Жак Егорыч был каменщиком, хорошим мастером. И, как позже убедилась Мария, мастером на все руки. Посоветовал его Марии кладовщик – знакомый по цеху, в котором она подрабатывала уборщицей.

Понадобился каменщик, когда одинокая, ещё не старая Мария решила обложить кирпичом свою саманную хатёнку.

«Пока работаю, деньжат скопила, надо заняться жильём, — рассудила она. — Чтоб не хуже, чем у людей. А то, как на пенсию выбросят, уж не до жиру будет…»

Зарабатывала Мария по тем временам неплохо, имея рабочую, можно сказать, мужскую профессию токаря-универсала. Не гнушалась и подработкой, баба она жилистая, ухватистая.

Так вот, появился Жак Егорыч на Марьином подворье эдаким «гоголем», знающим себе цену, по-модному одетый, расторопный на словцо. Приняла его Мария поначалу недоверчиво: экий козырь, небось, больше «понтов», чем работы. Однако старому, толковому кладовщику дяде Мише доверяла и «фартовому» каменщику не отказала. И не пожалела.

Работал Жак с охоткой, сноровисто, с шутками-прибаутками, меча в Марию озорной, чуть насмешливый взгляд синих глаз. Эти синие глаза и сам облик кудрявого, широкоплечего и подтянутого мужчины с первого дня привлекли внимание одинокой женщины.

Дело шло к завершению, деньги для расчёта за работу приготовлены, как уговорились, а отношения между хозяйкой и работником «раскручивались» по известному сценарию.

Жак был холост, лёгкий на подъём, своего жилья не имел, так как квартиру, в бытность свою, оставил жене и дочке, когда «подневольная» жизнь надоела, и он пустился «на вольные хлеба». Заработок всегда имелся, хорошеньких «разведёнок» — пруд пруди. Надолго ни у кого не задерживался, всяких обязательств принципиально не терпел и сам не навязывался. В общем, жизнью доволен был, чего уж там… Перекати-поле так же цепляется за былинку, пока не настигнет новый вихревой шквал.

А Мария … Мария приглянулась своей аккуратностью, тем, как задумчиво смотрела на него, как с мимолётной улыбкой слушала его болтовню. Понравилось, что в первый же день пригласила к столу, и готовила она отменно.

Пожалуй, пора сказать и о самой хозяйке. Невысокая, ладно скроенная, ни худая – ни полная. На круглом открытом лице — забавные ямочки, которые появлялись, когда Мария смеялась, что случалось нечасто.

Жизнь у Марии сложилась не гладко. Замуж вышла рано. Но прожили с любимым Костиком, нежным и пригожим, как девушка, до обидного мало. По осени молодожёна призвали в армию, и там погиб он по нелепой случайности на втором году службы.

Потом было второе и третье замужество. От второго родился Сенечка. Муж Николай любил её до помутнения рассудка, ревновал истово и без разбору, а потом и поколачивать стал, так что приходилось расцветшей на беду, будто налившейся вешним соком, Марии хорониться с годовалым сынишкой на руках по соседям.

Долго такого счастья молодая жена не вынесла.  В одну руку Сенечку, в другую — нехитрые пожитки и вернулась в отчий дом; отца уж не было, одна мама.

— Мой Коленька таких, как ты — десяток найдёт! — кричала вслед свекровь. С чего ей яриться? Снохой Мария послушной была, хоть и примечала, как мать сына против неё настраивает, напраслину возводит. Ну и что? Кого он нашёл? По пьяни залетел в историю, посадили на восемь лет. Где он сгинул, Мария по сей день не знает. Семён без отца вырос…

— Маруся! Уснула, что ли? Третий раз зову. — В дверях появился Жак. В глазах — хитринка.

— Задумалась…

—Иди глянь! Под наличником рельеф проложу… Нравится?

Она вышла вслед за ним — сильным, уверенным, видным даже в рабочей одежде.

Ровные рядки дорогого качественного кирпича доходили уже до окон с каким-то особым шиком, выложенные мудрёным рисунком, выдающим работу искусного умельца.

— Гляди! Хорошо?

— Хорошо, хорошо, Егорыч! Ты сам знаешь, — засмущалась Мария. — Ты из моей хатёнки прям терем делаешь!

Домик, и впрямь, старенький, от мамы достался, хотя и крепкий и внутри прибранный, ухоженный. Это Жак сразу отметил.

И дом хорош, и стол хлебосольный, и хозяйка недурна! «А не бросить ли мне тут якорь?» — сам напрашивался вопрос.

И стал Жак «клинья подбивать». Намёками шалить. Мария вроде бы отнекивается, а глаза смотрят обещающе.

За обедом работник Машину стряпню нахваливает:

— Нигде так вкусно не ел! Такая хозяйка и без хозяина!

Всматривается в фотографию на стене, где Мария с Сергеем и Сенечкой в сочинском пансионате. Сыну лет четырнадцать.

— Неудобно спросить, но всё же… Муж и сын?

— Они, — улыбается Мария.

— Где ж они? За три недели, что я здесь работаю, никого не было.

— Сын далеко. В Казани живёт. А муж… Ещё дальше. Семь лет, как схоронила, — она перевела взгляд на Сергея. На фото он крупный, жизнерадостный. Седые пряди ворошит ветерок.

… С третьим жили дружно, в достатке, в согласии. Сеня признал отчима, как родного. Десять лет у неё было настоящей семейной жизни.

Уходил Сергей трудно. Изболелся, половина от него осталась — так похудел. Два месяца ревела, смириться не могла.

— Любила его? Видать, начальник?

— Какой начальник?! Сталевар!

— О! Уважаю! — Жак замолчал на какое-то время. Потом как-то неуверенно и прочувствованно произнёс:

— Марусь! А давай сойдёмся. Мне тоскливо одному по чужим углам отираться. А ты мне нравишься. Примешь к себе?

— Егорыч, да я уж забыла, с какой стороны к мужику подходить!

— Поди не конь… Не лягаюсь, — уже смелее придвинулся Жак к смущённой вдруг женщине.

— Ой, чайник кипит! — увернулась хозяйка от раскинутых рук.

А ночью, истомлённо нежась в тесных объятиях крепкого мужского тела, с радостью ощущая в себе забытые на время будоражащие токи, просила:

— О себе расскажи, бесстыдник! Почему Жак-то? Не русский, что ли?

— Да русский, русский, — смеялся Егорыч, щекоча щеку Марии усами. — Договорился с пацанами когда-то: зовите меня не Женька, а Жак. Детская глупость, а прилипла…

Рассказывать о себе Егорыч не спешил. Да и не вписывался его рассказ в любовные отношения, что наметились. Зачем Марии знать о брошенных жене и дочке, о бессчётном числе приголубленных, а потом оставленных женщин?

Близилась зима, и надо было искать тёплый угол, а тут так всё отлично сошлось.

Вещи Егорыч перетащил на следующий день, а когда была закончена работа, деньги взял с Марии всё до копейки и спрятал, дескать, «на чёрный день».

И стали они жить-поживать. С Жаком Марии весело и хорошо. Охоч он до интима оказался. Заказов у него полно. Да и она неплохо зарабатывала. Покупали, что хотели, в кино ходили, в парк.

Замечала Мария в избраннике кое-какие странности: мог собраться и один отправиться «к морю прогуляться». А то настрогает целый тазик салата, да побольше зелени, петрушки, кинзы… И ест всё сам. Говорит, хорошо мужские силы поддерживает. Да Маша не зацикливалась на таких мелочах. В свои пятьдесят два влюбилась, как в первый раз.

Зима в том году выдалась щедрая на снега.  Ладный, обновлённый умелыми руками каменщика Машин домик стоял в белом пушистом покрове, как сказочный. Приходя с работы, хозяйка любовалась им, самым красивым на переулке, хвалила себя, как вовремя приняла решение поправить мамину хатку, радовалась, что дома ждёт весёлый и любящий мужчина.

В морозные вьюжные дни у Жака почти не было работы. От нечего делать он налепил в огороде целую ватагу огромных чуднЫх снежных фигур, и они с Машей со смехом бегали вокруг них в догонялки, бросались снежками и шалили, как дети. Мария замирала от счастья, когда Жак догонял её краснощёкую от мороза, растрёпанную, грабастал сильными ручищами и валил в сугроб, падал рядом и, шумно дыша, искал горячими губами её рот.

Потом, хохоча, они вскакивали и, замёрзшие, бежали по ступеням в дом. Пока вскипал чайник и томился над конфоркой наваристый борщ, Жак грел, растирая, её озябшие пальцы, насмешливо заглядывал в глаза и болтал всякую смешную чепуху, к которой Маша давно привыкла, понимая, что без этого Жак – не Жак.

После обеда Егорыч уходил в зал, включал телевизор, а Маша не спеша убирала со стола и мыла посуду, улыбаясь себе и жизни, которая так нежданно наладилась, закружила её ярко и сладостно.

В конце февраля неожиданно приехал сын Семён. Подвернулась командировка в родной город, и он не преминул воспользоваться оказией. Дома сын не появлялся лет пять, женился за это время, дочке — полтора годика. Придирчиво рассматривал новшества, с удивлением поглядывал на помолодевшую мать, возбуждённую от встречи, хлопочущую у плиты.

– Как же это, сынок, без предупреждения, не позвонил… Возмужал-то!..  Радость какая! Я-то ждала к лету, с Настей и Верочкой… Как они?.. Фото – да, видела. Ну разве рассмотришь в телефоне-то, что поймёшь? Ну… располагайся. Дома ты!

Мария стушевалась, когда Семён уселся на любимое кресло Жака, но ничего не сказала, прислушивалась к шагам за порогом: сожитель должен вот-вот вернуться с очередной спонтанной прогулки. Маша в одном из недавних разговоров с сыном по телефону осторожно намекнула, что приняла доброго человека, помощника… Почему-то стыдно было сказать, что люб он ей, что счастлива.

Жак ввалился в прихожую, как всегда, шумно, весело заговаривая ещё не видя её, по-хозяйски разуваясь и сбрасывая дублёнку. Она метнулась навстречу, упреждая:

– Егорыч! Радость у нас! Сёмушка приехал, сынок.

– Ну-ка, ну-ка! Что за орёл?

Мария впереди него бросилась в столовую:

– Сёма, знакомься, это Жак Егорыч, я говорила, помнишь?

Семён пожал протянутую твёрдую ладонь, молча кивнул.

Краткую неловкую паузу Мария постаралась разрядить весёлым щебетаньем:

– Давайте сразу за стол, мои хорошие! Всё готово. И водочка найдётся «за встречу»! – суетилась она.

Жак сразу не понравился Семёну: громкий, самоуверенный. Что мать в нём нашла? Примечал, как Мария старается, угождает этому чужому человеку, расхваливает перед сыном его таланты. Егорыч вёл себя, как хозяин: пластал ломтями солёное с прожилками сало, с хрустом разламывал запечённую в духовке курицу, разливал водку.

– За знакомство! – первый опрокидывал стопку, сыпал шутками, подмигивал хозяйке.

Мария краснела, бросала беспокойные взгляды на сына.

– Сёма, как там в Казани? Нравится тебе? Работа? Платят хорошо?

– Нормально.

– Расскажи про Верочку. Бегает уже? Небось уже лопочет по-своему? Скорей бы потетёшкать её! Я ей костюмчик вяжу, погляди! – она вскочила, принесла из спальни пакет с вязанием: – Вот, не мал будет?

– Не знаю, мам. Хорош, пожалуй… Устал я с дороги, постелИ, если не трудно.

Потом лежал он в тёмной комнате, на узкой кровати, своей когда-то, в другой жизни, до армии. Сон не приходил. Душно, неудобно. Не было чувства надёжности, осознания, что он дома.

«Что за фрукт этот Егорыч? – одолевали мысли. – Свалился невесть откуда. Провонял собой весь дом. Что за парфюм у него? Весь комод своими флакончиками, кремами заставил… Мать на него горбатит. Сам не работает…»

Утром, когда Мария пошла провожать Семёна до автостанции, он угрюмо курил, молчал.

– Вижу, сынок, не понравился тебе мой квартирант.

– Какой-то вёрткий он. Лихо обосновался. Смотри, чтоб не облапошил тебя.

–  Что ты, Сёма! Он хороший. Мне с ним легко…

– Ладно. Тебе видней.

На стоянку выруливал маршрутный автобус, который повезёт Семёна в областной центр по делам службы. Мария обнимала сына, совала пакет с пирожками:

– Приезжайте летом всей семьёй! За меня не бойся.

Возвращалась домой с тяжёлым сердцем. Как же так случилось, что два самых близких ей человека не нашли общий язык, не приглянулись друг другу. Жак ночью язвительно шептал ей в ухо:

– Ну и нелюдимый у тебя сынок. Слова не проронит, волком смотрит.

…Весна народилась ранняя: рьяно зацвели абрикосы, проклюнулись тюльпаны, залоснились острые изумрудные почки на тополях, ослепительно сверкали лужицы. Мария с удовольствием после долгого зимнего перерыва греблась на подворье: освобождала землицу от прелых прошлогодних листьев, разбивала ровненькие грядки лука, редиски. Душа радовалась любому новому росточку, каждой звонкой песенке прилётной пичуги.

Жак оказался равнодушным к огородным хлопотам. Его всё чаще не было дома: посыпались новые заказы. Приходил усталый, после обеда валился на диван под телевизор. Мария пыталась его разговорить, расспрашивала о работе, искала в глазах смешливые искринки прежнего Жака.

– Что рассказывать? – отмахивался Жак. – Будто ты смыслишь в моих делах! Не морочь себе голову, Маруся.

Как-то, когда Мария возвращалась с работы, остановили её кумушки в переулке, из тех, что всегда всё знают.

– Маш, а чо твой-то «золотой работник» не навострил ли лыжи от тебя? Чой-то он наладился к Аглае наведываться…

Мария вспыхнула. Эту разгульную, гавкучую Аглаю знал весь посёлок. Звали по-уличному Аглая-наглАя. Жила она обособленно, ни мужа, ни детей не имела. Порядков никаких не признавала, из-за частых гулянок в её дворе да громкой музыки разругалась со всеми соседями. Говорили, она в таможне служит. Часто домой её на иномарках солидные люди подвозили.

 Кольнуло сердце от грязных намёков досужих бабок, но ответила Мария с достоинством:

– Мой Жак за колышек не привязан, свободный человек. Может, руки его умелые понадобились, работа у него сдельная, а Аглая – женщина с достатком.

– Может руки, а может ещё что… – посмеялись ей вдогонку бабы.

… Первая меж них размолвка вспыхнула в канун женского праздника – 8 марта. Мария решила накрыть праздничный стол. Испекла пирог по новому рецепту, приготовила в духовке индейку с овощами, долго возилась с салатами, которые Жак обожал. Что-то он задерживается…

Стол сервировала парадной посудой, даже свечи цветные кручёные, намедни купленные, в подсвечники пристроила. Платье выбрала, хоть не новое, но ладно сидящее, шитое для особого случая. Повертелась у зеркала, слегла взбила руками причёску – хороша!

– О! А вино? – спохватилась Маша. Достала из холодильника своё любимое «Игристое». – Теперь всё.

 Приплясывая, напевая ритмичную мелодию из нового сериала, она прошлась вокруг стола. Остановилась перед окном. Небо казалось чистым-чистым, фиолетовым, махонькие звёздочки – жёлтые, точно пшёнкой кто сыпанул. По улице никто не шёл, и даже машин не видно. Небось, все уже празднуют, смотрят концерт по телевизору. Где же Егорыч? Маша закрыла жалюзи, чтобы с улицы не было видно обстановки комнаты, расправив юбку, присела в кресло. Щёлкнула пультом, на экране незнакомая безголосая девица кривлялась перед микрофоном.

Вскипевший было чайник давно остыл. Вечер катился к ночи, а романтический ужин – ко всем чертям. «А вдруг с ним что-то случилось?» – ёкнуло сердце…

Вернулся Жак домой навеселе. С пучком жёлтых нарциссов, изрядно помятых.

– Это тебе! – буднично передал он цветы Марии в руки. – С наступающим! – извлёк на лицо улыбку. – О! тут как в ресторане! – повернулся к столу, умышленно не замечая Машиного выжидающего взгляда.

– Да ты, похоже, уже поужинал, – не скрывая насмешки проронила Мария.

– Ну зашёл, поздравил знакомую, – не считая нужным юлить, отрезал Жак. – Что, не могу?

Мария оценивающе смотрела в его сощуренные с вызовом глаза, подыскивала слова для ответа, и жгущая обида вскипала в ней, бросалась в голову.

– Можешь! – почти смеясь, резко выкрикнула она. – Ты всё можешь! Только предупреждать надо. Я б не старалась стол накрывать! И не ждала б к ужину.

Она взяла со стола бутылку, демонстративно стала срывать фольгу, скручивать проволоку, пробка не поддавалась.

– Дай! – Жак хотел забрать бутылку, но Мария не отпускала, тянула к себе.

Вдруг резкий взрыв вспенившегося вина выбил пробку из горлышка, и крепкая пузыристая лава расплескалась по столу, по её нарядному платью, по лицу Жака. Он всё-таки подхватил бутылку и ловко вылил в бокалы остатки игристого.

– Ну ты даёшь, Маруся! – смеясь и отряхиваясь кричал Жак, пытаясь одной рукой обнять перепуганную женщину, с глазами полными слёз. готовую разреветься. Она и заплакала, глядя на испорченный стол и своё мокрое платье, горько, по-детски.

– Ничего, всё поправимо! – приговаривал Егорыч, прикладывая салфетку к Машиным щекам и шее. Он поднёс ей бокал с остатками вина и поднял свой: – За тебя, родная женщина!

 После, помогая ей стащить прилипшее платье, и обволакивая её пушистым тёплым халатом, он увещевал, заглядывая ей в лицо:

– Ну чего ты расходилась, глупая! Я ж пришёл. Всё нормально.

В тот вечер, и правда, обошлось.

… Чем больше тёплых лучей посылало к земле солнце, тем чаще становились отлучки Жака. Маша старалась не думать об этом, усердно работая на огороде: окучивала рванувшие в рост помидоры, обихаживала небольшую тепличку, в которой цвёл вовсю болгарский перец, опрыскивала от вредителей кустарник – копошилась на подворье дотемна, лишь бы не сидеть в пустом доме, мучаясь в ожидании.

А когда появлялся Егорыч, всегда в приподнятом настроении, не подавала вида, что извелась, не задавала лишних вопросов, усвоив раз и навсегда, что «допрос» – табу. Чтобы чувствовать Жака рядом, держать за руку, склонять голову к его плечу, Мария согласна была весь вечер смотреть по телевизору у него под боком футбол или детектив, радоваться мимолётной фразе, обращённой к ней.

…Настал день, когда Жак ушёл из дома и не вернулся. Придя с работы, Маша занялась обычными делами и да позднего вечера не особо беспокоилась, привыкла к его задержкам. Но когда, ближе к полночи, обнаружила, что вещей Егорыча нет на обычном месте, тут и наступило просветление.

– Этого следовало ждать, – жёстко самой себе сказала вслух. – «Сколько кобеля не корми…» Но было обидно до печёнок, нахлынула непонятная злость, хотелось кричать, бить кулаками о стену. Неожиданно нелепая догадка пришла в голову; она выдвинула ящик комода, куда они с Жаком только вчера положили сумму на целый месяц пропитания. Денег не было. Не веря своим глазам, перерыла всё. Денег не было! Понять, перенести это было невозможно. Как!?  У них же была любовь! Разлюбить, увлечься другой – это ещё подвластно осмыслению… Но обокрасть?!

Маша бессильно опустилась в кресло, обхватила голову руками. Прошло три, пять минут… Она всё сидела, уставившись в одну точку. В какой-то момент резко вскочила, лихорадочно перетрясла свою сумочку, выхватила из неё телефон и принялась ожесточённо набирать номер. Жак не любил, когда она звонила и отвлекала его от дел, но сейчас – плевать! Долго шли протяжные гудки, наконец кто-то включил «приём» и тут же сбросил. Мария, не мешкая, набрала снова, но телефон был уже заблокирован.

Наивная! Кто ж теперь захочет с тобой говорить?

Разрыв настолько потряс Машу, что она взяла несколько дней освобождения от работы. Ходила по дому, как потерянная, притрагивалась к хорошо знакомым, любимым вещам, включала и выключала телевизор – ничто не грело. Смотрела в окно, даже пышные, белые и розовые пионы, что обрамляли дорожку и благоухали на всю округу, не услаждали душу.

На второй день безделья «проснулся» телефон. Сердце упало в пятки.

– Слушаю, – почти прошептала.

– Мама! Привет! Я взял билеты, послезавтра будем у тебя. Веруська только и твердит: «Еду бабе Масе!» – кричал в трубку Семён. – Так что предупреди своего квартиранта.

Марию, как будто кто-то встряхнул, освобождая от оморока, и она, не в силах сдержать слёз, ответила:

– Да нету уже никакого квартиранта!.. Ой, как я рада, сынок, что вы ко мне едете!

– Ты не встречай, мама, я такси возьму от вокзала. К семи вечера будем!

«Втроём приедут, – стала соображать Мария, – а у меня в холодильнике – шаром покати!» Она пересчитала в кошельке наличные. Триста семьдесят два рубля. Не густо. Надо бежать к банкомату, потом в магазин…

И закрутилось!

Принимая гостей, играя с внучкой, священнодействуя у плиты, чтоб повкуснее накормить родных, Мария забыла о своих потерях, успокоилась, смирилась, только засыпая после хлопотного дня смутно чувствовала истаявший запах Жака, всё ещё волнующий её.

Ей нравилась жена сына Настя, с которой она только теперь познакомилась и подружилась, и чувствовалось, что молодые счастливы, а что может быть важнее для матери?

В мае установилась погода жаркая, сухая. Мария с детьми ездили на море, где Верочка, первый раз увидев столько воды, с визгом плескалась под присмотром Насти на мелководье. Заходили в кафе на побережье, лакомились мороженным, смотрели, как крикливые чайки носятся над водой.

Семён ничего не спрашивал о Жаке, и она не вспоминала. Вечером гуляли в парке, Настя дивилась разнообразию цветов и редких деревьев:

– Вы только посмотрите, это же магнолия! И тут же ёлочка, а папоротник!.. – она везде желала фотографироваться. Семён улыбался и «фоткался» с ней в обнимку.

Верочка обосновалась на детских аттракционах и не соглашалась идти «на трамвайчик» даже когда стемнело. А потом уснула у Семёна на руках.

«Какое счастье, что у меня такие дети! – думала Мария. – как здорово, что они приехали именно сейчас, какое спасение!»

Неделя пролетела в шумной радостной круговерти.

То, что произошло в субботу, Марии не забыть до конца дней.

Солнце клонилось к западу, сменив свой жар на милость. Маша взялась поливать из лейки цветы в палисаднике перед домом. Семён в вёдрах подносил воду. Чернобривцы, ромашки, настурции благодарно поглощали влагу, посылая хозяйке свой скромный аромат.

До её слуха донёсся какой-то скрипучий звук, будто кто-то тянул на цепи ведро из старого колодца. Маша нагнулась, чтобы из-под раскидистой вишни рассмотреть дорогу, от которой доносился противный скрип.

Она увидела невероятное: Аглаю, которая напрягаясь толкала впереди себя тачку. На тачке лежало что-то грузное, бесформенное. Поравнявшись с Машиным двором, Аглая накренила повозку и вывалила это нечто на траву возле обочины. Только теперь Мария узнала в необычном грузе неловко упавшего мужчину, мало того, это был Жак.

– У него инсульт, – небрежно сказала Аглая. – Мне некогда с ним возиться. Забирай! – Следом полетел полупустой рюкзак Егорыча.

– Ой, Божечки! – Маша подскочила к лежащему. Лицо у него было перекошено, левый глаз почти закрыт, рука вывернулась неестественно, вроде пустой рукав.

Что-то жалкое отразилось в лице нечастного при виде наклонённой над ним женщины, и он сквозь стон что-то неразборчиво промычал. Мария бросила взгляд вдоль дороги, Аглая спешно тащила свою визжащую на все лады тачку обратно. В этот момент из двора с вёдрами вышел Семён.

– Сынок, помоги! – заполошно крикнула Мария.

Вместе, с горем пополам они втащили Жака в дом, уложили на диван. Похоже, у него отказала вся левая сторона. Правой рукой он сжимал своё портмоне, и по глазам видно – он понимает, что происходит. Но разобрать, что пытается сказать, не удавалось.

Скорая, которую вызвали сразу, приехала через пятнадцать минут. Маша тем временем, отёрла Жаку пыль с лица влажным полотенцем, разула и сидела возле него, пытаясь скрыть свой ужас и смятение.

Врач скорой помощи, усталая, немолодая женщина, после осмотра больного, спросила:

– Возраст? Дата рождения?

Маша стушевалась, она не знала точно.

– Пятьдесят шесть…

– Как это произошло?

Господи, откуда ей знать, как произошло?!

– Упал…

Врач ввела больному внутривенное, распрямилась.

–Забирать или оставите?

Маша перехватила умоляющий взгляд Жака, кивнула:

– Оставлю.

– Надо делать уколы по часам.

– Справлюсь.

– Завтра вызовите участкового врача.

Пока хозяйка проводила доктора до ворот, Жак уснул.

Маша вышла из спальни, притворив за собой дверь.

Семён, всё это время смотревший через окно столовой на улицу, обернулся, вперив в неё мрачный с укором взгляд:

– Мама, зачем?!.

– Не спрашивай, сынок… У него никого нет. Не кукла же тряпичная…

На следующий день сын с женой и дочкой уехали в Казань.

© Людмила Хлыстова

Хлыстова Людмила Александровна - член Союза писателей России с 2011 года, прозаик. Живёт и работает в городе Таганроге Ростовской области.
Родилась в с. Самарское Ростовской области в 1951 году. Отец – юрист, мать –  школьный учитель. В 1975 году Л. Хлыстова окончила Таганрогский радиотехнический институт. Работала  инженером-конструктором в ООО «Красный котельщик».
Литературной деятельностью увлеклась со школьных лет. Студенткой сотрудничала в качестве внештатного корреспондента в газете «Таганрогская правда».
Людмила Хлыстова – член правления Ростовского регионального отделения СП России, главный редактор газеты «Донской писатель». Пишет в жанре небольших рассказов, юмористических зарисовок, эссе.

Материал подготовил к публикации Дмитрий Ханин

Комментариев:

Вверх

Вверх