| |
Тит ГОРСКИЙ (священник Иоанн Казадоев), член СП России (Ирландия)
Из нового
***
Исписался, малец, вышел весь, как худые мехи,
Как бемольная си в исполненьи охрипшей волынки.
Значит, шиш тебе, брат, а не гимны у черной ольхи!
Не напьёшься молочным туманом из пойменной крынки!
Не родишь на-гора запредельную летнюю трель,
Как заливистый дрозд под покровом низинного мрака.
На тебя зашипит за порогом ночная метель.
И скупая луна погрозит кулаком: «У, собака!»
Мне б сейчас, не таясь, отдышаться в осеннем лесу,
Окунаясь душой в желтоватую серость затишья,
Где с налётом тоски я на сжатых губах понесу
По привычной тропе долгожданную ношу двустишья:
«Дай мне, Господи, несколько слов.
И смиренную твёрдость шагов.»
***
Евгению Разумову
Так и жил человек сорок лет, да плюс тридцать,
Да ещё ровно сколько напишет Господь.
«Ну и что то, что жил?.. Э-ка важная птица!..
Что – иные у них, руки, ноги и плоть?..»
Да, пожалуй, что нет – как у всех, чин по чину.
Но мерцающей жилкой тянулась строка
От болящего сердца – к Отцу, в Духе, к Сыну,
В тот удел, где святые кроят облака.
И без устали мнут белоснежную вату,
Чтобы на зиму валенки деткам свалять,
Да особых бинтов молодому солдату…
(Уж об этом всегда чья-то молится мать.)
«Только есть ли нам место в тех горних палатах?» –
Думал он всякий раз, поднимая глаза.
И, когда вспоминал о войне и ребятах,
Отчего-то в глазах появлялась слеза.
Тихо скрипнет перо, уловив на излёте
Осиянную мысль, и живая строка
Вновь положит начало извечной работе,
Чтоб однажды вот так же кроить облака.
***
Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.
Беловежская пуща, осень 1913 год.
Берёзки. Четыре берёзки.
А роща вокруг так бела!
И нету ни тени, ни слёзки,
Ни дула в упор у чела.
Такая простая отрада –
Простор и вся жизнь впереди!
Но что же в дыхании хлада
Заходится сердце в груди?
Босфор
А дымка простора по-прежнему красноречива!
Но горечь саднит распалённую жаждой гортань.
— Сейчас бы, поручик, бултыхнуться в воды залива
Отпив из горла production du comté de Champagne!*
— Да полноте, сударь, у Вас ещё те авантюры!
Одно утешение – прятаться в редкой тени.
Мы в этом тряпье, как герои старинной гравюры,
Рожденные гением славного Гвидо Рени.
— Я, право дивлюсь этой косности в собственной лени.
Вы так отлежите последние лоск и бока!
Коль скоро, голубчик, Вы вспомнили мастера Рени,
Я должен признать, как изящны теперь облака!
А помните некогда в нашу беспечную бытность
Мы видели нечто похожее в летнем Крыму?
Невольно тут вспомнишь и праздную негу, и сытость,
И вечную мудрость про каторжный зрак и суму.
Вам снятся теперь Петергоф и родные пенаты?
Я вижу, Вы нынче совсем не охотник до слов!
Хотя, что сказать, хороши мы, конечно, солдаты…
Обретши свободу, живём, как рабы без оков.
Дружище, извольте, я, стало быть вновь протестую!
Ужель Ваш дар речи размыл этот тёплый прибой?
— Да что ж нам теперь о былом, да вот так – вхолостую...
Ответил поручик, глаза прикрывая рукой.
А дымка простора по-прежнему красноречива...
______
*(Франц.) Продукции графства Шампань.
Мандельштаму
В глазах дрожала тонкая слюда.
Слоился век – прозрачен и расколот.
И снег скрипел так внятно, что вода,
В худом ведре превозмогая холод,
Расслышала: в разломах бытия,
Под звон цепей и ржавый лязг засова,
Как служится немая лития,
Когда уже не вымолвить ни слова.
Когда кругом – лишь грузные шаги,
Телесный пар и запах телогрейки,
И посреди безжалостной пурги
Во двор босым выносят на скамейке.
И, обернув в сырую простыню,
Порою даже не снимая шапок,
Спешат вернуться к алчному огню,
Роняя мёрзлый хворост из охапок.
Но снег скрипел, и стыла полынья,
И плыл туман так белезно и густо,
Что данная судьбой епитимья
Преображалась в родственное чувство
К простым вещам: к ведру, к сырой скамье,
К поленнице, к трубе, к ночному храпу,
И к страшной мысли – нет, не о зиме –
О том, как Бог проходит по этапу.
Сквозь каждую измученную грудь,
Сквозь копоть, соль, простуженные сени,
Когда нет сил ни встать, ни почерпнуть…
И человек сползает на колени.
И видит век, расколотый виной,
Где всё кругом – мороз, снега, дорога –
Становится молитвой и водой,
Для тех, кто, умирая, ищет Бога.
Меня положат в деревянном срубе
Меня положат в деревянном срубе,
У изголовья затеплив свечу.
И то, что с шумом крепло в старом дубе,
Припав ко мне, уснёт плечом к плечу.
И этот сон, отвязанною лодкой,
Пойдёт сквозь свет, отбросив якоря,
Туда, где нас не поминают водкой
И не скорбят в тени монастыря.
Мне хорошо теперь смотреть в окошко
И мирно ждать, задумавшись впотьмах,
Что ночь – в золе печённая картошка,
Скрип четверговой соли на зубах.
Что жизнь порой темна и непроглядна,
Но в этой тьме, не сразу, погодя,
Когда вся даль пуста и необъятна,
Вдруг чувствуешь улыбку не глядя.
И кажется тогда, что я ребёнок,
Разбивший в доме глиняный горшок...
И, Боже мой, как бесконечно долог
Тот полый звук, ударивший в висок!
Я будто, вытирая капли пота,
Пытаюсь спрятать совесть в рукаве,
А мне в ответ: "Налить тебе компота?"
И гладят, тихо так, по голове.
И всё тогда меняется в значеньях,
И эта ночь, и затаённый страх.
Ведь Тот, Кто скрыт в простых прикосновеньях,
Хранит меня в бревенчатых стенах.
Когда меня отмолят в этом срубе,
У изголовья затеплив свечу,
Я знаю: то, что с шумом крепло в дубе,
Разбудит вновь, погладив по плечу.
***
«Смерть! Где твоё жало? Ад! Где твоя победа?»
(Свт. Иоанн Златоуст «Огласительное слово на Пасху»)
Человек встал на крышку гроба,
оттого-то её не поднять, не открыть.
Смерть зубами стучит и ворчит:
«Эть, твою прыть!
Утроба моя пуста, аки в разгар поста.
Что ж сие за хвороба, коль уразуметь неудобо,
как дальше быть, раз так итить?!»
Ну а человек знай смеётся
и в позе своей не гнётся:
«Понеже брат наш не може лечь
в сие прокрустово ложе,
то быть тебе с худобой;
посему ты, мать, не вой.
А коли стыдишься за массу,
то запахни скорей рясу.
И чтоб не сидела без дела
и челюсть твоя не гремела,
повяжи этот скромный платочек
и ступай в сад нюхать цветочек».
А костлявой в ответ неймётся:
«Этогой мне не хватало,
чтоб всякая нынче малость
давила на жалость.
Вот только вытащу жало!..»
(Сама по карманам хлопает
да ножкой топает.)
«И будет тебе привет!» –
а ей уж готовый ответ:
«Предвосхищая Ваше старание,
спешу передать от Иоанна послание».
«Чтой ещё там за такою?
Нету мне нынче покою!»
Читает.
А там, знать, к беде,
едино писано:
«Где?!»
«Ах ты! – кричит. – Караул!
Старую тётку надул!»
Хвать его, вродь как за дело, –
ну а он весь как будто без тела!
«Что ж энто деется, люди?!»
А человек ей: «Ну, буди!
Что ты кричишь, надрываеси,
коль так тоща и стара еси?
Есть, несомненно, значение в том, что легко облачение;
Нынче иная задача, время стихов, а не плача!»
«Что ж то за новое слово?»
«Это, мать, Пасха Христова!»
***
То не закат, то форменный скандал!
Нет, я решительно сошёл с ума и брежу,
Раз видел, как сиреневую мрежу
Метало солнце в цепенеющий провал,
За пелену холодного простора!
И как разлитое небесное шато
Горчило нотами предвекового спора,
И насыщаясь тихогласным контра-до
Дымящих труб, густея без остатка,
Скользя по стёклам панорамного окна,
Валилось хлопьями вечернего осадка,
Скрываясь в толще непроглядного сукна –
Заполонившего речную гладь тумана!
Так завершалась пьеса зримого обмана…
И когда мрежу ту тянуть стало невмочь,
Скатившись долу, солнце вытянуло ночь.
В промерзших крепях
В промерзших крепях выбелены в ночь,
Оплаканы ветрами на загривке
Звериных троп, что убывают прочь
В угоду кратковременной побывке, –
Те ели, что беспомощно слабы,
Когда их вяжет всяк, со знаньем дела,
Кому не ясен скрип глухой мольбы
И хриплый хруст надломленного тела.
Кому не ясен возглас с высоты
Когда - «Или! Или!»* – взывают кроны.
Теряя дар той хвойной немоты,
Которой полон взгляд лесной иконы.
И этот выдох рвущийся с небес,
Когда разбив древесные колени,
Вдруг замирает овдовевший лес,
В молчании пустой холодной звени.
Какой ценой, скажи, какой ценой
Добыта плоть для новой колыбели?
Раз на снегу открылся Образ Твой,
В бескровной жертве усечённой ели.
__________
*(Арам.) «Боже мой! Боже мой!» (Мф. 27:46).
***
Мне эта зелень, эти пики в изумруде,
(Пронёсши отсвет дня, как голову на блюде,
Усекновенную стараниями той,
Кому родная мать приходится луной.)
Пронзили сердце своим никнущим исходом.
Пускай я видел эту гибель год за годом,
Но их прощальный взмах у зябнущей реки
Был точно искренность протянутой руки...
Ах кабы не предвзятость стылого простора,
И не колючий нрав в ночи дрожащих звёзд,
Они не ведали бы ледяного взора,
Каким глядит теперь безжизненный погост!
Но на заре, где сумрак был смертельно ранен,
Я прочитал: «Ты победил, Галилеянин!»*
_____________
*По преданию, возглас смертельно раненого римского императора Юлиана Отступника.
Была бы Чаша
Теперь, по чести, надо бы не ждать,
Покуда проступивший серый образ,
Ломая уст застывшую печать,
Ударит остротою сходу в рёбра с
Единой целью, выведать ещё ль
Цепляя нерв, отчаянно и гулко,
Звенящей нотой отзовётся боль
Из всех углов живого закоулка.
А самому швырнуть в своё окно
Свинцовый скол пустого небосвода,
Крича вослед: «Ты с ними заодно!»
Решив, что в том и есть моя свобода.
Так что ж в бессмертной затесалась смерть?
Что сталось, брат, – своя своих познаша?
И ей теперь дороже круговерть,
А не Даров исполненная Чаша?
Как если б я в погоне за чужим
Зашёл в тупик охрипшей подворотни,
Туда, где век уж пьют за Третий Рим,
Предав земле полки свои и сотни.
Туда, где душит эмигрантский спазм,
Где в тесноте скворешни Оффенбаха*
Звенел такой предсмертный исихазм,
Что в широте молитвенного взмаха,
Вобрав всю соль и горние лучи,
Сквозь тихие запавшие глазницы,
Остывшим златом грозовой ночи
Сияли слёзы русской заграницы!
Не побегу дарованной судьбы.
Не откуплюсь ценой последней точки.
Пусть лучше уж поднимут на дыбы,
Меня в крестильной выцветшей сорочке!
Лишь так же б пел мой воспалённый зоб,
В урочный час всемирного заката.
Пускай мне здесь сколотят даже гроб!
Была бы Чаша. Остальное – плата.
__________________
*И.В. Бунин умирал в съёмной квартире на улице Жака Оффенбаха в Париже.
Точки в запятых
«Да у него там, братцы, точки в запятых,
Горбатый мерный слог и прочие этюды.
И что за выспренность? – Хоть выноси святых!
К чему нам эти вот словесные Бермуды?»
А я смотрю, как долгоносиком луны,
Ползущим под навес холодными лучами,
Вновь будет выпит горький хмель моей вины,
Со дна усталых глаз бессонными ночами.
За что Ты, Господи, так возлюбил мой взгляд?
Не я ль с ухмылкою в Претории Пилата,
Когда Тебя в лицо хулили все подряд,
Смотрел в упор глазами пьяного солдата?
Не я ли, Господи, орал в бреду: «Распни!»
Забыв про день, когда взывал с толпой: «Осанна»!
Когда Твои, тропами стёртые, ступни
Уже кровили, как одна сплошная рана?
Или я был плечом, в полуденной пыли,
Когда сведённых вместе тем прямым приказом
С Твоим крестом нас на Голгофу повели,
И Ты смотрел в меня заплывшим кровью глазом?
Как вы сказали, братцы, – точки в запятых?
Нет, господа, то были гвозди, кровь и скобы.
На них и держится мой обнажённый стих,
Прикрытый складками прожжённой смертной робы.
В медвяном воздухе
(Из цикла «О белоэмиграции»)
В медвяном воздухе косые осы глаз
То жалили, то плавно замирали,
И знойный луч, срываясь напоказ,
Томил того, кто молча верен в мале.
Уже звенел протянутый хрусталь,
И громким смехом прерывались речи.
Уже краснела вызревшая даль,
И обнажались вызревшие плечи.
И жив был сад. И страшен нежный рот.
Но в том саду, где поселились осы,
Былой скворец уж больше не поёт.
Июльский Крым. Вино и папиросы.
Июль
Июль.
На воздух брошен золотой Воздух!*
И пух ресниц восторженно-прекрасен.
Ей этот чин чувствителен и ясен,
Ей летний звук ласкает нежный слух.
И что за звук! – неспешное паренье,
Движение божественных порфир!
Здесь мёдом и вином разлит эфир.
Причастникам сердечного мученья
Отрада лишь в плывущей чаше дня –
Глоток животворящего огня,
Чем естество ещё немого слова
Пробуждено – и дар воспеть готово,
Но стойко ждёт небесного смычка,
Когда, совлекши прежнюю незрелость,
Белеющая ткань луны – и смелость –
Вдруг заблестят на дне его зрачка.
Благая песнь вечернего сверчка
И порождённый сумерками шёпот…
В кругу теней затих житейский рокот.
Есть лишь тончайшей белизны её рука
И уплывающие в дымку облака.
___________
* Воздух – большой тканый покров, которым покрывают Потир во время Литургии.
***
Синь неба пролилась на молодую рожь.
Ещё не пущен клич про жатву и поборы.
Ещё недвижен серп и не наточен нож,
А в ней уже слышны часовни и соборы!
И льётся этот звон в живые небеса,
Где, с ним соединясь над вечною водою,
Звучат, пройдя сквозь свет, родные голоса,
Что стали до поры звенящей тишиною.
Не оттого ли, друг, заслышав летний звон
Живительных дождей и обновлённой сени,
Мне хочется в ответ творить земной поклон
И медленно крестить узор знакомой тени.
***
Пусть мне заметят, что недужным бредом
Или вином разгорячённый разум может
Вон тех черёмух утреннюю свежесть –
Когда, в сутулой чёрной бричке проезжая
Пустых садов запущенную участь, –
Роднить с кабацким лаем хрипнущей гармошки
Или с разбитым звяканьем стакана.
То я отвечу влёт: есть дивное наречье,
Каким вещает сердце человечье.
Каким звенят на водной глади звёзды.
И даже камень может выпеть песню,
Едва коснись его жалеющей рукою.
Иной из них – как сердце человека,
Чью тяжесть знает только сердце человека,
Который, вслед за звяканьем стакана,
Рыдал пустых садов утраченную юность.
Не Бог весть что, душа...
Не Бог весть что, душа, а впрочем, пол-луны
Уже недурственно для броского начала,
Но мне б стоять с тобой у вечного причала
И слушать, как прибой полощет валуны.
Мы не пьяны. С какой такой заслуги
Её шаги теперь так мерны и упруги,
И она ищет мои битые уста,
Как если б не было на нас двоих креста?
Нет, неспроста в кольцо сомкнулись руки,
И поднята уже прозрачная вуаль,
Ведь я прознал, душа, её зовут – печаль,
Чей томный взгляд – укол тончайшей муки.
Но где все звуки, так звеневшие вовне?
Или, в довесок этой мраморной луне,
Не пряча глаз и обнажая красоту,
Она решила обратить всё в немоту?
Не Бог весть что, душа, а впрочем – помолчим,
Раз нам не слышно шума вечного причала,
То пусть луна, порой плывущая над ним,
Послужит поводом для броского начала.
И всё что нужно ныне
И всё, что нужно ныне, – только этот Храм,
Сырое облако в сереющем просвете
И тёмно-синее, что делит пополам
Вечерний крен высот, запечатляя в цвете
Тяжёлость камня, чья оставленность сродни
Преодолению всеобщего забвенья,
Когда и горние, и дольние огни
Вновь затевают здесь попытку единенья.
Тяжёлость камня, молви, в чём наш общий грех?
Раз мы теперь с тобой навечно будем вместе...
О чём молчишь сейчас? Ты помнишь, как Ламех,*
Обняв тебя, шептал слова безбожной мести?
Не эту ль грань твою, что чувствую рукой,
Он высекал тогда с одной постыдной целью,
Чтоб возвести себе холодный новострой,
А не сложить сынам молитвенную келью?
Послушай, камень, я запомню этот стык –
Когда, подсвеченный вечерними лучами,
Твой вид был тягостней, чем тысячи вериг,
И мне казалось – я их чувствую плечами.
_______________
*Ламех – один из потомков Каина, сын Мафусала. Существует предание, что ослепший Ламех случайно убил Каина на охоте.
Звуки мелодии
Как рождаются звуки мелодии?
Авраам родил Исаака…
«Чтоб в полдневной тени буерака, напоследок его заколоть?! Там же нож!»
Это просто щепоть.
Это к небу воздетые руки, это просто ударные звуки –
Элементы предвечной просодии.
«Те что стали предметом пародии?»
Это нотные гаммы Отца.
«Коих пор?»
Им не будет конца.
Исаакъ же роди? Иакова...
«Как же, помним, такого – "не всякого"
Это тот, что черпал из колодца и с решимостью первопроходца, дрался.
Ангел ему бровь разбил?»
Нет, он просто упал со стропил, когда лестницу в Небо чинил.
«Что ж за музыка это? Сподобь!»
То была барабанная дробь.
Иаковъ роди же Иуду...
«Ну сие ясно даже верблюду,
Ведь тот перечень вовсе не факт!»
Но и он прозвучал тоже в такт!
«Назовём это звуками фона?»
Как насчёт красотой полутона?
Человечества звонкие ноты.
«На пюпитре вселенской Субботы?»
Там теперь лишь Воскресный мотив.
И всё ветхое враз очертив
Льётся новая музыка мира,
Сквозь туманы земного эфира.
«Где ж твой мир? Ты вокруг погляди!»
Там где Небо коснулось груди!
В звучании тишины
На дне бутылки есть такая звень,
Которой поревнуют медь и холод...
Калитка, сад, полуденная тень,
И просто мысль – что я уже не молод.
А день плывёт, он тянется в зенит,
И плавится, и жадно ищет воду,
В которой стекленеет и искрит
Причастное былому небосводу.
И хочется, забывшись, окунуть
Своё лицо в разлитое свеченье,
Как будто бы в одну сплошную суть,
Не требуя ни фраз, ни объясненья.
И ощутить: ни в небе, ни в воде,
Ни в золоте полуденного сада –
А как звенит и ширится во мне
То главное, о чём кричать не надо.
***
Расцеловать бы этот вечер в красных маках!
Какая жизнь! Какая жизнь полей!
Мне не писать теперь на скомканных бумагах
О том как боль кричит душе: «Налей!»
Я лишь утру лицо и прислонюсь затылком
К сухой ольхе под батиным окном.
И помолюсь, пройдя к родным могилкам.
К вечерне сходятся. И колокол...По ком?
Чужбина
Вереск гудит нам пчёлами.
Даль занялась костром.
Вечер с глазами квёлыми
Мается за окном.
Тешится незабудкою,
Дразнится мотыльком.
Память взметнулась уткою.
В дрогнувшем горле – ком.
Не уходи до времени,
Рядом постой со мной.
Нет в жизни лучше бремени –
Знать, что я здесь – чужой.
Без лишних слов
Вот простор и безбрежное горе.
Вот разбитый гранёный стакан.
Вот печалится инок в затворе.
Вот восходит на плаху Иван.
Вот платок на плечах, синий-синий.
И в руках у старухи платок.
Вот глаза, коих нету безвинней.
И в шинели солдатской сынок.
Вот туманы в заснеженной пойме.
Вот письмо от родных у огня.
Вот последняя пара в обойме,
И в эфире: «Огонь на себя!»
И не нужно пустых разговоров
И готовых, заученных слов,
Когда видишь сквозь дымку просторов
Тихий свет в окнах наших домов.
На паперть полей
Звенящий луч солнца швырнув, как затёртый жетон,
На паперть полей, под куполом серого неба,
Ветшающий август бодрится, срываясь на тон,
Бредя через дол, где служится странная треба.
Отпетую быль крещают повторно на жизнь!
Вы, стало быть, вняли молитвам, небесные воды?
Не многое в мире кончается рифмой на «-изнь»,
Не многим закатам по осени пишутся оды.
Да что же так звонко? О чём он надрывно поёт?
Похоже, он вспомнил, что тоже когда-то был молод.
Что тоже в ухмылке кривил выразительный рот,
Пока на подвижных губах просыхал горький солод.
Теперь же проступит на стылых полях седина,
Ведь всякому цвету предсказан был пепел заката,
И сколько б ни грела скупыми лучами луна,
Но, хочешь не хочешь, а даль будет льдами объята.
И чёрною лентой потянутся петли дорог.
И станет лик неба белее отборного мела.
Но, может, окажется Истинный Голос не строг
За все перезвоны, какими душа отгремела?
***
Отнеси меня в русское поле,
Как зерно к предрассветной росе,
Сохраняя в ладони, доколе
По распаханной вдоль полосе
Пробегут босоногие зори,
Благовестницы нового дня,
В час, когда в поднебесном зазоре
Проблеснёт свет живого огня.
И тогда, осенив себя крестно,
Как водилось у нас искони,
Где туманами стелет окрестно,
Осторожно меня урони.
Чтоб взошёл я, как мята и клевер,
Как ячмень и алеющий мак.
Чтоб свой взор обращая на север,
Восприняв новоявленный зрак,
Я воспел бы еловую рамень
И огней деревенских канун.
Я узнал бы, как молится камень
И вздыхает о жизни плакун.
Отнеси меня в русское поле,
Там, где клич и густая трава,
Отчего-то и в счастье, и в горе
Тихо клонится к ней голова.
Но пока не исполнилось время
И я здесь, как в сырых закромах,
Понеси со мной горькое бремя
Горьких песен на горьких губах. |
|
