| |
Ленинградский поэт Александр Гитович (1909-1966) больше известен как переводчик корейской и китайской поэзии, в 1956 году вышел объёмный том в 500 страниц его переводов.
Родом из Смоленска, где в 1924 году опубликовал первые стихи. Переехав в Ленинград, близко познакомился с Ольгой Берггольц, Борисом Корниловым, Борисом Лихаревым, Николаем Заболоцким, Александром Прокофьевым. В 1931 году вышла его первая поэтическая книга. Во время войны военный корреспондент на Ленинградском и Волховском фронтах, участвовал в войне с Японией. Неоднократно летал с лётчиками на бомбёжку немецких позиций. Награждён орденами, медалями.
Около 20 лет посвятил стихотворному переводу, его переводы китайских классиков считаются образцовыми.
Жил в основном в Комарово по соседству с Анной Ахматовой, свои домики они называли собачьими будками. Даниил Гранин вспоминал: «Зимой там был холодильник, прогреть, протопить её было невозможно, я пришёл к нему с лыж — раздеться не мог, такая там температура. Из этой стужи он писал свои воспоминания «Зимние послания друзьям». С годами он всё больше походил на отшельника — жизнь его сосредотачивалась на внутренней жизни духа».
Пётр КОШЕЛЬ
Александр ГИТОВИЧ (1909—1966)
ЛЕТОПИСЬ
А летопись гласит, что бог не выдал —
Свинья не съела. И давно забыт
Тот смутный день, когда последний идол
Сбежал от оскорблений и обид.
И стены храма грузно задрожали,
И человек, в безумной похвальбе,
Оставил из системы подражаний
Лишь подражанье самому себе.
1964
ПОЭЗИЯ
Её характер понимали слабо
Там, где судили ночи напролёт, —
Но есть у нас простая мудрость Штаба.
Который дальше фронта не пошлёт.
И вот в теплушке к месту назначенья
Её везут без всякого клейма
В тот бой, куда с Народным Ополченьем
Она давно торопится сама.
1964
ВОЕННЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ
Мы знали всё: дороги отступлений,
Забитые машинами шоссе,
Всю боль и горечь первых поражений,
Все наши беды и печали все.
И нам с овчинку показалось небо
Сквозь «мессершмиттов» яростную тьму,
И тот, кто с нами в это время не был, —
Не стоит и рассказывать тому.
За днями дни. Забыть бы, бога ради,
Солдатских трупов мерзлые холмы,
Забыть, как голодали в Ленинграде
И скольких там не досчитались мы.
Нет, не забыть — и забывать не надо
Ни злобы, ни печали, ничего...
Одно мы знали там, у Ленинграда,
Что никогда не отдадим его.
И если уж газетчиками были,
И звали в бой на недругов лихих,
То с летчиками вместе их бомбили
И с пехотинцами стреляли в них.
И, возвратись в редакцию с рассветом,
Мы спрашивали: живы ли друзья?
Пусть говорить не принято об этом,
Но и в стихах не написать нельзя.
Стихи не для печати. Нам едва ли
Друзьями станут те редактора,
Что даже свиста пули не слыхали, —
А за два года б услыхать пора.
Да будет так. На них мы не в обиде.
Они и ныне, веря в тишину,
За мирными приемниками сидя,
По радио прослушают войну.
Но в час, когда советские знамена
Победа светлым осенит крылом,
Мы, как солдаты, знаем поименно,
Кому за нашим пировать столом.
1943
СОЛДАТСКИЕ СОНЕТЫ
1. На отдыхе
Под вечер полк на отдых отвели.
Все вымылись, побрились... Три солдата
Глядят себе на рощицу вдали,
На желтые палатки медсанбата.
Дорога в жестких колеях, в пыли,
Над ней дрожит и гаснет луч заката.
Он говорит друзьям: «Ну что ж, ребята,
Айда до девок». И они пошли.
«Знакомьтесь — Валя». Русых две косички,
Как у девчонки. Разве не мила?
Ушли в лесок. Дымясь, темнеет мгла,
И девушку он обнял по привычке.
А все — тоска. И нету даже спички,
Чтоб закурить. Да, молодость прошла.
2. Разведчик
Наверно, так и надо. Ветер, грязь.
Проклятое унылое болото.
Ползи на брюхе к черным бревнам дзота,
От холода и злобы матерясь,
Да про себя. Теперь твоя забота –
Ждать и не кашлять. Слава богу, связь
В порядке. Вот и фриц у пулемета.
Здоровый, дьявол. Ну, благословясь...
На третий день ему несут газету.
Глядишь, уже написано про эту
Историю — и очерк, и стишки.
Берет, читает. Ох, душа не рада!
Ох, ну и врут! А впрочем, пустяки.
А впрочем — что ж, наверно, так и надо.
3. Отпуск
Для нас на время отгремели пушки,
Мы едем в отпуск. Доставай кисет.
Тут все бойцы, тут свой народ в теплушке,
И есть о чем поговорить, сосед.
Нет, не сойдется клином белый свет,
Везде друзья найдутся и подружки,
С кем выпьешь водки из солдатской кружки,
А то и чаю, если водки нет.
Вот, говорят, бывает у другого,
Что встретит дома друга дорогого,
Ну, думал, тут-то прошибет слеза.
А тот молчит, не смотрит. Уж поверьте,
Кто не глядел в глаза войне и смерти,
Стыдится другу поглядеть в глаза.
1943
ФОТОГРАФИЯ
Из Нюренберга, сжатого кольцом,
Мой друг привез свои святые снимки:
Он там работал в шапке-невидимке,
Хотя официальным был лицом.
И у меня на письменном столе
Воскресла справедливая Европа,
Где ледяное тело Риббентропа
Висит в несодрогнувшейся петле.
1964
ВЕСЁЛЫЕ НИЩИЕ
Кому из смертных сколько жить осталось —
Об этом, к счастью, знать нам не дано.
Скучает состоятельная старость,
С утра томится и глядит в окно.
А там — и Бог готов развеселиться,
Когда, тряхнув армейской стариной,
Два нищих друга — два седых счастливца,—
Веселые, выходят из пивной.
1965
ГОРОЖАНЕ
Да, мы горожане. Мы сдохнем под грохот трамвая.
Но мы еще живы. Налей, старикашка, полней!
Мы пьем и смеемся, недобрые тайны скрывая, —
У каждого — тайна, и надо не думать о ней.
Есть время: пустеют ночные кино и театры.
Спят воры и нищие. Спят в сумасшедших домах.
И только в квартирах, где сходят с ума психиатры,
Горит еще свет — потому что им страшно впотьмах.
Уж эти-то знают про многие тайны на свете,
Когда до того беззащитен и слаб человек,
Что рушится все — и мужчины рыдают, как дети.
Не бойся, такими ты их не увидишь вовек.
Они — горожане. И если бывает им больно —
Ты днем не заметишь. Попробуй взгляни, осмотрись
Ведь это же дети, болельщики матчей футбольных,
Любители гонок, поклонники киноактрис.
Такие мы все — от салона и до живопырки.
Ты с нами, дружок, мы в обиду тебя не дадим.
Бордели и тюрьмы, пивные, и церкви, и цирки —
Все создали мы, чтобы ты не остался один.
Ты с нами — так пей, чтоб наутро башка загудела.
Париж, как планета, летит по орбите вперед.
Когда мы одни — это наше семейное дело.
Других не касается. С нами оно и умрет.
ЛЮБОВЬ
Когда тебе за пятьдесят,
Будь благодарен той любовной дрожи,
О коей в полный голос голосят
Стихи непросвещенной молодежи.
Потом они расскажут, что туман
Их совратил. Стихи их в воду канут.
Но ты-то знаешь правду и обман.
Но ты умен — и счастлив, что обманут.
1962
* * *
Где ты пропадаешь эти годы
И земной не бережешь красы?
Дура, — неужели ради моды
Рыжих две остригла ты косы?
На каких равнинах пропадая,
Каблучком ступаешь на цветы.
Как ты веселишься, молодая,
И кого обманываешь ты?
Мало мы, в хорошем этом мире
Грелись у веселого огня:
Три часа (а я хотел четыре)
Ты любила, милая, меня.
1934
* * *
Сколько ездил в мире я —
Не окинуть глазу,
А у вас в Башкирии
Не бывал ни разу.
Не бывал, а вижу я,
Из-за тьмы туманной,
Крытый ветхой крышею
Домик деревянный.
Скучной ночью в комнате
Вы — одна в кровати, —
Может быть, и вспомните
Обо мне, солдате.
И, быть может, долго нам
Не заснуть во мраке,
Мне — в лесах под Волховом.
Вам — в Стерлитамаке.
Я грустил и ранее,
А уж нынче — мука:
Что ни сон — свидание,
Наяву — разлука.
«Вот вина серьезная —
На войне горюет!» —
Скажут люди грозные,
Те, что не воюют.
Ну, а тот, с кем рядом мы,
В оттепель, в мороз ли,
Зиму под снарядами
В обороне мерзли,
Скажет: «Брось, не жалуйся
На судьбу такую,
Не тоскуй, пожалуйста, —
Я и сам тоскую.
Хуже, чем распутица
В злую непогоду,
Видишь — немец крутится,
Не дает проходу.
А как всею силою
Будет бит, собака, —
Так езжай за милою
До Стерлитамака».
1943
* * *
И даже это не от зла,
А так — для прямоты.
Хочу, чтоб дочь у нас была,
Да не такой, как ты.
Почти такой, любовь моя,
Не то чтобы милей,
А только — чуть добрей тебя,
А только — чуть смелей.
И пусть тот странник на пути,
Что станет сердцу мил,
Ее полюбит так, почти,
Как я тебя любил.
Но чтобы, горя не кляня.
Он был в любви своей
Не то чтобы смелей меня,
А хоть немного злей.
1943
СОВЕСТЬ
Злая совесть-каторжанка,
Жизни видимой изнанка,
Арестантская жена.
Все равно — ты мне нужна.
Злая совесть-каторжанка,
Рваный ватник и ушанка,
За тобой не в монастырь,
А на каторгу, в Сибирь.
Злая совесть-каторжанка!
Ты в чужой избе лежанка,
Где не спится до зари.
Сам с собою говори.
Злая совесть-каторжанка!
Я — слуга, а ты — служанка,
У доски у гробовой
Мы помиримся с тобой.
1958
О ПЕРЕВОДАХ
Уж если говорить о переводах,
Которым отдал я немало лет,
То этот труд, как всякий труд – не отдых.
Но я о нем не сожалею, нет!
Он был моей свободою и волей,
Моею добровольною тюрьмой,
Моим блаженством и моею болью,
Сердечной болью, а не головной.
Пытаясь современными словами,
Перевести китайский старый стих,
Я как бы видел древними глазами
Тревогу современников своих.
И так я сжился с опытом столетий,
Что глядя на почтенных стариков,
Невольно думалось: ведь это дети –
я старше их на несколько веков!
|
|
