| |
1.
Во второй половине 70-х годов я приехал в Москву для постоянного проживания и поступления на заочное отделение Литинститута. И уже на втором году учебы оказался в самом центре литературной жизни столицы. Все дело в том, что Николая Борисовича Томашевского, который вел семинар прозы у нашего курса, вдруг сменил Феликс Феодосьевич Кузнецов, являвшийся также председателем Московской писательской организации. И он сразу же предложил мне работу в аппарате правления этого крупнейшего и беспокойнейшего творческого подразделения.
А в качестве пробного задания Кузнецов поручил мне написать для писательской многотиражки «Московский литератор» сообщение о партийном собрании в редакции журнала «Наш современник». Из всей мучительно накрапанной мной страницы мог для газет пригодиться разве что абзац с перечнем выступающих. Столь неопытен был я в тогдашней политической фигуралистике. Кузнецов же, видимо, остался доволен всего лишь тем сильным впечатлением, которое редакционное собрание на меня произвело, и на работу меня принял.
Уж не знаю, заранее ли была запланирована кураторами со Старой площади экзекуция журналу или это само так получилось, но едва после собрания остались мы с главным редактором журнала Сергеем Васильевичем Викуловым в его кабинете одни, он с нарочитой простоватостью резюмировал:
- Вот видишь, какие у меня от этих пропесочиваний уши красные?
Потом, может быть, заметив мое замешательство, с сочувственной ко мне назидательностью пояснил:
- Это я к тому, чтобы вы, молодежь, глазами не хлопали и учились видеть жизнь такой, какая она есть.
Сам же Викулов – бывший фронтовик, главный редактор главного почвеннического журнала – мне тогда показался столь неубиваемо и прочно скроенным, что вроде бы ни в чьем сочувствии он и не нуждался.
Не нуждаются же в сочувствии мельничные жернова.
Вся мировая история со школьных лет нам преподносилась как линейное, снизу вверх, развитие. И хотя мое поколение застало живыми современников первой мировой и гражданской войн, голода и второй мировой войны, вся жуть этих событий, еще таящихся в живой памяти моих родственников и односельчан, казалась мне перемолотой уже навсегда. С юных лет мы, послевоенные насельники русской глубинки, были приучены верить, что теперь уж победа над любой неправотой будет неизбежной не только внутри нашей страны, а и, учитывая наше могущество, - на мировом уровне.
И именно такие, как Викулов, самоотверженные народные характеры казались мне хрестоматийной «солью земли». Вот же, подобно тому, как сельские женщины, настиравшие вручную полные тазы белья, пережидают вдруг хлынувший дождь, так и Викулов мрачно и молча глядел на куратора, его терзающего. И это уже не просто сходство характеров, это уже вся наша жизнь в таком виде, в каком он только и может быть.
Потом вроде бы как в Кремле обнаружилось, что нашей стране требуется больше демократии и гласности. И была объявлена горбачевская «перестройка». В полном соответствии с политическими обычаями того времени в Большом зале Центрального дома литераторов писатели собрались, чтобы линию партии обсудить. И когда вслед за другими стал также и Викулов мотивировать свою поддержку «долгожданному ветру перемен», я, может быть, впервые разглядел в нем не антропоморфный танк, созданный моим слишком уж оптимистическим воображением, а того вполне обыкновенного человека, который - вот же! – поднялся на трибуну и, не в пример другим более бойким ораторам, весь испереживался. И, возможно, веруя, что это хотя бы отчасти ради таких, как он, Викулов, свою «перестройку» Горбачев затеял, он во время своего выступления вглядывался куда-то поверх зала со столь доверительной пристальностью, что голос его вдруг истончился, как в плаче.
2.
А те писатели, которые со времен Демьяна Бедного продолжали считать себя самыми передовыми, вдруг образовали внутри нашего пока еще единого творческого Союза общественное движение «Писатели в поддержку перестройки» во главе с такими активистами, как Приставкин, Чередниченко, Алла Гербер, Евтушенко и прочие. Особо не заморачиваясь, всех подобных Викулову почвенников, «ветру перемен» обрадовавшихся, они вдруг объявили «врагами перестройки»,а себя в честь апрельского пленума ЦК КПСС 1985 года, на котором Горбачев провозгласил курс на «перестройку», стали величать «дежурными по апрелю». И затем на своих ристалищах столь самозабвенно бичевали они своих более обыкновенных коллег, что казались сошедшими из кинохроник времен Розалии Землячки. И это только теперь можно понять, что апрелевцам эти тренировки в ненависти понадобились по такой же причине, по какой будущим браткам понадобились спорт-клубы.
Например, одна из тогдашних всесоюзных партконференций стала знаменита тем, что писатель Юрий Бондарев на ней заявил: «Нам не нужно, чтобы мы, разрушая свое прошлое, добивали бы своё будущее». И сравнил горбачевскую «перестройку» с самолетом, который «подняли в воздух, не зная, есть ли для него посадочная площадка». И уж как возликовали «дежурные по апрелю»! Вот, мол, это мы, это только мы и мы нашу партию предупреждали, что враг не дремлет! А враг осмелел и уже сам показал нам свое истинное лицо! Показал аж со всесоюзной трибуны!
Короче говоря, апрелевцы даже и стрелку в виде дискуссий не забивали для выяснения отношений с патриотами (сам патриотизм они считали преступны). Мочили каждого, кто решался свое мнение высказать.
В результате, противостояние между ними и объединившимися вокруг почвенников патриотами достигло такого накала, что газета «Московский литератор», в то время мной редактируемая, чуть ли не дымилась, а «дежурные по апрелю» на своих ристалищах достигли даже и той сверхмонотонности, которую можно обнаружить лишь в прокатных цехах при одновременном включении абсолютно всех шумовых и вибрационных источников.
Однажды я зашел в Большой зал ЦДЛ, где апрелевцы проводили очередное заседание. Свободное место нашел лишь в проходе на откидном сиденьице рядом с двумя незнакомыми мне старушками, взволнованно слушающими каждое выступление. Вскоре к ним в руки попал состоящий из многих листов документ, бережно передаваемый по рядам и всеми подписываемый. Они тоже поставили в него свои подписи и важно вручили мне.
Как оказалось, сами того не ведая, предоставили они мне редчайшую возможность подписать коллективный донос на самого себя.
Не без удовольствия я свою подпись и её расшифровку с указанием номера писательского билета поставил. И в памяти у меня остался мистический ужас в глазах тех знакомых мне апрелевцев из соседнего ряда, которым я листы передал.
И еще каждый четверг проходили заседания парткома Московской писательской организации, где Тимур Гайдар и его команда ставили вопрос о моей «враждебности линии партии» и о моем «несоответствии должности главного редактора общеписательской газеты». Уж столь не озабочивались приличиями эти мои обличители, что в их лица, раскрасневшиеся от ярости, я даже не решался взглянуть. Сворачивал кораблики из блокнотных листиков, делал вид, что только этим своим занятием я весь поглощен.
Секретарь парткома Анатолий Николаевич Жуков пытался гайдаровцев устыдить. Мол, теперь не 37-й год, и если партия провозгласила курс на демократию и гласность, то давайте же все мы не будем бояться гласности и честно друг другу свои вопросы задавать. И помню, кто-то предложил: «Тут у нас перед глазами все подшивки нашей газеты, укажите хотя бы на одну публикацию, в которой один писатель не соглашается с другим только из национальной неприязни или вражды, а не по другой причине». «Но любая невидимая болезнь опаснее видимой!» – гневно вскричал в ответ кто-то из команды Тимура Гайдара. А кто-то другой тут же страдальчески уточнил: «Скрытый антисемитизм гораздо опаснее открытого!»
Тем не менее, очень долго мы не теряли уверенности в том, что вся эта осада скоро закончится. Да и в воздухе витал слух, что у главы КГБ Крючкова уже имеется громадный, в полторы тысячи имен, список агентов иностранного влияния, проникших в высшие органы нашей государственной и партийной власти. А потом и танки на улицах Москвы появились.
Вот только система государственной безопасности уже не срабатывала. Даже члены ГКЧП, включая самого главу КГБ, вместо того, чтобы предателей арестовывать, вдруг оробели пред выпавшей на их долю исторической ответственностью и помчались к Горбачеву за консультацией. В том же 1991 году начальник Управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности прокуратуры СССР Виктор Иванович Илюхин даже и возбудил против Горбачева уголовное дело по статье «Измена Родине», но уже через пару дней из прокуратуры был уволен. А к концу этого же года Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларации о прекращении самого существования СССР.
Когда у выдающейся поэтессы фронтового поколения Юлии Друниной надежд не осталось, она написала: «Как летит под откос Россия // Не могу, не хочу смотреть» - и ушла из жизни. Позже по той же причине ушел талантливейший поэт Борис Примеров.
И это не значит, не было жизни вне родной страны только почвенникам. За десять дней до расстрела Парламента в 1993 гда, когда стало ясно, что Ельцин не согласится на конституционные взаимоотношения с выразившим ему недоверие парламентом, застрелился Вячеслав писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев, советскую власть не жалававший, радовавшийся провалу ГКЧП в 1991 году, затем возмощался «Представляют ли наши молодые правители из команды Е. Гайдара, кто является ныне пенсионером?.. И вот на этих спасших Россию на фронтах Отечественной… обрушились новые цены, сразу превратившие их в нищих…»
А с победившими нас апрелевцами в последний раз мы глаза в глаза пересеклись, когда в правление Союза писателей России в 1991 году вдруг заявились «национальные гвардейцы» во главе Игорем Харичевым (ныне входит в состав руководства либерального Союза писателей Москвы). Были вооружены эти новоявленные революционные матросы добытым у столичной мэрии мандатом, который их уполномочивал арестовать наш Союз писателей России. Поскольку в свою бытность ответственным секретарем Комиссии по работе с молодыми литераторами Московской писательской организации мне доводилось пересекаться с Харичевым, то попытался я ему, застрявшему в молодых литераторах, высказать свое недоумение. А он, поколенческой солидарности ради, стал мне по секрету подсказывать: «Беги отсюда! Время вчерашних людишек закончилось! Теперь только мы будем решать, кто писатель, а кто не писатель! И ты мне еще спасибо скажешь за эту мою подсказку!»
Конечно же, более суровые, чем я, члены нашего приговоренного к аресту Союза прогнали этих гвардейцев вместе с их комиссаром. Всем, что под руку нам подвернулось, быстро мы в своем здании на Комсомольском проспекте забаррикадировали окна первого этажа и вход. И никому из нас, приготовившихся к осаде, не было особой нужды гадать, смогут или не смогут силовики без особого труда стулья повыдергивать из наших баррикад и нас разогнать или арестовать. Ничто не заставило бы нас разойтись по домам. Во вполне мажорном настроении провели ночь в Союзе не только мои, пока еще приключенческого возраста, ровесники, а и наши фронтовики, например, Юрий Бондарев, Союз писателей России тогда возглавлявший.
Так что это событие более всего запомнилось мне не столько потому, что наш писательский Союз апрелевцы пытались арестовать, сколько потому, что мы с особою остротою вдруг ощутили себя теми друг для друга родными душами, в кругу которых жизнь только и обретает все самые человечные и потому самые драгоценные смыслы.
А вскоре апрелевцы создали свои собственные писательские союзы и государство встроило их в свою систему поддержки литературы. Наш же Союз писателей России получил статус тех промзон, которые по всей Москве стали возникать на месте уничтоженных производственных предприятий.
3.
Сначала могло показаться, что идеология формирующегося без русской и других национальных литератур постсоветского книжного рынка заключается всего лишь в том, чтобы позволить себе всё, что в СССР было запрещено. И если антисоветчина была востребована госпропагандой, то, например, с позиций здравого смысла понять было невозможно, зачем сексуальные сцены и извращения в книги вставлялись даже и в принудительном порядке. В памяти о тех временах у меня осталась молоденькая авторша мечтательного романа о любви. В 80-е годы её, еще школьницу, привела к нам в СП её мама, чтобы мы как-то отнеслись к её первым рассказикам. С тех пор посещала она семинар прозы в нашей литературной студии. Потом у неё, уже выпускницы вуза, был написан роман, и издатели готовы были его опубликовать, но при условии, что она вставит в него несколько постельных сцен. И юная авторша по старой памяти меня в писательской организации нашла, чтобы выяснить, есть ли у неё право издать свой роман в неиспорченном виде. С большим трудом мне удалось ей объяснись, что все издательства теперь частные. «А если к ним придет новый Пушкин?» - с ужасом допытывалась писательница, наивно полагая, что жизнь вне высоких смыслов попросту не возможна. «В конце-концов, может быть, вам удастся найти издателя, который если и изменит ваш роман, то не так уж грубо», - попытался я утешить её. «Но как же я изгаженную ими книжку маме покажу!» - воскликнула юная писательница и разрыдалась.
Но замена традиционной художественной литературы на новую проходила не только в России, а во всех западных странах. И, видимо, это уже на основании «общих с цивилизованным миром стандартов» сегодня на книжном рынке главным условием для литературы, претендующей относиться к художественной, является такое её качество, как декоративность и отсутствие антропоморфности. То есть, чтобы издаться у влиятельнейшей Шубиной и получить самые денежные премии, а также перевод на иностранные языки у главного литчиновника Григорьева, нужно изображаемого человека не одушевлять, не наделять теми человеческими свойствами, которые он проявляет в реальной жизни. Изображаться должны не человек, не семья, не общество и не жизнь, а как бы человек, как бы семья, как бы общество, как бы жизнь. То есть, отмененной оказалась профессиональная литература с её художественной и психологической достоверностью характеров, выразительностью изобразительных средств, и т.д., и т.п.
Наиболее же наглядно эта шарлатанская имитация когнитивности обнаруживается в «современном искусстве», поскольку в нем все не между многими буквами, как в книгах, а на виду. Знакомясь с содержимым многочисленных столичных выставок этого якобы искусства, ни одного человеческого образа вы не увидите, а если и увидите, то, в лучшем случае, в виде такого же декоративного или, как теперь принято выражаться, креативного элемента, каким он предстает также и на витринах магазинов одежды.
А попробуйте вы найти в Москве выставку живописи нормальной, где не только человек, а и дерево будет увиденным человеческими глазами, где живое будет вглядываться во всё живое, как само в себя. Не найдете. Хотя профессиональные художники все еще есть и, значит, следы их творческой деятельности, наверно, тоже есть.
4.
Какую же цель преследует эта антропофобная идеология?
Известный нейропсихолог Татьяна Черниговская уверяет нас, что уже ближайшие поколения будут отличаться от наших современников не меньше, чем мы сегодня отличаемся от неандертальцев. А поэт Борис Бартфельд, возглавляющий калининградское отделение либерального Союза российских писателей, в своей лекции для челябинской аудитории о Бродском заявил о конце человеческой истории более предметно: «А скажу страшную штуку, ребята, не бросайте в меня камни, – никто после Бродского не войдет в культурно-историческое сознание народа. Ни один поэт. Ни один писатель. И это будет связано не только с тем, каков масштаб этого автора. Поменялась информационная структура общества. ... Так быстро меняются информационные потоки, что никто не успевает войти в культурно-историческое сознание народа: ни композиторы, ни режиссеры, ни архитекторы... Такое искусство как архитектура вообще прекратилось. Мы сейчас обречены на то, что на место искусства приходит функционализм».
Понятно, что и информационные потоки меняются не сами, и свое культурно-историческое сознание народ не сам себе создает. И если не только в бывшем СССР, а и во всем так называемом «цивилизованном мире» уже произошла смена элит по единому стандарту, то, конечно же, человек как культурный тип сегодня на всем этом пространстве полируется в полном соответствии с этой новой глобальной реальностью.
5.
К сожалению или к счастью, у нас нет опыта восприятия катастроф такого масштаба. Ну, собираются антропофобы где-то в Римском клубе или на Давосских форумах. Но чем больше жути нам о них рассказывают конспирологи, тем более заоблачною нами эта жуть воспринимается. Хотя уже само понятие «теории заговора», в 90-е употребляемое госпропагандой только как диагноз полного патриотического безумия, сегодня даже и главный пропагандист Владимир Соловьев трактует в буквальном смысле. Да, теперь все признают, что заговор есть. Все же видят Украину, с выгодами для хозяев денег и акционеров Федерального резервного банка США обструганную и абсолютно лишенную исторической достоверности. Все видят и гордую да свободолюбивую Европу с её теперь уже модернизированной под новые гендерные стандарты жопой (прошу прощения, но тут точнее не скажешь).
Да, цифровые технологии с искусственным интеллектом обесценили человеческий ресурс. Численность людей на планете может быть искусственно сокращена, а остатку, возможно, будет позволено сохранить лишь свою биологическую оболочку, доставшаяся от дальних родственников из семейства приматов. А идентичность будет у них цифровой.
Но человек живуч. И без надежды на чудо не обходится. У меня есть хороший и добрый товарищ, когда-то слывший остроумцем, а в конце 90-х уверовавший в скорое «помрачение солнца и воздуха». Потом стал сочинять он роман о том, как победу либерального интернационала, столь уже очевидную, в один миг отменит Йеллоустонский вулкан, - самый большой в мире и с 2002 года начавший проявлять значительную активность. Свою веру в то, что вулкан с минуты на минуту рванет, он обосновывал тем, что находится он в США – в самом логове нынешней культурной и духовной деволюции.
«И это не случайное совпадение. Это позволит вулкану не на полную мощь рвануть, - пояснял мне мой добрый товарищ. – Только америкосов, как главный мускул врагов рода человеческого, он пеплом присыпет, а большая часть человечества обойдется малыми потерями и вернется на свой человеческий путь развития».
И голос моего товарища при этом так дрогнул, что я, боясь что-то неосторожно в нем задеть и низвергнуть его в уже неодолимое отчаяние, только молча кивал головой.
Может быть вера в чудесные помрачения солнца и воздуха позволяла ему, очень чувствительному, не сойти с ума.
А дух веет, где хочет.
Вот и мой товарищ дописывать роман не стал, в соцсетях клеймит он агентов иностранного влияния. Особенно тех <...> |
|
