Скоро эти ошметья в яму
Свалит кто-нибудь где-нибудь.
Что ж себе вопреки - упрямо
Я еще продолжаю путь.

Что ж бреду я во тьме без звука,
Без движения, без огня.
Если мука, одна лишь мука -
Каждый новый шаг - для меня.

* * *
Жизнь утекает водой из горсти,
Но не хочу я пить.
И лень мне ладонь к губам поднести,
Чтоб вкус ее ощутить.

Я просто смотрю, как течет она,
Смотрю, как течет она,
То насквозь прозрачна, а то мутна,
То прозрачна, то вновь мутна.

Смотрю, как подрагивает рука,
Как сбегают капли с нее,
Как бесконечная принимает река
Конечное мое бытие.

* * *
Мир подъемлет лицо на рассвет
Сквозь сырую январскую стужу.
Хорошо, что меня уже нет,
Хорошо, что и мир мне не нужен.

Это ж снова пришлось бы вставать,
Находить для него оправданья.
Это ж снова пришлось бы дрожать
На гнилых сквозняках мирозданья.

Сколько ж можно, друг друга любя,
Безнадежно друг друга калечить.
Мы теперь - каждый сам для себя -
И обоим от этого легче.

Я впервые свободен от всех
И забот его и треволнений.
Пусть же вьется подтаявший снег
У лица его и у коленей.

Пусть роняет свою канитель
На мосты, на пустые перроны,
На ресницы его, на шинель,
На ремни, кобуру и погоны.

* * *
Вот и последние - два! - облетели -
Ржавые листья на смерзшийся наст.
Видно далеко сквозь редкие ели,
Сквозь перелесок - но видно не нас.

Зябкие тени сгущаются в стыни,
Зябкой поземкой колдует зима.
Где затерялись мы в этой пустыне
Легкой бесплодной игрою ума?

Губы протянешь, но губы не встретишь.
Плачу, любимая, плачу о том,
Что одинокой тоски не излечишь,
Не отогреешь сырым сквозняком.

От полосы Кордильер до Тибета
Грохот пространства, ревущая даль,
Горькие всхлипы любви не отпетой,
Сердце-разлука и сердце-печаль.

Кто их услышит, и кто им поможет,
Где их приют на бездомной земле!
Кровоточащий ободранной кожей
Сизый закат пламенеет во мгле.

Скоро и он упадет, обессилев,
Ржавой щетиной на смерзшийся наст,
Скоро и он затеряется в сини,
В снежной пустыне, не помнящей нас.

Скоро беззвездная тьма заклубится,
Скоро весь мир погрузится во тьму.
И ничему для нас больше не сбыться,
Не возродиться уже ничему.

И ничего не останется в мире,
И не останется с ним никого,
Кроме скользящих в заснеженной шири
Легких бесплотных видений его.

* * *
Жизнь меня на ходу подменила,
Ничего мне о том не сказав,
И оставила, и позабыла,
Не взглянув на прощанье в глаза.

День январский пронизывал ветер,
Было небо над ним, как свинец.
И никто ничего не заметил -
Ни друзья, ни жена, ни отец.

Я подмену и сам обнаружил
Оттого лишь, что разом и вдруг
Ощутил, как глубоко не нужно
Стало все, что я вижу вокруг.

Что манившие радости - дики,
Что желания прежние - ложь,
Что отныне ни мысли великой,
Ни порыва в себе не найдешь.

И с тех пор кое-как прозябаю,
О потере тоску залечив,
И былого себя забываю,
И порой удается почти.

Но нет-нет, а как проблеск из чащи,
Словно яркая вспышка огня:
Где он там, как он там - настоящий,
Тот, который покинул меня?

* * *
Не оттого, что сказать больше нечего,
Не оттого, что признаний моих
Некому слушать ни утром, ни вечером,
Я замолчал, затаился, затих.

А для того, чтобы в новых подробностях
Песен о мире, ушедшем на слом,
Он не исчез, как в нахлынувших горестях
Воспоминанье о горе былом.

Не затерялся бы в колющей замети
Слов, обращенных к себе же самим.
Пусть он еще поживет в моей памяти
Прежде, чем сам я отправлюсь за ним.

* * *
Что же случилось со мной,
Если, меня же кляня,
Кажется, кто-то другой
В мире живет за меня?

Да, это точно не я
Эти бормочет слова.
В холоде небытия
Стынет моя голова.

Звездная смертная дрожь
Волосы гладит рукой.
Да, на меня он похож,
Но не является мной.

Я бы не мучился так,
Я б умирать не спешил,
Глядя в густеющий мрак
Мира погибшей души.

Нет, это мне не к лицу,
Как бы он там ни устал,
Сам торопиться к концу
Я бы, пожалуй, не стал.

Что же он ищет во мгле,
Зябко вжимаясь в пальто?
Вечный приют на земле
Не обещал нам никто.

Каждый в назначенный час
Свой переступит порог.
Что ж он - до смерти! - угас,
Раньше поры - изнемог?

Жив, а как будто не жив,
Вынесть не в силах потерь?
Что ж он, меня подменив,
Мной быть не хочет теперь?

* * *
Доживаю, но жизнь не кляну,
И когда просыпаюсь до свету,
Вспоминаю родную страну,
Не беда, что ее уже нету.

Нету многого, нет ничего,
Из того, что люблю я доселе.
Над Москвою-рекой, над Невой,
Над Амуром и над Енисеем,

Заметая Урал и Кавказ,
По Днепру, по Днестру и по Бугу
Только ветер, не помнящий нас,
Завивает воронками вьюгу.

Мир, которым я был опьянен,
С кем я дрался и с кем обнимался,
Как же это случилось, что он
Вдруг ушел, а меня не дождался.

Но к кому бы он там ни спешил,
Я вослед ему камень не брошу.
Пусть в пустоты отбитой души
Сквозняком задувает порошу.

Пусть клубится она по углам,
Пусть струится от окон до двери.
Я ж не зря говорил себе сам,
Что сберечь можно только потери.

Я ж не зря повторяю сейчас,
Поднимая тяжелые веки,
Что лишь то не изменится в нас,
Чего больше не будет вовеки.

Что, казалось бы, истреблено,
Среди общего смрада и блуда,
А сокрылось, как Китеж, на дно,
Чтобы звоном тревожить оттуда.

* * *
От прошлого не отказываясь
И с будущим не ругаясь,
Как будто волна, откатываясь
И вновь над собой вздымаясь,

Единый в едином миге,
В движении их раздроблен,
Строке, не вошедшей в книги,
Хотел бы я быть подобен;

Мелькнувшей, но позабытой,
Оставленной без вниманья,
Непонятой, неоткрытой,
Живущей во вне сознанья,

Рассудком не холощеной,
Не стиснутой крышкой тома,
Подобно невоплощенной
Душе, оставшейся дома.

* * *
Луна замерзает, как белая мышь,
В сугробы уходят дома.
И вьется поземкой с синеющих крыш
По комнате грязной зима.

Она наметает сугробы в углах,
Морозным трясет рукавом,
И, как сумасшедшая, пляшет впотьмах,
Свивая пространство жгутом.

От двери до окон не сыщешь следа,
Как пестрый лоскут, тишина
Трепещет от ветра, и снова беда,
Как запах мимозы, нежна.

И смерть, соболиную выгнувши бровь,
Глядит на страстей кутерьму,
Где мир из безумья рождается вновь,
Чтоб вновь устремиться к нему.

* * *
Только в зеркале вырвет из мрака
Сигарета неясный овал.
Только хрипло пролает собака
Непонятные людям слова.

И опять тишина без движенья,
И опять эта вязкая мгла.
Исчезает мое отраженье
В запылившейся толще стекла.

Ну и ладно, пускай исчезает!
Пусть собака скулит в конуре!
Слишком долго, увы, не светает
В октябре, в ноябре, в декабре.

Слишком скучно за фосфорной стрелкой
Наблюдать мне в январскую ночь.
Страстью куцею, мыслию мелкой -
Даже время нельзя истолочь.

Ладно бы сквозь сырые туманы
Этой едкой, как щелочь, ночи
Мне всплывали бы душные тайны,
Преступления и палачи.

Нет, какие-то дрязги бессилья,
Трусость явная, ложь на виду.
Отболев, умирает Россия,
Я ее хоронить не приду.

Ни слезы не осталось, ни вздоха,
Ну не выть же, как пес, на луну.
Нас без нас похоронит эпоха,
Матерясь и пуская слюну.

Мы простились до крайнего срока,
Пусть она вспоминается мной
Чернобровою, голубоокой,
С золотою за пояс косой.

Не склонявшей лицо перед вьюгой,
Знать не знавшей о скором конце,
А не этою нищей старухой
С медяками на мертвом лице.

* * *
Усталые ноги еще идут,
Вытягивается дорога через грудь,
И между ребер, ветрам открыт,
Ты рассказываешь, где болит.

А болит в Благовещенске и Орле,
Болит на Алтае и на Памире,
На всей на бескрайней моей земле,
На всей на ее необъятной шири.

Судорогою бессилья сводит рот,
Метелями безумья застилает просторы,
Снова рушится воля во тьму свобод,
В пустотах их не найдя опоры.

Пусть не знает Дели о скором конце,
Пусть Женева и Токио еще прибыткам рады,
Но уже проступила смерть на лице
Иерусалима и Краснодара.

Азиатская Америка, Африканский Китай,
Небес парча и океана мускус, -
Для могилы мира готова плита,
И последняя надпись на ней по-русски!

* * *
Кому-то нравится одно,
Кому-то нравится другое.
В мое открытое окно
Струится небо голубое.

Втекают синь и бирюза,
Блеск золота и перламутра.
Но закрываю я глаза,
Чтобы не видеть это утро.

Чтоб погрузиться вновь во тьму,
В сырую чащу сна земного,
Где столько сердцу и уму
Невыразимого родного.

* * *
На тему вечную предательства
Я ничего не написал
Не оттого, что это качество
В самом себе не замечал;

Нет, с первых дней существования,
С полузабытых детских дней,
Я предавал до содрогания
Себя и близких, и друзей;

Я предавал траву с деревьями,
Ночную тьму, сиянье дня, -
Все, что однажды мне доверилось
Иль положилось на меня;

С какой-то спешкой оголтелою,
Как бы боялся не успеть! –
Вот так я делал, так я делаю,
И так я делать буду впредь,

Все нарушая обязательства,
А потому, пока дышу,
На тему вечную предательства
Я ничего не напишу.

* * *
Рельсы прижмутся к шпалам,
В ужасе задрожав.
С грохотом небывалым
В ночь улетит состав.

В стороны даль отпрянет,
Ветер рванет назад.
Миг – и во мраке канет
Окон вагонных ряд.

Миг – и уже глубоко
Скроет себя во тьму
Город, где я без прока
Жил вопреки ему.

Где обо мне не спросят,
Сгинувшем без следа,
Словно меня в нем вовсе
Не было никогда.

И только будет иная
Угадывать жизнь во сне,
Что я, его покидая,
В вагонном кричу окне.

* * *
Ни на что глаза не закрываю,
Вижу то, что вижу наяву.
Все я помню, но не вспоминаю,
Оттого, что больше не живу.

Оттого, что умер до могилы,
Где меня сподобятся зарыть.
Оттого, что нету больше силы
Ничего в прошедшем изменить.

* * *
Много мелких сыпучих предметов
Надо в доме иметь, чтобы он
И зимой, и весною, и летом
Был хранением их поглощен.

Чтоб не ведал он времени знаться
С пустотою бесплодных затей,
Чтобы было ему, чем заняться
Среди долгих осенних ночей.

Я в примету уверовал крепко,
Я в коробку свалил для него
Груду пуговиц, кнопок и скрепок,
И еще там не знаю чего.

И теперь, как свихнулась эпоха,
Под которую время ушло,
Он один, как бы ни было плохо,
Мне внушает, что все хорошо.

И в ответ на глухие стенанья
Моему повторяет уму,
Что ничто не грозит мирозданью,
Если есть о чем думать ему.

Что уж если чего по привычке
И бояться до смертной тоски,
Так того, что вдруг кончатся спички,
А не мир разлетится в куски.

* * *
Не под забором я умру,
Мне не дано и этого.
В холодном доме поутру
Поставят гроб глазетовый.

Я перед смертью надоем
Придирками, недугами.
И сразу станет легче всем,
Когда слетит ¬- подруга мне.

Когда закроются глаза,
Конец всему мучению.
И у жены скользнет слеза
Немого облегчения.

Родня деньжонок соберет
И по-людски схоронит.
И только муза отпоет,
Но через миг не вспомнит.

Уйдет в предутреннюю тьму
К кому-нибудь другому.
И будет то же петь ему,
Что пела мне живому.

Надеясь, что хотя бы он
За музыкой возникшей
Не различит звенящий стон
Души ее погибшей.

Памяти поэта
Из новой книги
ДУМАЮЩЕЕ МИРОЗДАНИЕ. К 65-летию поэта