаем, не переживай, – успокаивала его мама. – Спросим у знающих людей. У нас вон сосед – плотник. Не дом же ставить! Обычная стайка, но чтоб загон для теленка и поросят был.

– У меня навигация, рейсы. Когда этим заниматься-то?! – не сдавался отец.

Но в течение нескольких недель поставил он стайку. Конечно, мама завела корову не просто так, а с женской хитрецой: чтобы отец почувствовал себя настоящим хозяином усадьбы, чтобы забота о живности отвлекала его от «дурных мыслей». Утром, до работы, и поздно вечером доила мама корову, а отец всегда ей помогал. Расчет оказался верным… 

– Тошнит меня в твоей стайке! – поначалу говорил он.

Но к осени появилось дома и сено, и комбикорм, и все что положено по порядку.

  Буренка наша знатной гуленой и грязнулей оказалась, пришлось маме по утрам ее отмывать от навоза, чтобы выгнать на улицу. Рядом по улице никто коров не держал – все-таки Стрелка не деревня, а поселок городского типа – поэтому все знали, что это корова Дидухов. Значит, она должна быть чистой. Конечно, и у нас сестрой обязанностей прибавилось. Мы должны были вечером находить нашу Буренку на берегу Ангары, пригонять в стайку и поить. А когда у отца случались рейсы, а у мамы работа по суткам, я научилась еще и доить. Помню, как разговаривала я с нашей коровкой вечерами, и казалась она мне волшебной, как в сказке «Крошечка-Хаврошечка». Большая, теплая, с огромными добрыми глазами. Буренка все понимала: наклоняла голову ко мне, шевелила ушами и тянула влажную розовую морду, обнюхивала, выдыхая горячий пар из ноздрей, как из чайника, и облизывала шершавым языком мои волосы. Мне казалось, я тоже понимаю все, что она мне хочет сказать.

Лишь взрослая я узнала, что привела мама в дом Буренку, когда узнала, что беременна третьим ребенком. В советское время это считалось уже излишним. Никто ее не поддержал, ни отец, ни мать.

– Зачем тебе столько?!

– Куда их, солить что ли?! – все время говорили ей.

– Я хочу трех девочек: беленькую, рыженькую и черненькую! – часто повторяла она шутливо. 

Осенью у нее случился выкидыш. Боясь напугать нас с сестрой, она просто отправила меня на радиостанцию кого-нибудь позвать. Ее увезли на скорой. Мы жили несколько дней с младшей сестрой одни, отец, наверное, был в рейсе. Помню, как для мамы в больницу мы терли морковку и выжимали сок. Приносили каждый день ей по баночке. Врачи говорили, что она потеряла много крови. Помню, что приезжали как-то раз за это время наши бабушки из Каргино, проведывать нас с сестрой и маму в больнице, но обе уехали в тот же день.  В деревне у них забот было много. И мы опять остались одни. Потом мама сказала, что у нас мог быть младший брат, но Бог не дал…

Если сейчас оглядываться назад, какой-то особый след оставили во мне разговоры с мамой, в которых она искренне делилась своей болью, своими сомнениями. Я помню, как старалась ей помочь, что-то по-детски рассуждала, советовала. Как устраивали мы дома праздничные семейные вечера, придумывали совместные игры и развлечения, показывали концерты. Тогда-то и стало у нас традицией празднование годовщины их свадьбы. Были походы и экспедиции на лыжах через Енисей и Ангару, зимний костер в лесу на Новый год, да такой, что, казалось, вот-вот к нам заглянут на огонек двенадцать месяцев из сказки. В мае мы ездили на рыбалку, а в июле, в ночь на Ивана Купалу, прыгали на берегу через костер. А как любили мы наши семейные посиделки у костра с особенным «капитанским» чаем с душицей! Ведь капитаны обычно выходят на свою вахту с двенадцати ночи, и чтобы переносить свою смену бодрее, всегда в полночь пьют сладкий крепкий чай. Нередко в этих походах к нам присоединялись и семьи знакомых. Сейчас я понимаю, насколько мама все делала правильно и мудро, потому и сохранила семью, потому и отпраздновали они с отцом золотую свадьбу.

И, конечно, был сенокос в июле. У нас появилась лодка, и мы весь месяц ездили через Енисей на Климовку, на покос. Помню отца, идущего на берег с канистрой бензина в одной руке и с огромным лодочным мотором, закинутым на плечо. Он повязывал голову белой тканью так, чтобы свободные концы свисали, закрывая плечи, и для меня был похож с этой тяжелой ношей на какого-то мощного носильщика – слугу фараона. Может быть потому, что в школе в это время мы как раз изучали Древний Египет.

Особая атмосфера на покосе…Ароматное сено, скошенное несколько дней назад, подсохло и лежит в поле ровными полосами, напоминающими лист тетради в линейку. Полосы убегают далеко вдаль, к самому солнышку, которое щурится, как будто подсчитывая, сколько копен будет заготовлено. Если прилечь на сено, оно начинает таинственно шептать, рассказывать о том, как поднималась трава ранней весной, как многоцветием окуталась она в июне, как голубые и желтые мотыльки, перелетая, тоже становились причудливыми лепестками цветов – и вот теперь, собрав все июльские росы и соки земли, трава созрела, чтобы стать отборным кормом для нашей Буренки. Кружится голова от этого ласкового шепота. 

И небо, васильково-синее, так радостно и свободно распахнуто. Редкие облачка, как теплоходы на реке, движутся заданным курсом.

Я обычно вершила высокие копны или зароды, отец втыкал вилы на самый верх, и я по ним легко забиралась на макушку. Он нес охапки сена, насаженного на вилы, над головой и закидывал на копну, а я укладывала их крест-накрест так, чтобы получался плотный конус и ливень не мог его промочить. Мама в белой косыночке, а с ней и сестренка, сгребали подсохшее сено в валки, а потом хлопотали с обедом. После работы можно было вдоволь купаться в Ангарской протоке. Помню, когда мама раздевалась, чтобы окунуться после работы, отец неизменно напевал:

Вижу тени наискосок,
Рыжий берег с полоской ила.
Я готов целовать песок,
По которому ты ходила…

11. ОБЪЯТИЯ

Если ехать на лодке к месту слияния Енисея и Ангары – четко видно, как не похожи эти две реки. Мы часто пересекали это уникальное место, и отец всякий раз говорил: «Смотрите, сейчас будет водораздел!» Действительно, чувствуется здесь вся страсть объятий Ангары и Енисея, неуемная мощь и радость встречи. Но не смешиваются их воды, четко видна граница, где соединились они, взялись за руки и побежали вместе на север к студеному морю. Он – по левой стороне, она – по правой. Хорошо виден характер каждой реки, ее темперамент. У Енисея – песчаные пологие берега, он более резкий, быстрый, непокорный. Ангара бежит, прорезая скалы, ее берега высокие, испещренные ветрами и сильным течением, но она более спокойная, обволакивающая, всепроникающая. Воды Енисея, синие и холодные, кажутся даже зрительно более плотными и тяжелыми, поверхность воды всегда покрыта мелкой рябью. У Ангары цвет вод темнее и прозрачнее одновременно, она теплее и мягче, ее поверхность чаще зеркальная и ровная.

Город Лесосибирск, где я живу сейчас, находится ниже по течению, от устья – в сорока километрах, но даже здесь на Ангарском берегу вода теплее, чем на Енисейском. Ранней весной сначала вскрывается Енисей, а Ангара еще нежится, спит подо льдом, и только в апреле начинается ледоход. Даже очищаются реки ото льда по-разному: на Енисее шуга – кусочки весеннего льда – проходит быстро, она более мелкая, ангарские воды несут крупные куски льда, долго очищаются ее притоки. Енисей вскрывается в солнечную ясную погоду, а когда начинается ледоход на Ангаре, погода всегда портится, налетает ветер и приносит заморозки, холод. Но неразрывны уже объятия рек, незыблем их союз.

Я думаю, такая же незыблемая связь возникает и у супругов, проживших много лет вместе. Каждый в счастливом браке становится и сильнее, и богаче, и расцветает, и преумножается, и крепнет.

  Но для меня самое важное, что нет в супружеской паре главного – оба равны, оба сильны, и только вместе могут они покорить расстояние, победить время и преодолеть неприятности.

…Кто главный в семье – мама или папа? Главная в семье – Любовь, часто отвечают мои родители, именно она «долготерпит, милосердствует, не гордится, не ищет своего…» Когда-то правильно на этот вопрос ответила моя старшая дочь Дарина. Ей было лет восемь, и она, отвечая на этот вопрос, особо не задумываясь, произнесла заветную фразу: «В семье – главный папа, а в доме – главная мама».

Комментариев:

Вверх

Вверх