Часть первая: «Разное»

Дальний Восток

                   /посвящение дочери/

Я увезу тебя на Дальний,
Прошитый сопками, Восток.
Там, по небесной наковальне,
Штормов грохочет молоток.

И ты – дитя равнины Русской,
Вмиг разрумянишься как блин –
Хребтами древними приплюснут,
Волхвует Сихотэ-Алинь.

Из толщи недр мезозойских,
Из вулканических пород –
Кристаллизуется приморский
Благожелательный народ.

И солнца утреннего лаской
Согреты, словно ручейки –
Вдоль по Амурской* и Светланской*
Помчатся славные деньки.

Лети, лети, моя родная –
/Трап самолёта, как трамплин/ —
Туда, где гладит длань земная,
Хребтов морщины разминая,
Горбатый Сихотэ-Алинь.
________________
** Амурская и Светланская – улицы в г. Владивосток

Прощай, Сихотэ-Алинь!

                              /посвящение дочери/

Ты скоро уедешь из этого города,
Где древние тучи как девушки молоды,
Их платьев туманных нежна кисея,
А танец – целебный яд.

Тебя этот город заботливо вынянчил,
К хворобой душе подобрав ключи.
Хохочет судьбине наперекор
Чаек прибрежных хор.

Лучами медового солнца облизана,
Скалистой тропою до мыса Тобизина*,
Шагаешь ты, смелая детка моя, –
А внутренний свет – маяк.

Сгорбачены сопки в молитве, что старицы,
Кто здесь побывал, в том навеки останется
Японского моря бездонная синь. —
Прощай, Сихотэ-Алинь**!
____________________
*Мыс Тобизина — мыс в Приморском крае, самый южный мыс острова Русский. Мыс назван по фамилии лейтенанта Германа Германовича Тобизина.

**Сихотэ-Алинь — горная область на Дальнем Востоке России на территории Хабаровского и Приморского краёв

На подмосковной даче в Востряково

«С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь»
                   /Николай Рубцов/

Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.

До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!

От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.

Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в девичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.

Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.

Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.

Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит, —
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.
      

Папа катится на велике

«— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. —
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.»
                          Николай Рубцов

Запорошило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город - сад».
И не плачется, не воется –
День заботами увит,
А судьба моя – раскольница,
Оморочить норовит.

А судьба моя – Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.

Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми –
Как святые из стихир.

Ясноокая провинция –
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко-далёко горюшко
Для меня припасено.

Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой –
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать
с хвостиком,
Ну, а маме – срок рожать.

Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он – трагически погиб. —
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.

Любовь, я уезжаю, до свиданья

Любовь, я уезжаю, до свиданья.
Моих иллюзий жухлая листва,
В муку перемололась в жерновах,
На мельнице, где звуки и слова
Просеялись сквозь сито мирозданья.

Отчаливаю, город крепко спит.
Окаменели сомкнутые веки.
Скамейки скверов, фонари, аптеки
Скорбят, и закрутились человеки
в Сансаре искупительных планид.

Мой чемодан сегодня без колёс,
И опоздал на ярд веков возничий, –
Безбожно стар, угрюм и безъязычен,
Он мчит без разделительных полос,
Исполнясь неотвратности величьем, –
Как инфернален лик его античный.
О, Хронос! О незыблемый колосс!

А в голове пустотности провал,
Как будто бы Господь поцеловал
В уста синюшные, и затянул на шее
Оттикавшего времени петлю. –
И вот вишу в петле, не разумея –
Я умираю или же люблю?
 

Мне нравится писать о янтаре

Мне нравится писать о янтаре, –
Его смолистой солнечной природе,
В нём рыжие веснушки колобродят,
Балтийских сосен хвойное амбре, –
И мы с тобой хмельны не по погоде.

И мы с тобой. И мы, и мы, и мы
Ступаем в завихренчатые дюны,
По щиколотку аж.  Momento uno, –
От вожделенья плавятся умы,
От радости мгновенья семиструнны.

Взмыл над Палангой неба палантин,
Раскинулся в барашках беспризорных.
На звуковых дорожках плачет Стинг,
А нам с тобой смеяться не зазорно, –
Как скоротечен молодости миг!

Судёнышко качается ли, бриг
В лазурной блюмариновой нирване?
И всякий, кто любовью оболванен,
Хватает с неба звёзды - янтари,
Не ведая смертей и расставаний,
Не ощущая времени вериг.

С воздушностью лебяжьего пера
Порхают над балтийским побережьем
Былая юность, трепетность и нежность. —
И кофе, свежесваренный с утра,
Из рук любимых, также неизбежен,
Как неизбежны завтра и вчера.

Вагон любви и радости тележка

Звенел апрель, и мы звенели в нём
Бокалами с игристым безрассудным.
Был каждый день непокаянно судным, –
Вернём ли ночь? Ужели не вернём?

Ты говорил, ты много говорил –
Бахвалился своим эпикурейством.
Апрель безбожно головы дурил,
На алтаре судеб священнодействуя.

Две тыщи пятый – сумасброд, нахал,
Он падал навзничь то орлом, то решкой.
А на рассвете века громыхал
Вагон любви и радости тележка.

Бурлила жизнь, и мы бурлили в ней, –
Актёры погорелого бурлеска.
И не было прекрасней ахиней
Чем те, что приходили в эсэмесках.

– Люблю тебя! И я тебя люблю! –
От Пятницкой катилось до Ордынки.
Одну вставляли голову в петлю
– Люблю тебя! И я тебя люблю!
Мы – две неразделимых половинки.

Утихла поцелуев кутерьма,
Рассыпанная в залах Третьяковки,
Где две фигуры сгинули впотьмах,
Где снегом нахлобучены дома,
И пейзажист не пожалел грунтовки. –
Апрель звенит. Вот только я – нема.

Мой день живёт с оконцем на восток

Мой день – курьер, идти приговорён
По перешейкам вымощенных улиц,
И позвоночный столб его, ссутулясь,
Протрузиями смыслов испещрён.

В душе – великовозрастный пацан,
Мой день – и сиротлив, и непригляден.
Поправит осень охровые пряди
Листвы – у пожелтелого лица.

Мой день живёт с оконцем на восток.
Проклюнув скорлупу анабиоза,
Поэзия заковыляла прозой,
Бродяжничая в твидовом пальто.

Как посуху ступает по воде,
То говорлив, то вовсе бессловесен,
То пономарь, то инок, то повеса,
То истовый молитвенник – мой день.

А что потом случится, что потом?
Когда луна на ниточке повиснет –
Напившись эля, загорланит висы
Пропащий скальд из цирка шапито.

Распустится целебный любисток
К заутрене, вальсируя над миром,
Чтобы пролить врачующее миро,
В твое окошко с видом на восток.

Женская элегия

А на улице царит тишь да гладь.
Что ж кручинится душа поутру?
От того ли, что и жить – не жила,
От того ли, что – не живши умру?

Бурной реченькой любовь утекла,
Запетляла на чужой стороне.
Отчего ж не додарила тепла,
Не дозволила нуждаться во мне?

Отчего ж не сохранила любовь,
К Берегине возоплю: «Сбереги!»
Среди тысяч безымянных шагов
Ненаглядного узнаю шаги.

Станет осень ветродуями рвать
Горемычечное сердце мое,
Только знаю – двум смертям не бывать,
Коль единственной пора настаёт.

Выйду в поле на вечерней заре,
Отмотаю в никуда три версты,
Бабья доля – от любви не сгореть,
Словно звёздочка тихонько остыть.

Словно звездочка тихонько остыть –
Ни возлюбленной не став, ни женой.
Обратятся облаков лоскуты
В пестротканное небес полотно.

Плачь, жалейка, до грядущей весны,
Да в грудине воскреси благодать,
Чтоб подснежниками вызрела сныть. —
Чтоб до милого – рукою подать.

Дай только горницу прибрать

Настанет время умирать,
И призовёт Господь.
Я удивлюсь:
– Уже пора?
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополоть.

А дочь приедет – кто же ей
Салатик покрошит?
Молю, хотя б на пару дней
Отсрочь загробное турне,
Возничий, не спеши.

За тиканьем часов – кредит.
Одобри, акцептуй.
Мой тихий безотрадный быт –
Продли его. Как сладко быть
Мгновеньем – там и тут.

Вживаться в утреннюю хтонь,
А в сердцевине дня
Узреть – как розовый бутон
Благоухает. Вот за что –
Смерть предпочла меня?

За краем – райский вертоград
ли?
Гиблый бурелом?
Мой домик – на семи ветрах,
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополо...

Как славно быть людьми!

Возьми кота, возьми его, возьми
Туда, где кошки не были людьми,
А люди были кошками когда-то,
Перешагнув незримо из девятой
Кошачьей жизни. В человечий мир.

Возьми его – он полон чепухи,
Мурлыча, упивается рассветом.
Нашёптывает гражданам-поэтам
Трёхцветные и рыжие стихи.

Он – маг, отшельник и иерофант*,
Он выпадает тем, кто вопрошает.
Возьми кота. Подумаешь, лишайный,
Зато с котом полнейшая лафа.

Жалей его, как дитятко, жалей,
Очеловечь кота домашним пледом,
Смолчи о том, поговори об этом –
И станет осень чуточку теплей.

Возьми кота, хворобого, возьми!
Доказывай, как славно быть людьми,
Молекулой качаясь в биосфере. —
И всё тебе простит кошачий бог,
И даже то, что твой простить не смог.
Они договорятся. Будь уверен.
_______________
*— Маг, Отшельник, Иерофант (жрец) — старшие арканы в картах Таро

Часть вторая: из цикла «О поэзии и поэтах»

Иосифу Бродскому

                  /Как будто жизнь качнется вправо,
                  качнувшись влево/ – Иосиф Бродский.

Исакий спит. Его как будто – нет,
Нева, брыкаясь водами, лютует.
Судья спросила: Кто ты?
– Я – поэт.
Она ярится: Кто ты?!
– Я – поэт.
– Профессии такой не существует.

И смехом разродился зал суда,
Исторгнув прах из дьявольского чрева,
Но он так верил в Божью благодать,
И он так ждал, блаженнейший, когда,
Качнувшись вправо, жизнь качнется влево.

О, как далек любимый Ленинград!
Не взять билет в его родные кущи,
Пропитан Воскресением словущим
Исакий.  Достаёт небесных врат
Александрийский столп, живой
                                                и сущий.

Прости меня! О, Родина, прости!
Твоё лицо как выщербленный камень,
Любовь к тебе не уместить в горсти –
Она щедра пшеничными хлебами,
Моя любовь студёный ключ и пламень.
Прости меня! О, Родина, прости!

Я вынужден, подобно пилигримам,
Скитаться по нелюбым уголкам.
Они красивы, да, но Божий храм,
Сокрыт на землях Родины любимой,
Всё прочее – и тлен, и скорбь. Незримо
К твоим припал я, Родина, рукам.

Страдаю ли? Тебе ль не знать о том,
Как страшно там, где нету переправы,
Как страшно тем, кто не увидит дом.
Но погибая в море, за бортом,
Я верую, пусть не сейчас – потом,
Качнувшись влево, жизнь качнется вправо.

К 100-летию со дня гибели Сергея Есенина

                  /Если крикнет рать святая:
                  «Кинь ты Русь, живи в раю!»
                  Я скажу: «Не надо рая,
                  Дайте родину мою.»/
                  Сергей Есенин

Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропитом подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаакий* кровит – богоборческим злом разрушен.
Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру отпустит.
Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.
Примелькался Эрлих**. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краюшка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...».  Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?
Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от церковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.
Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую словом облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну. —
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.
_______________________
*Исаакий — Исаакиевский собор. Окна гостиницы «Англетер» выходят на площадь Исаакиевского собора.
** Эрлих — Вольф Эрлих. Друг Сергея Есенина в последние два года жизни поэта. По одной из версий причастен к убийству Есенина.

Февраль. Чернил не достаю
                  /Б. Пастернаку/      

                  «Февраль. Достать чернил и плакать»
                   /Борис Пастернак/

Февраль. Чернил не достаю.
Не причитаю и не плачу.
В душе – согласье и уют,
А милостыня – на удачу.

Поэзы старая тетрадь,
Страниц застираны лохмотья.
Не собираюсь умирать,
Однако на сердце дремотно.

И что? Отдаться февралю?
Негоднику в овечьей шкуре?
Он градус устремил к нулю,
Порошей лёд заштукатурив.

Февраль готовит снегопад,
А может жижу или падаль?
И от такого снегопада
Ложатся строки невпопад.

Февраль. А классик был неправ,
Хоть и люблю я Пастернака.
Рядком сажаю буквы на кол,
Портняжкой засучив рукав.

Измерив в миллимоль на литр
Своё блошиное искусство,
Февраль вытравливаю дустом. –
А он – чернилами разлит.

Кудесник – март

                  /Идёт- гудёт Зелёный Шум,
                   Зелёный Шум, весенний шум./
                   Николай Некрасов

Слететь с катушек на пороге марта,
Вдыхая желтоцветие мимоз,
И, вот, идёшь, сошедшая с ума ты,
На шагомер земные дни наматывая, –
А небо! Небо – медный купорос.

Вдруг синева небесная расплещется
По перышкам нахохлившихся птиц –
Весна поёт соловушками вещими,
В тебе воркует маленькая женщина,
Лети, голубка вешняя, лети!

И зашкварчит подсолнечное солнышко,
Разлившись по земной сковороде,
Испить любовь до краешка, до донышка –
Плывёт ветхозаветное судёнышко,
Спасительным ковчегом по воде.

И двое в нём. В печали или в радости,
Ночь коротают в истовой мольбе.
Петляет жизнь – судоку и шарадами,
Которые разгадывать тебе.

«Идёт-гудёт зелёный» или розовый, –
Некрасов точен, что ни говори!
Кудесник - март – до одури мимозовый,
Врывается волшбой в календари.

Неотвратимы поэта пути

В старом пальто затеряется всё:
Мелочи россыпь, билет куда-то, но, –
Пьяный водитель судьбу рассёк
Чью-то. На две календарные даты.
И не уехать уже, не убыть,
Не улететь «Шереметьево – море».
Движутся тучи – живые гробы,
Солнце желтушное – крематорий.

Шарит в карманах усопшего вор,
Что он украсть у покойника грезит?
Там, вместо денег, реликтовый сор,
А из него прорастает поэзия.

В горних пенатах царит полумрак:
Из-за гардины взирает задёрнутой,
Тайный, но явный Борис Пастернак –
Литературы и маг, и подёнщик.
В доме – один, Переделкино спит,
Ошеломлён полуночными видами.
— Как Вам живётся на небе, пиит,
Голос эпохи, Борис Леонидович?

Времени много, но времени жаль.
Перешагнув петроградские лужицы,
Строгая Анна срывает вуаль,
А в голове её кружатся, кружатся
Строчками бабочки. Взмыв на цветки,
Живостью рифм как бальзамом согреты и,
Будет перчатка с левой руки,
Спешно, на правую руку надета.

Много ли, мало ли кануло лет, –
Всякое горькое стерпит бумага,
Но земляники кладбищенской нет,
О, земляники кладбищенской нет
Слаще! Марина простила Елабугу.

В старом пальто танцевать взаперти,
Не выходя из удушливой комнаты,
Станет Иосиф. Ведь как ни крути, –
Неотвратимы поэта пути. —
Есть вероятность остаться непонятым.

Ответ В.В. Маяковскому на его «Лиличка! Вместо письма»

О, если б, Владимир, ты не был таким великим,
И свой поэтический дар не растрачивал, не сливал,
То кровососущих гнусов – Осю и Лилю Бриков
За океан бы отправил, на остров с названием «абырвалг».

«Дым сигаретный» /бродяга/ «выел» и выпил воздух,
Ты уловить пытаешься Лиличкин томный шаг,
Ах, пролетарский поэт, возьми - ка кнут, хворостину, розги,
И отметель бесовку, в чьём теле давно умерла душа.

Сидишь – измучен, на море глядишь большое бездонное,
Глазницы впали, маешься, в грудине пружина сжата,
А русалка твоя, уподобившись холерному вибриону,
С моряков портовых стрясает – жемчуг, янтарь, деньжата.

Ты – слоном разляжешься в нищей индийской провинции,
Пытаясь копытца любимой, цокающие, услышать,
А она – полна эпатажа, флиртует с заморским принцем
Каждой молекулой тела живёт, оргазмирует, пышет.

Послушай, Володенька, разве это кому-нибудь нужно –
Чтоб звезда померкла. Зажгись электрической лампы светом!
Я верю – ты справишься, выстоишь и непременно сдюжишь,
Обходя инфернальных Лиль иными тропами и планетами.

И не надо стенать, мол, влюблённое «тело в улицу брошу я»,
И не надо просить пощады у той, у которой «сердце в железе»,
Уходи, не прощаясь! Уходи, человечество выстрелом огорошив,
На Лубянке,
                    в прокуренной комнате,
                                                  где апрель-психопат
                                                                                на гардину лезет.

Птица-Тройка

Пробираешься к Богу болезнями, войнами, блокпостами,
Окропляешь бумагу стихами, корпишь над текстом, –
Спрыгнет ангел Господень с небес и, взмахнув перстами,
Осенит промозглый ноябрь знаменьем крестным.

На Тверской бульвар огни снизошли с Парнаса,
Вот идешь, а вослед эпиграмму бросает Пушкин,
А по правую руку Герцен скандирует басом.
– Сколько лет на свете мне жить осталось?
Молчит кукушка.

На Тверском бульваре скамейки стоят рядами,
Кто на них не сиживал только за три столетья.
Алексей Максимович, слышу Ваш голос – пламень,
Буревестником гордо, я Вас заклинаю, рейте!

Упаси, Господь, от потопа, тюрьмы и глада.
В Петербурге, тем временем, всё и светлей, и лучше.
Николай Васильевич Гоголь, дыша на ладан,
Воскрешает из мёртвых, своих соплеменников, души.

Развязалась над Петербургом времени пуповина,
Птица-Тройка взмывает и имя – Святая Русь ей.
Прозорливый пиит, с головы капюшон откинув,
Светоносен стоит, а в руках – негорящая рукопись.

Знаешь, осень, я тебе не рада

Знаешь, осень, я тебе не рада,
Голос твой беспомощен и тих –
В яме, за кладбищенской оградой,
Захоронен вымученный стих.

Погребён без почестей и гимнов,
Без скулёжа и без галдежа,
Был до бесхребетности любимым
Этот стих – пропащая душа.

Как теперь не опрокинуть стопку,
Рисовой кутьёй не помянуть? –
Путь к нему проложен через сопки,
Через высоту и глубину,

Через дебри, выселки, ухабы,
По барханам, дюнам, василькам.
То девчушкой падала, то бабой
В крепкие объятия стиха.

Разве можно приручить повесу,
Вертопраха ли окольцевать?
Затерялся в городах и весях
Мой стишок, разъятый на слова.

На слова, на слоги и на звуки,–
Старыми тетрадями пленён. –
И дрожат рябиновые руки,
Осени рябиновые руки
На погосте судеб и времён.

Сначала было слово

А я ни петь, ни рисовать
В своих намереньях лубочных.
Садовой стала голова,
Почти Садовой-Самотёчной. *
Пустила жизнь на самотёк,
Течёт она, не зная меры,
Порог, еще один порог.
Веслом шарашат гондольеры.
Венеция? О, если бы! —
Мечты разбитые о быт.

А я ни петь... Зато стихи
Отбелены черёмух цветом,
Воссоздаются из трухи,
Отмолены и обогреты.
Из тех стихов, неровен час,
Венки рождаются сонетов.
А я предупреждала вас,
Что у меня таланта нету
К маханью кистью по холсту.
Но рифму чую за версту.

Хоть голова моя трещит,
От соловьиных песнотрелей,
О, Муза, строго не взыщи
С меня, лобзающей апрели, —
Построчно впрыгиваю в май.
Как хочешь, так и понимай,
Телодвижений рифмопляски.

Сижу в прогулочной коляске
Младенчиком с беззубым ртом,
Из звуков складывая слово.
А некто, Богом поцелован,
Проходит мимо. И потом,
Под стать Коровину с Брюлловым
Рисует дерево и дом,
Красотку в теле налитом,
И кандилябр у изголовья. —
Но нет. Сначала было слово.
____________________
*Садовая - Самотечная – улица в Москве

Души твоей иконостас

Поэт, поэт! Мы – кроны две,
Из одного растём ствола, –
И ветви наши сплетены
В попытках истину объять.
Тонуть и кануть в естестве,
Взнуздать поэзу. Удила
От строк кровавых солоны.
Как это больно – сочинять.

Как это больно – проникать
Ангиной рифмы в Божий глас.
Быть каждой клеточкой живым,
Быть ретранслятором псалмов.
Схоронит мудрости река
Души твоей иконостас.
Взрастёт на месте головы
Соцветье молодых умов.

Родится тот, чей светел ум,
Чей лёгок стан – потомок твой, –
Его нетленка, твой лубок –
Библейский потревожат сплин.
Случится планетарный бум,
И станут мертвый, и живой
Единой плотью. Выдал Бог
Поэтам «души-корабли».

Они плывут, они летят, –
На крыльях, или же без крыл.
Без парусов, на парусах, –
По строкам, словно по волнам.
Венцы их кудри золотят,
Их лик серебряный застыл,
Забронзовели голоса,
Вещая истинное нам.

Комментариев:

Вверх

Вверх