Владимир ХОМЯКОВ
(Сасово, Рязанская обл.)
МОЙ ГОРОД – УТРЕННЯЯ РОДИНА
Сто лет назад, 19 июня 1926 года, был издан Декрет Президиума ВЦИК об утверждении списка городов Рязанской губернии. В него вошло и Сасово, ставшее к тому времени уездным центром. Первое, известное краеведам, упоминание об этом населённом пункте содержится в писцовой книге по Шацкому уезду за 1617 год. Но, по передаваемым из поколения к поколению рассказам старожилов, основание Сасова относится к более раннему времени.
САС
(Легенда)
По преданию, Сасово возникло в 1543 году,
во времена Иоанна Грозного,
и названо в честь своего основателя –
вожака вольных людей Саса.
Предполагается, что среди первых жителей
здесь были выходцы из Мурома и Углича.
1
– Роду крестьянского,
имя – Ивашка,
сын-то Васильев,
по прозвищу Сас.
Долго сюда пробирались мы,
тяжко –
ветер боярский преследовал нас.
Вышли из Мурома поздней весною,
лишь улеглась снеговая вода.
Шли вдоль обочин,
травою лесною,
чтоб невзначай не настигла беда.
По большакам проносились погони:
всадники яры, хмельны без вина,
взмылены, жарки рысистые кони,
по-кизилбашски звонки стремена.
Луки и сабли,
колчаны и копья.
Смертное эхо металось в глуши.
Чтоб не нахлынула доля холопья,
зорким будь в оба,
но, чур, не дыши.
Чтоб не поймали,
туда не вернули,
вышли откуда мы в смутном году.
Как там в работе мы спину ни гнули –
жить стало страдникам невмоготу.
И позвала она,
вольная воля,
и поманил он,
безветренный рай:
не поднебесное чистое поле –
дрёмная темень,
болотистый край.
2
Так мы и выбрались к сумрачной речке,
встали на правом её берегу.
Вспыхнул костёр –
и седые колечки
ввысь потянулись,
свиваясь в дугу.
Несколько дней мы валили деревья,
сладили три земляных куреня.
Вот и затеялась наша деревня,
где, кроме нас,
ни козы, ни коня.
Жили охотой и рыбною ловлей,
ягоды рвали,
сушили грибы.
В дождь или ветер скрывались под кровлей,
слушая,
как разгулялись дубы.
По изумрудным укромам дубравы,
в ясно-жемчужном мерцании лун
тайно взросли чародейные травы:
сон,
кочедыжник,
тирлич
и плакун.
Кто с ними дружит,
тот станет уверен
в смелой и радостной силе своей.
Дар ему будет несметный отмерен –
видеть,
где спит самоцветье камней.
Только средь этой болотистой хмари
думал в живом ожидании я:
ласковым светом ивана-да-марьи
вдруг да затеплится песня моя?
3
Знал я молитвы и словописанье,
им меня выучил старый дьячок.
С детства ещё я твердил заклинанье,
только отныне об этом – молчок.
Лишь про себя повторял я порою,
взглядом по дальним пределам кружа:
«Если гора не сойдётся с горою,
значит, сойдётся с душою душа».
…И началась наша жизнь в этом месте
в лето семь тысяч полста и один.
Дюжиной дружной мы жили по чести.
Вроде я старший, но не господин.
Крепко работали,
с пота до пота,
как повелела от века судьба.
И одарила нас жаром работа,
и вознеслась брусяная изба.
…К вольному стану
вдруг люди прибились,
были из Углича родом они.
Ах, как сердца веселее забились,
и улыбнулись раздольные дни!
И протянули мы братские руки,
пили речную зарю,
как вино.
И принесли наши новые други
в плотных мешках аржаное зерно.
4
Девица Марья была средь прибывших,
тотчас душе приглянулась она.
Это, наверно, для всех не любивших –
если влюбиться,
то сразу сполна.
Свадьбу сыграли под пение птичье
и на поляне вели хоровод.
Жизнь моя – Марьюшка,
сердце девичье!
Купол да колокол нам –
небосвод!
…Так пронеслось двадцать лет и два года.
Дочери выросли и сыновья.
Многих людей окрылила свобода –
радостно слушать её соловья!
Мы распахали широкий починок.
Летом работушки –
лишь поспевай!
Зимней порою сиди при лучинах,
сказывай сказки
да песнь напевай:
«Эх, раскатись, нарезное колечко!
Эх, докатись до милова дружка!
Сасово поле
да Сасовка-речка –
снеги глубоки,
круты бережка!»
…Только не вечным был мир наш бесслёзный.
Ворон-вещун долетел сквозь туман:
жизнь на Руси грянет горькой и грозной,
ожесточил её царь Иоанн.
5
Слово «опричнина» взмыло над нами,
прежде такого не ведали мы.
Это не ангел повеял крылами –
это дохнуло исчадие тьмы.
Головы псиные,
мётлы густые –
вразей царёвых чтоб грызть и мести.
Где прошумят,
там селенья пустые:
мёртвых не счесть,
а живых не спасти.
…К ночи в деревню беда налетела.
Видимо, кто-то прослышал про нас:
мол, государево слово и дело,
здесь ли разбойник
по прозвищу Сас?!
Так прокричал незнакомец в доспехах.
Дьяволом рвался под ним аргамак.
Филином жутко откликнулось эхо.
Красной луною насытился мрак.
Я незнакомцу негромко ответил:
– Нет, никогда я разбоем не бредил
и никогда не уважил воров.
Честных людей, трудолюбых приветил –
вот оно, Сасово,
в сорок дворов!
…Пусть у опричников острые сабли, –
сжав топоры,
мы шагнули вперёд.
Силой и верою мы не ослабли.
Купол да колокол нам –
небосвод!
______________
*
Примечание автора: «в лето семь тысяч полста и один» – в 1543 году от Рождества Христова.
Март-июль 2006 – март 2026
ПУТЬ НА САРОВ
В ноябре 1778 года будущий преподобный
Старец отец Серафим Саровский направлялся
в обитель своих грядущих духовных трудов через
сасовские места.
Стоят за селеньем селения,
плывут за дымами дымы.
А в сердце – любовь и смирение.
А в небе – круженье зимы.
Дыхание ветра ненастного
и сумрак, тяжёл и суров.
Алешино, Саблино, Сасово –
молитвенный путь на Саров.
Шагаешь, не помня об устали,
туда, в преподобную даль,
где в строгой раздумчивой пустыни
сроднились любовь и печаль.
Где после послушного пострига
тебя нарекут – Серафим,
и радость духовного подвига
приветишь ты сердцем своим.
Где долгое грянет моление
на камне, средь пламенной тьмы.
... И снова селенья, селения,
деревья, овраги, холмы.
Дыхание ветра ненастного,
но всюду – подмога и кров.
Алешино, Саблино, Сасово –
серебряный путь на Саров!
ТУРГЕНЕВ В САСОВЕ
Взял ружьё и по розовой рани
В лес пошёл –
расписная пора!
До земли поклонились крестьяне:
«Что ж, ни пуха тебе, ни пера!»
Мимо речки с названием Пугас,
мимо медленной выцветшей Цны
он прошёл по осеннему лугу:
вот и лес –
колыбель тишины.
Осторожно сквозят полутени,
обрывает листву ветерок –
и задумчиво бродит Тургенев
в стороне от разъезжих дорог…
Встрепенулись, встревожились гуси
на заросшем лесном озерке.
Он взглянул с удивлённою грустью –
и забыла рука о курке.
Что за важное дело такое –
ни с того ни с сего занесло
от столицы,
балов,
непокоя
в неприметное это село?
Просто был тут проездом всего лишь,
думал несколько дней погостить.
Только как ты себя приневолишь
от такой стороны отпустить?
Разве в чинных салонах услышишь
эту ровную, складную речь?
Разве в чинных салонах запишешь
столько песен,
рассказов
и встреч?
Потому и заходит к крестьянам –
и везде интересно ему.
А не то –
бродит здесь,
по полянам.
А ружьё?
А ружьё ни к чему.
Вечереет.
Пора бы до дому!
И устал от ходьбы, и промок.
И Тургенев идёт на знакомый
тёмных изб скудноватый дымок.
И с тревогою думает снова:
«Нет крестьянам обещанных прав.
Только право одно – крепостное –
давит их, всё святое поправ».
…В барской комнате тихо и сухо.
За окошком – луны серебро.
Не добыл он гусиного пуха,
но всегда под рукою перо.
ТРОИЦКАЯ ЦЕРКОВЬ
Е.И. Рубцовой
Невесомый, тихий звон
слышен до околицы.
Ясным Небом освящён
храм Пресветлой Троицы.
Льют напев колокола,
замирая в холоде.
В чистом снеге купола –
серебро на золоте.
Здесь утешится беда,
грянет здесь венчание.
И в Начале, как всегда,
Слово и Молчание.
* * *
Разливные луга
с небом утренним – вровень.
Цна-река поднялась
до забытых высот.
Зря ты, лада моя,
хмуришь тонкие брови:
наше горе прошло –
нам ещё повезёт.
И да сбудется жизнь!
Невесомое солнце
пробудившимся днём
вознеслось в вышину.
Лишь мгновенья назад
были синими сосны,
а уже их лучи
золотят тишину.
Здравствуй, мати-земля!
Здравствуй, небо речное!
Молодая волна
невечерних лугов
то бездонным огнём
вдруг сверкнёт предо мною,
то затихнет –
и вновь
не видать берегов.
Как давно я не знал
разливанного моря!
Горевал, что моя
погибает река.
Но прощайте, тоска
и вчерашнее горе –
не окинуть душой
мне свои берега!
Зря ты, лада моя,
хмуришь тонкие брови,
от размытой тропы
не отводишь очей…
Цна-река поднялась
с небом утренним вровень,
и пронзает волну
блеск сосновых лучей!
РЕЧНАЯ ВЫСЬ
Я проложу полночную тропу
к предвышнему обрыву над затоном
и наведу подзорную трубу
на тишь и гладь в мерцании зелёном.
И я вплотную загляну туда,
где снова,
в сокровенные мгновенья,
вдруг расступилась давняя вода
и приняла небесные каменья.
Речная высь доверчиво светла
и вся она в ответ покоя просит.
Но острый блеск подзорного стекла
меня в зарю грядущую возносит.
Там будет жизнь лететь,
там будет шум,
и станет солнце душу греть приятно.
А этот мир таких исполнен дум,
что грустно отдавать его обратно.
И я, посеребрённый человек,
взираю на затон преображённый,
как будто он вобрал в себя навек
весь Божий мир, в мерцанье погружённый.
УШАКОВСКИЙ ЗАТОН
Памяти В.Н. Ганичева
Встретимся мы ввечеру
на Ушаковском затоне,
на затенённом ветру
волнам протянем ладони.
Вольная водная синь
нам доверяется снова…
Песнею ратной нахлынь,
горнее Русское Слово!
Славен заветный затон,
коль Ушаковским зовётся.
Назван, мы думаем, он,
может быть, в честь флотоводца?
Может быть, эти края
знали шаги адмирала?
…Мирную тайну храня,
нежно душа обмирала.
Тайна святой красоты,
что, словно жизнь, бесконечна,
с миром всевышним на «ты»,
но беззащитно-беспечна.
Грустно смотрел адмирал –
дела батального гений,
как небосвод догорал
заревом давних сражений.
Не оттого ли и нам
чудится вечером длинным,
будто б летит по волнам
парусник с флагом старинным?
Славу поют небеса
всем морякам непреклонным.
Туго звенят паруса
над Ушаковским затоном.
Этот заветный затон
в нас отражается снова.
Назван, мы думаем, он
в честь адмирала святого.
Мчится фрегат ли, корвет?
Дальняя чайка кружится.
…Отсвет российских побед
тихо на волны ложится.
БРАТУ ВАЛЕРИЮ
1
Серебряные фрегаты,
червлёные паруса…
О них я читал когда-то,
мечтой восхитив глаза.
Но мальчиком книжным не был –
я встречной глотнул пурги:
сносил под солдатским небом
кирзовые сапоги.
И помнил родные волны,
вздыхал о них в тишине.
…И плыл мой кораблик вольный
по утренней речке Цне.
Мой брат на нём – капитаном,
а я, стало быть, старпом.
Тянуло нас к дальним странам –
круизов листать альбом.
Рассеять свои печали,
потешить шальную спесь.
Мы только потом узнали:
все дальние страны – здесь.
Свои покорив широты,
спокойно глядим окрест.
Земные зовут заботы –
куда ж нам от этих мест?!
И нас не сразят нарядом
залётные фрау-мисс:
Мыс Доброй Надежды – рядом,
и рядом – Зелёный Мыс.
Нет, это совсем не враки:
сидим у родной реки,
и варятся чудо-раки,
и замерли поплавки.
И наших не слышно жалоб,
и зори – над головой.
…Качанье солёных палуб
досталось и нам с лихвой.
Свои вспоминаем даты
и небу глядим в глаза.
…Серебряные фрегаты.
Червлёные паруса.
2
Вновь пройдём мы двором незабытым,
и собака окликнет нас: «Хальт!»
Все лазейки в заборах –
забиты,
сквозь траву прорастает асфальт.
В окнах вставлены новые стёкла,
есть удобства в квартирах теперь.
Только всё-таки что-то поблёкло
после стольких разлук и потерь.
И не слышно вечернего спора,
что порою витал над крыльцом.
И снесут его, видимо, скоро,
тот сарай, что построен отцом.
На скамье опрокинута чарка.
Под скамейкой –
хмелеет мужик.
«Ахтунг! Ахтунг!» – взывает овчарка.
Но при чём тут немецкий язык?
Мы его в школе толком не знали,
разве ж только одно: «Хенде хох!»
Мы победные помним медали
самой смелой из наших эпох.
Помним радио: «В космосе – наши!»
Марш спортивный задорил юнцов.
А воротах динамовских – Яшин,
а в «Торпедо» – тараном – Стрельцов.
Вновь мечтать о триумфах футбольных
и гонять перелатанный мяч!
Двор –
он вырастил нас, своевольных,
не сдающихся от неудач.
Точный пас отдавая в паденье,
если ты по-хорошему зол,
вновь вставать,
вновь лететь в нападенье –
и в «девятку» вколачивать гол!
* * *
…А я когда-то весело изрёк
(ветров с тех пор развеялось немало):
«Лукавый месяц взял под козырёк –
и тьмы кромешной словно не бывало».
Ах, юность –
травяные берега!
Вовек я верен твоему свеченью.
…Неутомимо двигалась река
и звёзды уносила по теченью.
И тут же предо мною вместо них
другие звёзды ярко возникали,
и отсветы лучей прозрачных их
как будто прямо в сердце проникали.
…Оно о незабытом говорит
и никого давно не порицает:
не просмолённым факелом горит,
а тихо, с перебоями, мерцает.
И всё же
шумно катится река –
легки её движенья и проворны.
И ветер вновь летит издалека,
на всём ходу пришпоривая волны!
МОЙ ГОРОД
Я жизнь давно веду тверёзую
(хоть грусть, хоть даже торжество).
Но вновь твержу,
что клён с берёзою
растут из корня одного.
Я это видел здесь,
на улице,
в своём изведанном краю.
…Весна моя опять волнуется,
опять с тобою говорю:
– Ну, здравствуй,
город мой единственный!
Свою мне песню назови…
Я в этот мир пришёл за истиной,
за тихой памятью любви.
Мои и дети,
и родители
сокрыты смертною волной.
А я дышу в седой обители
неисповеданной виной.
Ох, сколько дум тревогам отдано!
Метель мела со всех сторон…
Мой город –
утренняя родина,
мой колокольный перезвон!
Встречай!
И снова шелест лиственный
возьмёт в объятия свои.
…Я в этот край пришёл за истиной,
за тихой памятью любви.
И город мой с весной целуется,
и свет исходит от него.
И клён с берёзой здесь,
на улице,
растут из корня одного!
ПЕСНЯ О ЦНЕ
Посвящается Александру Аверкину
Закат осенил берега
прозрачным огнём увяданья.
Река, дорогая река,
к тебе я спешу на свиданье.
Плывёт за волною волна –
и хочется в память вглядеться.
Река моя светлая – Цна,
сиянье заветное детства.
Прильну я к прохладе твоей,
о давней любви затоскую.
Крести меня верой в людей,
смывай с меня пыль городскую.
Плывёт за волною волна –
и хочется в память вглядеться.
Река моя светлая – Цна,
сиянье заветное детства.
Река, дорогая река,
к тебе я пришёл на свиданье.
Закат осенил берега
прощальным огнём увяданья.
Плывёт за волною волна –
и хочется в память вглядеться.
Река моя светлая – Цна,
сиянье заветное детства. |
