Примерещилось или взаправду кто-то тяжко-тяжко вздохнул? И этот вздох так и повис в воздухе. А спустя пару минут и вовсе, словно старушонка какая, высморкавшись в передник, «и-их!» грудно и глубинно завсхлипывала.

Нервишки, видать, у меня – ни к чёрту! Ещё раз окинула взглядом засиротевшее лет, почитай, уже семь, не менее, тётушкино подворье с обрушенными изгородями-пряслами, козой взбежавшее на отшибе деревни на крутую горушку – мир Нинилиных забот, её пристанище долгие, долгие годы.

Обошла задичалый, давно переставший видеть цветастые сны сад. Завернула к поленнице, заросшей вместе с пчельником высоченной глухой крапивой. 

Поднялась на единственный порожек – замшелый камень с незамутнённой лужицей воды во вмятине. С горем пополам отодрала от рассохшихся сенных дверей наискось приколоченную плаху, отодвинула обречённо повисшую на ржавой петле, уже и шамкать переставшую входную дверь, протиснулась в избу. И она вздохнула мне навстречу устьем простылой печи.

Присела на лавку передохнуть, заперебирала глазами. Царапнуло: в какую сторону ни глянь –   на этой усадьбе ни единой живой живинки. Не пахнет уютно хлевом; ни псинки у порога; ни вечно, словно на клиросе, восседавших под сенными стропилами турманов, тех, что развёл, было, дядька Николай целую стаю, привезя себе однажды расчудесную пару аж из Курска; ни даже, как водится в любом деревенском жилье, котейки в горнице. И уж тем более ни видом не видать, ни слыхом не слыхать в этой потерянной избе людского духа. Но кто-то же несколько минут назад так таинственно и печально всхлипывал!

В который раз, поддаваясь обману, обошла Нинилино жилище. Обежала его вдоль и поперёк глазами.  Истрёпанные занавески надувались внутрь избы, у коника – бурьянный, перехваченный рассыпавшимся травяным перевяслицем, голик… вертикально вдоль стены – панцирная сетка кровати… Так, по мелочам, кое-какие хархары…

Захлебнувшаяся, застопорившаяся бедой вечная вечность сочилась сквозь брёвна. В этой хате она уже никогда не станет делиться на дни, часы, мгновения, так сплошняком и потянется, словно трёхсуточный Нинилин кисель. 

А и немудрено – деревеньку-то, почитай, с десяток лет как из всех бумаг повычёркивали: дорог, мостов не ладили, провода пообрезали.

Кто же тогда в этом захудалом месте таким знобливым, захолынувшим сердцем всплакнул? Ума не приложу.  В этой засиротевшей избе, наверняка, даже мыши и те перевелись. Скорее всего, переточив всё возможное, и за-ради ли интересу, с голодухи ли, даже то, что не полезет в глотку в самую лютую годину, подхватилась и разбежалась харчеваться гнусина хвостатая по тем избам, впотьмах которых, если настырно пошарить, пренепременно повезёт – ещё сыщется какой-нито добыток: пшеничное зёрнышко в опустевшем сусеке, закатившаяся меж щелястых обшорканных половиц, обратившаяся в камень корочка ситного, а коли расщедрится везуха, так и надыбается кусочек замусляканной младенчиком жамочки.

Видно по всему: показалось, – обустраиваясь в одиночестве на прикрылечном камушке, решила я: кому в такой распропащей дыре голосить-то? Не клацнет никакая железяка, не клямкнет никакой запор. Даже птиц в саду нет. Так и сад – не сад, одно название. Трухлявые, больные пни-волдыри да мёртвые дерева. Не заперешёптывается ветерок в их кронах с молодой листвой, не туктукнет к Спасу оземь яровое яблочко.

Сижу, разглядываю с горестной пристальностью похеренное тёткино жилище, думы думаю, с превеликой охотою вспоминаю те времена «альяные»*, когда ещё билась, трепыхалась всеми несчётными своими крылами на подворье моей тётушки Нинилы полная каждодневных, ежеминутных забот крестьянская жизнь, швыдкая, не знающая меры в работе, не ведающая, что значит «не под силу», когда ещё скрипел, не зная передыху, дюймовый крюк для глубокой и просторной с резными краями  детской зыбки в двухохватной матице, когда жилось в этой избе справно: суматошно, молодо и весело.

Притихла, значит, я, одна-одинёшенька, словно труба погорельская на пепелище, а тем временем вдруг за спиной, в нутре хаты, через порушенные сенцы, обвешанные пересохшим марьянником, попарно связанными берёзовыми вениками, всякими-разными жестянками и оплетёнными берестой пузатыми бутылями, тут же, на гвоздике, – дерматиновая бригадирская сумка, пропачканная стёганка, под нею – кирзовые, с отвёрнутыми голенищами сапоги – пробившись сквозь  это старьё, снова посилился тихий, не на показ, истомлённый плач.

Пресвятая Богородица! Даже и не верится, – ахнула я тут, допетрив: да это ж сама Нинилина изба от разора, от боли неизбывной загрудным стоном стонет! Всегда так бывает: наваливается эта, карябающая самые дальние закоулки погибель почти сразу, после того, как стихнет  торопкое тюканье молотка, заколотившего кокорьем** и без того жмуркие оконцы старых изб, и останется только смириться и долгими ночами слушать звёзды.

Перехватит постройку дыхание, словно вязелем*** сноп, подступит так, что поначалу-то ни вздохнуть, ни охнуть, а потом, когда расчует избяная душенька, что не вернуть уже ни хозяев, ни прежней, устоявшейся, словно вода на здешних торфяных болотах, глубинной, но такой прозрачной, как на ладони, жизни, вот тут-то и издаст обречённая изба свой первый предсмертный стон, зазычит вхолостую, словно одинокий зуёк**** на тех же болотах, заголосит лише вдовицы какой в самые что ни на есть распричёты:

Сирота ведь я, горюша бесприютная,
Нонь позябну я холодной, студёной зимой,
Нонь помучаюсь я голодной смертушкой.
Нигде нету-то талой талиночки,
Ни в ком нету мне великого желаньица.
Как жить буде печальной мне головушке?

И что делать разнесчастной избе, не может взять она в толк. Не присоветуют ей, как говорится, ни сват, ни брат, ни соседская курица.  Расхворается, когда-то баская*****, высшей пробы изба венец за венцом. Зажмурятся, закуксятся её с замысловатой вязью по козырьку наличника оконца.

Хоть продолжай жить из упрямства, из-за тихой, бессловесной любви к здешним пашенкам и сенокосам, хоть крепись – не крепись, никакими наисильнейшими заговорами не отшептать, не образить уже избу, потому как поразит её гниль-ржа, окарябает самое сердце; вгрызутся в святую святых, в самую душечку её лишаи безотвязные – ни дождями их не смыть, ни морозами не выстудить, ни солнцем – умоляй не умоляй – не выжарить. Проникнет эта хворь, всполошенная в самое избяное нутро, навострится отравлять каждое брёвнышко, и так в них по капельке, по пылинке въестся, что побороть её сможет разве что никого и ничего не щадящий огонь. Но тогда и избе несдобровать.

А может, чем ждать да дожидаться, когда окостенелые осенские ветродуи занесут в прорехи и трещины дождевую воду, споры всеядного мха, а следом прожорливую гниль, может, так-то и лучше, разом-то? Чтоб уж не мучиться в эдакой обречённости.

Из года в год, срывая с клёнов пригоршни семян, бесшабашный, безжалостный ветер –   ему-то что, буланому? – без роду без племени!  –  дуй да дуй себе в ус –  озорник этот шалый швырял и швырял на крышу тётушкиного жилища кучи бесхозного сора.

И вот уже последняя капля: не семена, а захваченная азартом бесчисленная поросль, с обстоятельной деловитостью укоренившись в стропилах, в переточенной мышами изгнившей сенной трухе обвалившегося чердака, накрывает чумичку-избу,  –   точь-в-точь, как кусты задичалой сирени на старом нашем погосте бушуют над сравнявшимися с землёй могильными холмиками.

И в полусвете души её, молчаливо-суровой, накопилось столько неизбывной печали, что, того гляди, рухнет  замертво. И не восстать ей, строгой обличием, чтобы закончить несработанные дела, уже во веки вечные. Молодые растения, всё глубже вгрызаясь в тело Нинилиной, где всё было к месту и к сроку, избёнки, со временем поглотив её, превратятся в могучие  вислоплечие дерева…

Меж тем всё стало горьким дымом, всё кануло: и быль и небыль. Какой разговор? Не вымолить уже у неба хоть какой-нибудь, самый малый обнадёг.

Прощаясь, поневоле дотронулась до безмолвно затаившихся трухлявых стен и теперь уже николи не сумняшеся – секи мне голову!  – ясно почуяла, как изба, словно осовелый, смертельно больной человек, издавая тяжкие воловьи вздохи, – дело стариковское   –   насмерть перепугано дрожит в горячечном ознобе.

И рябина над окном, сквозь которую в пепельном полусвете начал сеяться дробный дождичек, – тоже знобкая, красная-красная.  И луна с хлёстким пасмурным небом в ссоре…  К холодам.

___________________________

*альяный - льняной
**кокорье - горбыль, кривое дерево
***вязель - вьющееся растение
****зуёк - кулик
*****баская – красивая, нарядная, добротная    

Комментариев:

Вверх

Вверх