14 декабря исполняется 120 лет со дня рождения известного поэта Ивана Приблудного (1905 — 1937), входившего в есенинское окружение

«ПОЭЗИИ РОССИЙСКОЙ ЕЗДОВОЙ»

Рано оборвалась самоцветная песня замечательного отечественного поэта Ивана Приблудного. Его настоящее имя – Яков Петрович Овчаренко. Он родился 14 декабря 1905 года на Луганщине, в селе Безгиново (ныне Новоайдарского района), в крестьянской семье. В семилетнем возрасте потерял мать. Сумел окончить три класса земской школы. В годы Гражданской войны он, пятнадцатилетний юнец, вступил в ряды Красной Армии, служил ездовым во второй Черниговской дивизии Григория Котовского.

После воинской службы Иван Приблудный учился в Высшем литературно-художественном институте и Ленинградском университете, познакомился и подружился с Сергеем Есениным, ходил в его учениках, выступал на многих творческих вечерах, печатался в журналах «Красная нива», «Октябрь», «Новый мир», «Прожектор», газете «Известия», коллективном сборнике «Рабочая весна» и других изданиях. Известно не менее дюжины упоминаний в 1923–1925 годах Сергеем Есениным имени Ивана Приблудного: в стихотворении «Никогда не позабуду ночи...», статье «В.Я. Брюсов», письмах Галине Бениславской и Анне Берзинь, дарственной надписи на фотографии. Поэт-имажинист Матвей Ройзман вспоминал: «Осенью 1923 года Есенин появился в «Стойле» (литературное кафе «Стойло Пегаса». – Вл.Х.) с восемнадцатилетним поэтом Иваном Приблудным (Яковом Овчаренко). Это был парень – косая сажень в плечах, с фигурой атлетического сложения, к тому же очень сильный... Есенин знал стихи Приблудного, его жизнь и объявил Ивана своим учеником. Многим было ведомо отзывчивое сердце Сергея, помню, как он относился к своей матери, сёстрам, особенно к Шуре, к детям от З.Н. Райх…, сыну от А. Изрядновой – Юрию. Но отношение Есенина к Приблудному было поразительное. Он покупал ему одежду, обувь, давал деньги на питание. Благодаря тому, что Иван писал на сельскую тематику, противопоставляя деревню городу, писал о своей умершей матери, его стихи были близки Есенину...»

В августе 1924 года юный поэт побывал на родине своего учителя, в селе Константиново. Вот что писала об этом в книге воспоминаний «Родное и близкое» Александра Есенина, младшая сестра великого лирика:

«...в начале августа Сергей снова в Константинове... нашим гостем на этот раз был молодой, лет двадцати, коренастый, широкоплечий, с чёрными глазами и густыми чёрными волосами поэт Иван Приблудный. Он был бесшабашный, озорной, находчивый весельчак, умеющий и посмеяться, и пошутить, и спеть. Но лучше всего он читал стихи. Особенно хорошо у него получались «Гайдамаки» Шевченко и «Петух» собственного сочинения (возможно, «Последняя восточная сказка». – Вл.Х.). Читал он как-то удивительно просто, жестикулируя правой рукой или изредка поправляя чёрную шапку волос, но в его хрипловатом голосе было столько выразительности, что трудно забыть такое чтение. Был он, как говорится, без роду, без племени, выдавал себя за беспризорного украинца, но в его внешности и поведении было много цыганского. Его безобидное озорство иногда удивляло. Идём с ним по улице, спокойно разговариваем. Вдруг он становится на руки и идёт на руках или, увидев впереди двух молоденьких девушек, идущих навстречу, резко бросается в сторону, а те от неожиданности шарахаются в другую. Пройдя несколько шагов, он оглянётся, улыбнётся им и продолжает путь как ни в чём не бывало. Живя у нас в деревне, он исходил все окрестности, пропадая целыми днями. Ночами он тоже где-то бродил. В то время стояли чудесные лунные ночи. Однажды, возвращаясь под утро домой, он увидел начинающийся пожар. Заснувшее село как будто вымерло, а он, не зная, где вход на колокольню, стал собирать около церкви камни и бросать их в колокол. Правда, его удары мало походили на набат, но людей он всё-таки разбудил». По мнению Олега Бишарева, исследователя жизненного и творческого пути Ивана Приблудного, этот случай как раз и нашёл отражение в «Балладе о безумии и мудрых колоколах», написанной поэтом в июне 1925 года. Есть в этом произведении строки воистину пророческие: «Медным вестникам тревоги звоном радости не быть».

Поэт обретал творческую известность. В столице вышли в свет две его книги: «Тополь на камне» («Никитинские субботники», 1926) и «С добрым утром» («Федерация», 1931). Стихотворение Приблудного «Про бороду» (1929) было положено на музыку известным композитором Валентином Кручининым и вошло под названием «Борода» в репертуар популярного дуэта Леонида и Эдит Утёсовых. 

Однако в 1931 году Иван Приблудный оказался в трёхлетней ссылке в Астрахани. По возвращении в Москву опять стал печататься в столичной периодике, готовил рукопись своего нового сборника. Но весной 1937 года поэт был арестован по обвинению в принадлежности к террористической группе. Силы духа Иван Приблудный не терял и в кровавые дни своих последних испытаний во время пребывания в Бутырской тюрьме. Он никого не выдал на допросах, сочинял ёрнические стихи по поводу тогдашнего наркома НКВД Николая Ежова. После вынесения смертного приговора 13 августа 1937 года (в этот же день был расстрелян и сын Сергея Есенина – Юрий) Иван Приблудный начертал на стене тюремной камеры свою последнюю строку: «Меня приговорили к вышке».

Ты знал про смерть не понаслышке,
но это было на войне…
«Меня приговорили к вышке» –
оставил надпись на стене.

И тут же,
после приговора,
в подвал расстрельный увели.
Спешила кожаная свора
смести поэзию с земли.

И Русь
они б из сердца выжгли,
чтоб позабылась на века.
«Меня приговорили к вышке» –
твоя последняя строка…

В 1956 году поэт был реабилитирован за отсутствием состава преступления, а в 1985-м посмертно принят в Союз писателей СССР. В родном селе Приблудного Безгиново и районном центре Новоайдар установлены памятники одарённому певцу братства славянских народов («О, чернобровая Украйна…», «Скажи лучше просто, что ты из России…»). Увидели свет и посмертные авторские издания произведений поэта: «У родных верб» (1985), «Стихотворения» (1986), «Избранное» (1993). Стихотворения Ивана Приблудного вошли в книги: «Венок Есенину», «Цветы Есенину», «О Русь, взмахни крылами...», «Венец певца, венец терновый», «Строфы века», «Антология русского лиризма. ХХ век», «Поэзия делает землю красивой», печатались в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия» и других изданиях.

Иван Приблудный по праву занимает достойное место в есенинской поэтической плеяде.

Владимир ХОМЯКОВ,
Рязанская область, город Сасово

Иван ПРИБЛУДНЫЙ (1905-1937)

I

Из книги «ТОПОЛЬ НА КАМНЕ»

* * *
           Любимому учителю моему
           Сергею Есенину
Город кирпичный, грозный, огромный,
Кто не причалит к твоим берегам...
Толпами скал от Москвы до Коломны –
Камень на камне, рокот и гам.

В этом саду соловья не услышишь,
И каменный сад соловья не поймёт...
С балкона любуюсь на тучи, на крыши,
На вечно немолчный людской хоровод.

И вот у ворот стооконного дома:
Зелёные крылья, высокий лик,
Буйная песня с детства знакома,
До боли знаком шелестящий язык.

Снились мне пастбища, снились луга мне,
Этот же сон – на сон не похож...
– Тополь на севере! Тополь на камне!
Ты и шумишь здесь и ты ль поёшь?

В этих трущобах я рад тебя встретить,
Рад отдохнуть под зелёным крылом;
Мы ли теперь одиноки на свете!
Нам ли теперь вздыхать о былом!

Тесно тебе под железною крышей,
Жутко и мне у железных перил:
– Так запевай же! Ты ростом повыше,
Раньше расцвёл здесь и больше жил.

Я ещё слаб, мне едва – восемнадцать,
Окрепну – и песней поспорим с тобой,
Будем как дома, – шуметь, смеяться,
Мой стройный, кудрявый, хороший мой.

Эта ли встреча так дорога мне,
Шелест ли тронул так душу мою...
– Тополь на севере! Тополь на камне!
Ты ли шумишь и тебе ль пою!!!
Январь 1924

Кругом пожар, кругом война,
Окопы танки, баррикады,
А у меня... холмы да хаты,  
И всюду мир и тишина.
Да стыдно мне!
   
                  Но что же вы,
Увенчанные и большие,
Гремящие на всю Россию
В страницах грамотной Москвы,
Что дали вы?..
   
             Плакаты, крики,
Сезонных молний вывих дикий,
Нарядность ритма, рифмы зык
И деревяннейший язык.
   
И это всё, и только это.
И трудно, трудно без конца –
Искать в болтающем поэта,
Иль в завывающем певца.

И счастлив я, что я не стар,
Что еле-еле расцветаю,
Что шелест мая рассыпаю,
Как первый, чуть созревший дар.

-- О край мой, -- выгон и овин,
Есть у меня отрад отрада --
Что этих строк немудрым складом
Холодным, каменным громадам
Несу тепло твоих долин.
   
И я не сам, за мною рать
Детей затей, сынов событий...
-- Не трогайте ж нас, не травите
И не спешите признавать!
Февраль 1924

ДЕТСТВО
У нас, как и в каждой семье,
У печки дрова да лоханки,
Кувшин молока на скамье
И кот на высокой лежанке.

У стенки большая кровать,
С которой при всякой погоде
Всех раньше поднимется мать –
Топить иль копать в огороде.
  
А мы, для которых живут,
Которым так много прощают,
Мы утром выходим на пруд,
И гуси нас криком встречают.

Отец каменеет в труде,
Скучает на пасеке дедко,
А мы, бултыхаясь в воде, --
Счастливей цыплят под наседкой.

Погоним, покормим коров,
Повынесем яблок из сада,
И каждый румян и здоров,
И каждому больше не надо.

А в сумерки мать за столом
Нам тёплую сказку расскажет,
Накормит лапшой с молоком
И мёдом пампушки намажет.
  
И так, от ворот до ворот,
Полями взращённые дети –
Мы самый беспечный народ
На этом измученном свете.
Май 1924

* * *
Я жениться никогда не стану,
Этой петли сам не затяну,
Потому что мне не по карману
Прокормить любимую жену.

Чтобы быть счастливым в наши годы,
Нужны деньги, угольки и мел,
Я же, кроме песен и свободы,
Никогда другого не имел.
   
Пусть же я в любви людьми обижен,
Пусть грущу любимый и любя,
Я принёс из тьмы поникших хижин
Веру неподкупную в себя.
   
Люди, от которых я зависим,
Пусть забудут кроткие слова;
Я не стану перед носом лисьим
Восторгаться благородством льва;
   
Я в дворняжки верные не мечу
И мои искания не в том,
Чтоб бежать хозяевам навстречу,
Лая и приветствуя хвостом.
   
Да простит меня моя невеста,
Что ещё не в силах я пролезть
Ни в Правленье сахарного Треста,
Ни в Госбанк, где тоже деньги есть.
   
Пусть простит, что, песнями богатый,
Не могу ей предложить в одном –
Ни руки большой и узловатой,
Ни любви под кровлей и с окном.
Сентябрь 1924 – апрель 1925
   

Из книги «С ДОБРЫМ УТРОМ»

МАТЕРИ
Там, где вербы дол окутали,
у овражьего угла,
ты живёшь на том же хуторе,
где родилась и цвела.

Так же мечется околица
между взгорьями стогов,
так же речка беспокоится
под покоем берегов.

Тихнет ночь, шумит гармоника,
ветер спрятался в овес;
ты сидишь у подоконника,
поседевшая от слёз.

Водит небо лунным факелом,
в камышах синеет мгла,
сколько ж тёмных ты проплакала,
сколько горьких пролила.

Ждёшь меня как роща дождика
и, готовая для встреч, —
просишь дуба-придорожника
у дорог меня стеречь.

Просишь ветра, чтобы реющий,
расчищающий мне путь,
о тебе, моей седеющей,
прошептал мне что-нибудь.

Не проси ж у ветра милости,
этих благ у ветра нет,
он далёк, по ком томилась ты
и томишься столько лет.

Он, прикинувшийся соколом,
слепо веря в свой полет,
всё кружит вокруг да около
неизведанных высот...

...Мой удел мне дан по жребию
и без кровли мой приют,
много я от жизни требую,
и немного мне дают.

Но не жалуюсь, не сетую,
пусть вначале труден путь,
всё же песню недопетую
допою когда-нибудь.

Если ж нет... навек потерянный
для тебя и для отца,
я в победах неуверенный
молча буду ждать конца.

И когда подбитым соколом
дрогнет ветер у плетня, – 
помяни меня, далёкого,
бесталанного меня.
Июль 1926

II

ЭЛЕГИЯ
        Фёдору Николаевичу Михальскому
Под стенанья детских лет,
как под шелест ив,
проводил я мой рассвет,
к полдню заспешив.

Мне их не в чем упрекнуть,
прожитые дни;
кое-как да как-нибудь
пробрели они.

В чужедальние края,
радугой маня,
юность буйная моя
увлекла меня.

Как для бешеных погонь,
в бурю, тишь и зной,
не по силам резвый конь
бьётся подо мной.

И, пружиня повода,
шпоры дав коню,
сам не знаю я куда
жизнь мою гоню.

На восход иль на закат
прогремит мой путь,
только вижу, что назад
мне не повернуть.

И боюсь... близка пора, –
под метели взмах
станет осень у двора,
с сединой в висках.

Еле тронутый весной,
юность вьюгам дам;
что же станется со мной
к тридцати годам?

Чем я буду, что я есть?
Скоро ль быть беде?
Долго ль голову мне несть
и оставить — где?

Мраморный ли пьедестал
или холм да клён
скажут миру, чем я стал
для иных времён.
Сентябрь 1928

ПОСЛЕДНИЙ ИЗВОЗЧИК
В трущобинах Марьиной рощи,
под крик петуха да совы,
живёт он, последний извозчик
усопшей купчихи Москвы.

С рассветом с постели вставая,
тревожа полночную тьму,
он к тяжкому игу трамвая
привык и прощает ему.

Его не смущает отсталость,
пока не погашен кабак,
пока его правом осталось
возить запоздавших гуляк.

Но всё же он чувствует: скоро,
прорезав полночную тьму,
династия таксомотора
могильщиком будет ему.

И скорбный, на лошади тощей,
стараясь агонию скрыть,
везёт он из Марьиной рощи
свою одряхлевшую прыть.
Апрель 1929

ПРО БОРОДУ
Ой, чуй, чуй-чуй-чуй,
На дороге не ночуй –
Едут дроги
во всю прыть,
могут ноги
отдавить.
Едет в дрогах старый дед –
двести восемьдесят лет,
и везёт на ручках
маленького внучка.
Внучку этому идёт
только сто тридцатый год,
и у подбородка
борода коротка.
В эту бороду его
не упрячешь ничего –
кроме полки с книжками,
мышеловки с мышками,
столика со стуликами
и буфета с бубликами, –
больше ничего!..
А у деда борода –
как отсюда вон туда...
И оттуда через туда,
и опять потом сюда.
Если эту бороду
расстелить по городу,
то проехало б по ней:
сразу тысяча коней,
два будённовских полка,
двадцать два броневика,
тридцать семь автомоторов,
триста семьдесят сапёров,
да стрелков четыре роты,
да дивизия пехоты,
да танкистов целый полк.
Вот какой бы вышел толк,
если б эту бороду,
да расстелить по городу.
Ух!
1929

✧ ✧ ✧

Владимир Хомяков
ПАМЯТИ ПОЭТА ИВАНА ПРИБЛУДНОГО
Пел о долинах, синих, словно дым,
о чернобровой родине бескрайней.
Был тополем, взметнувшемся на камне,
поэзии российской ездовым.

И одиноко помнил отчий дом.
Был ярым, был привыкшим к непокою,
был лёгкою есенинской строкою,
записанной в доверчивый альбом.

И чуял звон напрягшихся удил,
и слышал голоса походной меди.
И в декабре взметеленном –
в бессмертье –
великого собрата проводил.

И поклонялся блеску милых глаз,
хоть это было так не по карману.
Пел, что в Отчизне жизнь идёт по плану,
что на-гора угля даёт Донбасс.

И стал навеки чист перед собой,
увидев небо в августовских грозах.
И, никого не выдав на допросах,
вернулся в свой неотвратимый бой.

Тот бой едва ль удержишь на вожжах:
то брань вскипит, то вспыхнет перебранка.
…Грохочет конармейская тачанка
на фронтовых, на смертных рубежах.

И вновь –
          поэт
               живых зовёт к живым,
чтоб навсегда Отчизне быть бескрайней.
И тополем,
взметнувшемся на камне,
петь о долинах,
синих, словно дым.  

Комментариев:

Вверх