Владимир ХОМЯКОВ
(Сасово, Рязанская обл.)
ИСТИНУ ВЕТРЫ НЕ СТАРЯТ
(Стихи из новой книги)
* * *
До забытья, до наважденья,
и слух, и голос затая,
ловлю тревожные движенья
глухонемого соловья.
Он горло бедное возносит
и каждым пёрышком дрожит.
Он ничего не произносит,
но словно – сердцу ворожит.
И в плавном блеске лунных пятен
мы с ним глядим глаза в глаза.
Он мне сейчас почти понятен,
он весь – и робость, и гроза.
И долго так в глуши зелёной,
вдыхая медленную тьму,
молчит,
молчит,
неутолённый, –
и я ответствую ему…
* * *
Любовь родная, Бог с тобою.
Предвестье в облике твоём.
И травы плачут под стопою.
И непривычен мир вдвоём.
Ты завиток со лба отбросишь
и, глядя в сумрак неземной,
меня с улыбкой тихой спросишь:
– Тебе не холодно со мной?..
* * *
Снег пришёл.
Ну вот и рассвело
над моей опустошённой башней.
Душу от надрыва отвело –
и тоска становится вчерашней.
Снег пришёл.
Как будто навсегда
светлой силой вольных поднебесий
осенил немые города,
озарил угаснувшие веси.
Собирай, любимая, на стол,
запали в печи огонь ольховый.
Снег пришёл.
За мною снег пришёл.
И земля становится – пуховой…
СИРЕНЕВЫЙ СПАС
Выйду из давнего дома
в неугасающий день.
Тихая эта истома,
лёгкая эта сирень.
Это лицо молодое,
переплетенье ветвей.
Это кольцо золотое
и золотой соловей.
Спас мой сиреневый, Спас мой,
вольную щедрость твою,
свет твой, пронзительно-ясный,
радостно боготворю.
Влагой небесною брызни,
душу отмой добела.
Спросят о пройденной жизни –
вспомню: – Была?.. Не была?..
Вспомню кольцо золотое,
неугасающий день.
Вспомню лицо молодое,
лёгкую эту сирень.
Взор соловьиный всевластный,
свет в затенённой душе.
– Спас мой сиреневый, Спас мой, –
вскрикну неслышно уже…
* * *
С тобою подняться до света,
подняться до крайнего дня.
И вновь не дождаться ответа,
что ты уже любишь меня.
И вновь –
молчаливая дума
навек позабудется мной.
С тобою подняться до шума,
как будто до жизни самой.
С тобою подняться,
подняться,
в дорогу воды зачерпнуть,
и крепче на счастье обняться,
и в быстрый отправиться путь.
Шагать, пробуждая травинки,
и птиц вызывать голоса.
И с лёгкой прохладной тропинки
случайно сойти в небеса.
И снова вернуться,
и снова
поверить, что любишь меня.
И ждать.
До последнего слова.
До самого крайнего дня.
* * *
Жизнь прожить – не дойти до любви,
не дойти до свиданья родного.
Одинокие окна мои,
вы меня ожидаете снова.
Как давно вы темны.
Что же мне
до сих пор всё мерещится это? –
в непроглядной густой глубине
золотое дыхание света.
Кто возжёг потайную свечу?
Кем там праздник для сердца устроен?
Но как прежде, как прежде молчу,
будто вовсе любви не достоин.
И стою на путях ветровых,
в торопливом цветении мая
отражения окон чужих
за желанный огонь принимая…
КОЛЬЦО
Меня волнует сказка эта:
выходит дева на крыльцо,
а на руке – глубоким светом –
горит волшебное кольцо.
Колечко дева перекинет –
и возникает дивный град:
дворец из золота и сини,
цветов заморский аромат.
Она кольцо вернёт обратно –
и всё становится опять
привычным, серым и понятным,
и вновь иди на печку спать.
…Припоминаю сказку эту,
что стала былью для меня.
Давно один бреду по свету,
бесцельно голову склоня.
Моя беда во мне проснулась,
нет ей ни края, ни конца.
Но ты меня – рукой коснулась,
той, что осталась без кольца.
Ты мне назначила свиданье.
И в тот же миг, и в тот же миг
я позабыл свои метанья
и пред тобой, как снег, возник.
И я в твою поверил руку
и осветил твоё лицо.
Но ты назначила – разлуку
и – перекинула кольцо.
* * *
Мы венчались в разрушенном храме,
где ни купола, ни алтаря.
Овеваемы всеми ветрами,
мы молчали, молитву тая.
Неужели всё это причуда?
Только кто нам поведает вновь,
почему неизвестно откуда
возникает на сердце любовь?
Нас венчало пасхальное солнце,
возвышало венец золотой.
И природа дышала в оконце
и казалась такой молодой.
Мы венчались в разрушенном храме.
Мы молчали, молитву творя.
Овеваемы всеми ветрами,
осуждаемы всеми зазря.
И внезапно пронесся над нами
чей-то лик, нас сжигая живьём.
Мы венчались в разрушенном храме,
как в разрушенном мире своём.
Чтоб дожить, и дойти, и остаться.
Не исчезнуть, не сгинуть во мгле.
Чтоб вовеки уже не расстаться
в нашей Богом объятой земле.
БИБЛИЯ
Над Тобою голоса звучали,
над Тобой молчали при свече.
Ты всегда исполнена печали
в том же, несгораемом, луче.
Вот и я сейчас Тебя касаюсь,
вот и я сейчас дышу Тобой,
словно бы в Заоблачье качаюсь,
замирая как перед мольбой.
Что открою, что в Тебе забуду,
у ворот представши роковых?
Лишь слезой предвечною побуду
на Твоих страницах восковых…
* * *
Русский храм лучи простёр
в тишине своей молельной...
здесь восходит на костёр
суета судьбы скудельной.
И на совесть ли, на страх
здесь замаливают душу...
Мне светло в родных стенах,
но чужие не порушу.
Всяк по-своему живи,
постигай свои святыни.
Да воздвигнем на любви
высоту небесной сини!
Чтоб, надеждою дыша,
жизнь на всех на нас глядела,
как великая душа,
у которой нет предела...
ОБРАЗ
Твой отсвет, дальняя моя, –
он так высок передо мною,
плывёт он, в давнее маня,
зовёт искрящеюся мглою.
Твой отсвет – лёгкий блеск окна,
и затаённость полутени,
и соловьиная волна
тёмно-серебряной сирени...
* * *
Дымится розовый сугроб
в густом закатном перезвоне.
Коснулся мой морозный лоб
твоей серебряной ладони.
Я так давно тебя любил,
что сам уже тому не верю
и что любви развеян пыл,
не ощущаю как потерю.
Но на покрове снежной тьмы
мы вновь сроднимся именами.
И вновь близки с тобою мы.
И только Небо между нами.
* * *
Между нами опять граница,
ты сегодня в другой стране,
и тебе цнинский край не снится,
чтоб не думалось обо мне.
Говорят, лучших дней не будет,
жизни прежней не возвращай.
Голос мой о тебе забудет:
– Ты не любишь меня – прощай.
Эти дни пролетят, как годы,
проколышутся, как века.
И дыханье былой свободы
донесётся издалека.
И навстречу взлетят объятья,
разольётся по чашкам чай.
Но останется, как заклятье:
– Ты не любишь меня – прощай.
* * *
«Осенней ночью кончится зима» –
в черновике зачёркнутая строчка.
Заглянешь невзначай –
сойти с ума! –
бывает же такая заморочка?!
И всё же – завершенье ноября,
и третий снег бесповоротно тает,
и жить покойно сил ещё хватает,
не веря, не надеясь, не любя.
Безвременье –
приметно тем оно,
что в нём себя никем не ощущаешь,
не судишь никого и не прощаешь
и вновь тебе ни ярко, ни темно.
И всё природа чувствует сама,
безвременье известно ей воочью.
...И кончится зима осенней ночью.
Осенней ночью кончится зима!
ТЕРЕМ
Словно в песне,
он высок, твой терем –
выше листьев, выше воробьёв.
Здесь грустим и счёт ведём потерям
бесконечных жизненных боёв.
Здесь светло моя вздыхает лира,
слаженно волнуются сердца.
Пьём чаи –
и полнится квартира
лёгким колыханьем чабреца.
Лес да степь –
они сюда восходят
солнечным сиянием своим.
Но порою вьюжит резкий холод,
правда, он почти неуловим.
Ах, тепла распахнутого мне бы,
чтоб душой овеялась душа!..
То гляжу на землю,
то на небо –
с твоего восьмого этажа.
* * *
Поднимаюсь к тебе вновь признаться в любви.
Мне этаж твой восьмой – он почти поднебесье.
И глядим мы с тобой на владенья твои:
вот ложится закат, вот разносится песня.
Не беда, что беззвучно она проплыла:
мы услышим всё то, что услышать желаем.
Но взаправду ударили колокола –
и мы радостно руки друг другу сжимаем.
Хорошо высоко над отчизной лететь!
Молодою прохладою ветер встречает.
И возносится звон в светоносную твердь –
и уже навсегда нас с тобою венчает.
* * *
Чтоб не знать о тебе,
сам себя торопя,
по ничейной тропе
ухожу от тебя.
От ворот –
поворот
мимо колотых дров.
А погода метёт –
и не видно следов.
И не слышно тебя
за моею спиной.
Сам себя торопя,
я уже – за стеной.
Замыкается дух,
цепенеют крыла.
Вьётся снег.
Вьётся пух.
Вьётся сажа бела.
* * *
В чутком свете ветвей,
под цветущею вишней
я с улыбкой твоей
связан силою вышней.
Как же мне не пылать
невозбранною данью,
коль подвластен опять
молодому желанью?
В зное майского дня,
словно песнь, проливного,
ты летишь сквозь меня,
возвращаешься снова.
Не коснётся мечты
никакая другая.
Вся просвечена ты
и как будто – нагая.
В чутком ветре ветвей,
под цветущею вишней
я с улыбкой твоей
связан силою вышней.
Лёгкий трепет руки.
Ни забвенья, ни славы.
И дыханьем реки
тихо клонятся травы.
* * *
Брезжит не свет,
а след
от твоего кольца.
Грусти моей в ответ
не опускай лица.
Взвихренная волна,
солнечный мой мороз,
ты для меня –
война
белой и алой роз.
Ляжет на снег закат.
В сердце мелькнёт гроза.
Память качнут назад
полные слёз глаза...
БЕЛОЕ ЗНАМЯ
Длинные зимние тени
на посиневших лугах...
Я становлюсь на колени –
белое знамя в руках.
Кто-то подумает: «Сдался...»
И усмехнётся тому.
Только – я верен остался,
верен себе одному.
Истину ветры не старят.
Снова услышится въявь:
– Если по левой ударят –
правую щёку подставь!
Это благое Писанье
не покидает меня.
Это родное касанье
тихого Божьего дня.
В лёгкой серебряной дрожи
волю услышу свою.
Пусть на коленях, но всё же
я неотступно стою.
И одиноко внимаю
жизни и свету её.
Нежно к душе прижимаю
белое знамя моё.
ПОЕЗДА
Жизнь всё быстрее –
за верстой верста.
В окне мелькает,
что душой любимо.
И все в вагонах
заняты места.
И мчат навстречу
наши поезда –
и, слава Богу,
пролетают мимо!
МАРТ
Городское половодье!
Мне к подружке не пройти.
Натянув ручьёв поводья,
март, по улицам кати!
До краёв залей овраги,
мчи до самой до реки.
Дни грядут, полны отваги,
беды станут далеки.
А на Цне моей родимой,
как всегда, из года в год,
всё смешал поток единый —
разгулялся ледоход!
Но туда мне не добраться:
вышел из дому — вода.
Нет, грустить не буду, братцы,
это, в общем, ерунда.
На душе была досада?
Но её сегодня нет:
помидорная рассада
вырывается на свет.
Есть припасы в доме старом,
чтоб не думать ни о чём.
Всё сготовим с пылом-жаром,
хлеб душистый испечём.
Наше русское застолье,
чтоб не ныла голова,
в честь поста — душе приволье,
коль шумит оно стрезва.
Пусть ко всем придёт удача,
пусть любви живётся всласть.
...Да вот только незадача,
что подружка заждалась.
Лишь нахлынет вечер длинный,
будет ветер как вино,
к ней приду я с мандолиной
под высокое окно.
Тропки верные просохнут.
Сердцем снова стану юн.
И соседки ахнут-охнут,
лишь коснусь я звучных струн.
И прольётся серенада,
и под этот перезвон
чуть вздохнёт моя отрада
и … не выйдет на балкон.
Или выйдет к менестрелю?
Только это всё, друзья,
будет где-нибудь к апрелю,
скажем так, через неделю,
а пока никак нельзя.
А пока у половодья
разыгрался аппетит.
Натянув ручьёв поводья,
март по улицам летит!
* * *
А любовь – тишина.
Это знает не каждый.
Нежно дышит она
истомлённою жаждой.
А любовь не спешит,
в час неведомый грянет:
синевой закружит,
лёгкой звёздочкой глянет.
Не вопит о себе
с горделивой эстрады.
Просто – светит в судьбе
и не видит преграды.
…Душит души война,
губит жизнь человечью.
А любовь – тишина.
За рекою… За речью…
* * *
…А время – прощаться.
Навеки? Навеки.
И в сердце стучатся
иссохшие реки.
Волна за волною.
Вина за виною.
Весна за весною.
Война за войною.
А ты мне, вздыхая,
про звёзды, про счастье…
Спасибо, родная.
Но время – прощаться.
АВГУСТ
Росы предзорней звёздный блеск…
Я эту россыпь не нарушу.
Вот предо мною русский лес,
где омолаживают душу.
Да, тридцать лет я не был здесь…
А был тогда влюблён и весел.
И путь мой цвёл, овеян весь
предвестьем самых лучших песен.
Увы, но дальше не пойду,
и мне преградою – валежник.
Лишь паутину отведу,
как будто грусть о чувствах прежних.
Не вышло встречи у меня.
Да что же плакаться напрасно?
Иду к реке, она, звеня,
промолвит мне, что жизнь прекрасна.
И я тому поверю вновь,
и впредь об этом не забуду.
Спасибо, давняя любовь,
что ты опять со мной повсюду.
Спасибо, цнинская волна,
что ты со мной неразлучима.
И потому душа вольна
гореть, как верная лучина.
Гореть, гореть до склона лет
и далеко ещё – за склоном.
Пусть этот свет другой поэт
воспримет взором изумлённым.
…Пока я шёл, благодаря
свою неласковую долю,
взметнулась юная заря
и разлилась по чисту полю.
«Нет надо жить не как-нибудь», –
подумал я, согрет лучами.
И вдруг зацвёл мой долгий путь,
как будто это всё в начале.
И эта прежняя любовь
вернёт мой пыл и не остудит,
и улыбнётся сердцу вновь,
а значит, быть тому, что будет.
И песня снова – на коне,
и всё теперь пойдёт как надо.
И разве есть преграды мне?
Валежник – тоже не преграда.
И день встаёт такой живой.
В груди волнуется гусарство.
И август, ясный месяц мой,
опять венчается на царство!
ЗДРАВСТВУЙ
Владычит август: зорок взгляд пристрастный!
А мы вдвоём с тобою в тишине.
И ты мне шепчешь утреннее: «Здравствуй…»
И яблоко протягиваешь мне.
И возвращаем жизнь свою былую.
Ты предо мной по-прежнему чиста.
Я очи затаённые целую,
целую приоткрытые уста.
Ты вся – со мной. Мы слышим: бьются волны.
И наши вновь сливаются пути.
И мы вдвоём. И наши руки вольны:
вот-вот, ещё мгновенье – и лети!
Лети над жизнью, суетной и праздной,
взмывай волной, качайся на волне.
…И ты мне шепчешь солнечное: «Здравствуй».
И яблоко протягиваешь мне!
ПРОСТОР
Горе сеет и жнёт.
Но я верил и верю
в то, что счастье нас ждёт
там, за синею дверью.
Мы её распахнём –
и простор перед нами
всколыхнётся огнём,
молодыми крылами.
От восторга кричать
нам с тобой не пристало.
Будем ветры встречать,
что стихают устало.
И на звёзды глядеть,
где никто ещё не был.
И лететь, и лететь
между небом и … небом.
А когда сквозь года
мы на Землю вернёмся,
горе сгинет тогда,
и с бедой разминёмся.
Будет поле светлеть
созревающим хлебом.
…Ну а нам – вновь лететь
между Небом и Небом. |
