Знатоку загадочной женской души
Сергею КУЗНЕЧИХИНУ,
 чьи домовладения частенько
посещает муза

В одном литературном городе Сибири жил-поживал да славу наживал писатель Булыжников. Когда любопытствующие полубогемные особы (находились и такие, преимущественно на презентациях) очень уж интересовались, псевдоним ли это у него или настоящая фамилия, Булыжников гордо заявлял:

— Аз есмь Булыжников! У меня всё настоящее, в том числе и моё оружие...

Какое именно оружие, писатель не уточнял, потому что подразумевалось, видимо, не только слово. Но в эпоху, которая нагрянула вслед за «лихими» девяностыми, мало кто старался выискивать какие-то внутренние смыслы, знатоки всё больше специализировались на внешних причинно-следственных связях, а также их крайне нежелательном влиянии на различные отечественные процессы. А уж разузнать всё подробно про извечный камень, которым наши предки несказанно долго мостили улицы городов, а потом увековечили даже в монументальном искусстве, было как-то недосуг. Хотя именно этот булыжник и оказывался первым оружием, попадавшим под руку сильно разгневанному пролетариату, когда ему приходилось буквально с колен подниматься на буржуазию.

Своей фамилии Булыжников соответствовал: он был такой же увесистый, крупногабаритный. Булыжником его стали обзывать сверстники ещё со школы, когда учительница истории впервые показала ребятам картинку со скульптурой товарища Шадра.

«Федька Булыжник, Федька Булыжник!» — смеялись дети и показывали пальцем на однокашника. Юный Булыжников краснел, напрягался, каменел всем телом, а душу отводил после уроков, и тогда вершителям злых козней конкретно доставалось.

Много воды с тех пор утекло, а только пролетарская кличка за Федькой так и осталась, несмотря на литературную карьеру, общественное положение и быструю перековку сознания с учётом вновь открывшихся обстоятельств. Хочешь оставаться на плаву, о предрассудках трёх классических товарищей забудь. Булыжников поступил хитрее, придав им флёр иронии, чем сильно подфартил поклонникам постмодернизма. А те в свою очередь начали видеть в нём своего в доску парня и отмечать на творческих конкурсах, присуждая престижные премии.   

Новая литературная награда весьма кстати пришлась к очередным именинам, которые Булыжников справлял в узком кругу. К ней полагалась, естественно, и ручка «Цзиньхао» с золотым пером. Подарок тоже был в тренде, он гармонировал со сложившейся международной обстановкой и новой дружбой с восточным соседом, чуть было напрочь не отгородившимся от нас Великой стеной. Помнится, ещё мальчишкой Федька услышал любимую поговорку Булыжникова Е. Е. (Евлампия Епиксимовича, между прочим), произносимую отцом всякий раз, когда тот, спасаясь от сибирских морозов, поддёвывал под штаны старенькие, претерпевшие многолетнюю стирку вручную, на волнистой цинковой доске, кальсоны «Дружба»:

— Крепка, как гранит, советско-китайская дружба!

И совсем не беда, что в некоторых местах, особенно на сильно трущихся частях тела, китайская «Дружба» несколько износилась. Всё равно же грела!

Отец был идеологический работник районного масштаба, он так и сыпал лозунгами везде, где надо и не надо, а в ту застойную пору подростку казалось, что они звучали не очень к месту, поскольку этим самым «дружбанам» мы уже крепко надавали на дальневосточных рубежах. Булыжников не сомневался, что можем надавать и ещё, коли полезут туда, куда не следует, только виду не подавал. А с возрастом и сам убедился в необходимости особой осмотрительности. Да тут не надо быть математиком, чтобы всё сообразить предельно точно. Ведь если удалить хотя бы один многочлен из алгебраической формулы, совсем другое получится уравнение, с иным, совершенно противоположным, может быть, результатом. На родном Олимпе одночлены и многочлены частенько менялись, но «Цзиньхао» так «Цзиньхао», как уж руководство скажет и подскажет! Носил же отец китайские подштанники, почему бы сыну дорогим подарком из Поднебесной не пофорсить, раздавая автографы направо и налево, делая дарственные надписи на своих книгах золотым пером, которое далеко не каждому по карману?

Золото на ручке, исчислимое китайскими товарищами в каратах, так и блестит, а длань писателя сама к чистому листу так и тянется! Пиши — не хочу. Булыжников страстно хотел.

Всё подмечай, всему внимай, читатель! Ибо этот момент в литературной судьбе Булыжникова и есть начало перемен. Да каких — по-настоящему поворотных, сказочных!

Раньше как у Булыжникова было? Ведь он только и делал, что списывал своих героев с нашей унылой действительности, выискивал их, можно сказать, днём с огнём, а тут вдруг и до него очередь дошла. И разве мог он даже во сне допустить, что и сам окажется в водовороте роковых для него событий?

По большому счёту, станет персонажем фантастической сказки, в формате которой мало кто из коллег и работал. Стоит ли браться за сомнительное творчество, если жанр этот очень уж скользкий и вечно балансирует на грани «как бы чего не вышло»? А литературные критики и вовсе сказку за многостраничную версту обходят, решительно уклоняются от своей критической повинности. Мол, сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок. Молодцов-то у нас полным-полно, да ещё каких продвинутых, только вот далеко не самых добрых…

Критики писателя Булыжникова, может быть, и не очень уважали, но побаивались, памятуя о том, что это именно ему принадлежала крылатая фраза, зачастую пускаемая в ход на литературных междусобойчиках:

— Смотрите в оба. Если что, я — оружие пролетариата…

Звучала она иронически и, как правило, именно тогда, когда «оружие пролетариата» держало пластиковый стаканчик и произносило очередной тост, после чего все дружно налегали на принесённую вскладчину закуску, зажевав сказанное Булыжниковым и намотав на ус. У кого усов не было, тот всё равно делал выводы. Кому же хочется, чтобы между глаз прилетало?

Перьевая ручка «Цзиньхао» Булыжникову пришлась по нраву, только вместе с подарком возникла нежданная и негаданная проблема — найти подходящие чернила, чтобы и мысль текла равновесно, и жидкость для письма не так быстро кончалась.

А с чернилами, как оказалось, в том литературном городе Сибири было настолько туго, что писателю пришлось изрядно побуянить во многих канцелярских бутиках, когда ему выставляли на выбор дорогущие заморские чернила.

— Где импортозамещение, я вас спрашиваю? — вопрошал в торговых точках Булыжников, но перепуганные специалисты по фасовке товаров и расстановке их на полках только разводили руками, с удивлением поглядывая на крупного дядьку с бритой головой, которую тот периодически старался прошерстить своей тяжёлой ладонью, точно проверял рост волос. Иногда даже делал это нарочито, напоказ, чтобы люди думали: сейчас в голове у писателя рождается выстраданный им литературный образ и вот-вот вырвется наружу!

Сказать по правде, в глубине души Булыжников страшно тосковал по тем канувшим в Лету временам, когда его красная книжечка с тиснёным орденом имени вождя мирового пролетариата на аверсе уже заставила бы ушлых торгашей достать из-под полы нужный ему товар. Но сейчас и под полой-то ничего не было, впрочем, писатель в столь заповедные уголки не заглядывал, никто его в отдельный кабинет не вводил и не показывал содержимое, не отоваривал на радостях.

И всё же чернила марки «Радуга», свои, доморощенные, в славном городе Рязани разлитые по бутылькам, Булыжников нашёл и потребовал сразу три комплекта разных цветов: чёрного, синего и фиолетового. Флакон с последним вернул его в школьные годы чудесные, когда будущему писателю явно не везло с русским языком и Федька Булыжник постоянно погонял в своих тетрадях ярко-красных «вороных», пока вовремя не взялся за свой, ещё не окрепший ум и быстро наверстал упущенное, полагаясь на цепкую память, доставшуюся от предков.

По случаю удачного приобретения чернил для золотого пёрышка, которым Булыжников непременно начнёт создавать шедевры, радость его была поистине велика. Более того, она даже вошла в резонанс с прекрасным летним днём, лазурным небосводом, на котором внезапно образовалось облачко и постепенно стало приобретать очертания белоснежного крылатого коня. Особенно рельефно обозначились у этой волшебной лошадки крылья, пёрышко к пёрышку, только успевай вырывать их по одному: и в качестве памятного сувенира, и как рабочий инструмент писателя. 

«Надо же, вот и сам Пегас к нам пожаловал, — подумал Булыжников, присматриваясь к возникшей в атмосфере объёмной фигуре. — Не хватает только музы. Что-то она задерживается».

Крылатый конь вдохновения медленно проплывал над литературным городом, разделённым надвое могучей рекой, и точно призывал всех, кто пребывал в теме, собой любоваться. Писатель присел на ближайшую лавочку, и вновь перед ним возникла картинка из детства, когда ещё школьником, возлежавшим на зелёном лугу, гудевшем невидимыми оркестрантами-кузнечиками, он тренировал собственное воображение, сравнивая облака с разными одушевлёнными и неодушевлёнными предметами. Не тогда ли стали являться к нему прямо на дом крылатые кони, буквально один за другим, а то и целым табуном? Только что призывного ржания не издавали, да копытами в нетерпении не били, а так всё творческому таинству вполне соответствовало…

Муза, конечно, тоже была, но в образе Наташки, шустрой белокурой девахи из параллельного класса. Была бы из своего — ни за что бы музой не сделалась: нельзя источнику вдохновения постоянно глаза мозолить, так для творческих процессов и времени-то нисколько не останется, вся сила не туда уйдёт.      

— Здравствуйте, Фёдор Евлампиевич! Вижу, вы меня сильно заждались. А коли так, у меня к вам имеется предложение…

Никогда, ни при каких обстоятельствах Булыжников так тщательно не разглядывал свой коричневый портфель на застёжках, как теперь. Но сейчас в коже бывшего крокодила возлежали три флакона чернил. Они, возможно, уже там разбились вдребезги, как бились когда-то по неосторожности бутылки водки и коньяка, и теперь хмель, казалось,  чудесным образом переместился писателю во внутренности и стремглав побежал по их лабиринтам, как абсент, вызывающий очевидные, но невероятные видения у ряда творческих натур.

Эх, не портфель надо было разглядывать в первую очередь, а молодую особу, сидевшую теперь рядышком, и тут же детально рассмотреть поступившее от неё предложение — не каждый раз дамы нам что-то предлагают, опасаясь осуждения, не решаясь первыми двигаться дальше в развитии отношений, вопреки сложившимся в обществе моральным установкам. Чувствуя, что с ним происходит что-то явно необыкновенное, распирающее дыхание, Булыжников наконец-то глянул:

— Вы, собственно, кто?

— Собственно, я муза, — повернулась к Булыжникову особа и оказалась теперь на таком почтительном расстоянии, что по телу Фёдора Евлампиевича проскочили какие-то странные импульсы. — Только не обращайте внимания на этот прикид: шорты-боксеры более всего подошли бы на моей родине спортсменам-олимпийцам, но не могу же я разгуливать по вашим улицам в тунике. Мне даже татушки пришлось кое-куда присобачить (прошу великодушно за этот дворовый сленг), чтобы слиться с женской массой. По крайней мере, теперь не так пристают мужчины. Мне, конечно, приятно (сильный пол во все века был избирателен), но я отнюдь не предмет чьих-либо воздыханий. Я муза, и я умею вдохновлять. А ещё я знаю некоторые литературные практики, с помощью которых можно очень быстро получить признание. Вам бы не хотелось?..

Булыжникову хотелось, а после дошедших до него импульсов он был полностью во власти музы и делал в точности то, о чём она просила: требовалось подписать одну деловую бумагу, или контракт, если хотите, по которому он теперь выходил в большие люди, в номинанты Огромной литературной премии. Премию с капиталом в сотню миллионов драхм учреждал не кто-нибудь — сама муза, свободная гражданка Древней Греции.

— Только, Фёдор Евлампиевич, не подписывайте наш контракт своим золотым пёрышком. Им вообще ничего не пишите. Избавьтесь от него как можно скорее и возьмите вот это, фирменное, — и муза протянула Булыжникову настоящее гусиное перо, которое ещё пахло живой птицей. Видно, совсем недавно столь важный гусь, по-хозяйски расхаживая где-то по двору, обронил из своего крыла будущий рабочий инструмент, который открыл когда-то Золотой век русской литературы и теперь мог открыть и нового большого писателя. А может, то была гусыня, она ведь тоже не без перьев?..

— И знаете, что, Фёдор Евлампиевич? Начните переписывать от руки Чехова. Причём старательным образом. Много Чехова Антона Павловича — это и есть моя литературная практика…

Булыжников, который только что со свободной гражданкой Древней Греции соглашался, неожиданно смутился:

— Может, всё-таки Алексея Максимовича? Я же как-никак «оружие пролетариата»…

— Знаю, знаю. А кто вам сказал, что Горький пролетарский писатель? Загляните на досуге в Павла Валерьевича Басинского. И как можно чаще читайте других литераторов, не ленитесь. Алексей Максимович просто лукавил, когда утверждал, что пишущий человек сильно подвержен влиянию чужого стиля. Сам-то «буревестник» ещё тот был книгочей, но ведь нашёл же себя, свой собственный голос! Вы тоже найдёте, только, я вас умоляю, начните переписывать Чехова. Уже с сегодняшнего дня…

Булыжников тихо вздохнул от тяжести возложенных на него обязанностей, но поговорить, а тем более разделить бремя ответственности было абсолютно не с кем: свободная гражданка Древней Греции исчезла с уличной скамейки, как и появилась. Когда законтрактованный переписчик Чехова стал сильно любопытствовать и крутить по сторонам буйной головой, ему пришлось окинуть взором ещё и небосвод, где уже испарилось одно-единственное облако с чудесным птичьим оперением. Куда-то, в какие-то дальние города и веси бескрайней Сибири улетело, а было ли оно на самом деле, кто теперь, кроме Булыжникова, ведает?

Что случилось дальше, писатель воспроизводил потом смутно, но одно ему врезалось в память: уже дома он пробовал сличить таинственную незнакомку с фотографией зрелой Наташки, когда ей исполнилось тридцать лет, и поразился их сходству, но тут же отверг дальнейшее сравнение. Откуда было той взяться на уличной скамейке? Нянчит себе по тихой женской радости внуков в Подмосковье, располнела, раздобрела и только иногда присылает в «телеге» поздравления по случаю именин: читаю и горжусь тобой, Булыжник!.. 

Переписка произведений классика с помощью чернил и дарованного музой гусиного пера продвигалась лихо. Булыжников с каждым разом открывал для себя Чехова и особенно в «Студенте» поразился пророческому пессимизму Антона Павловича:

«И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнёта, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдёт ещё тысяча лет, жизнь не станет лучше».

Булыжникову захотелось применить по назначению «оружие пролетариата», но он ещё не представлял, куда запустит именной камень и в кого конкретно. А когда дошёл до «Ваньки Жукова», вдруг почувствовал, что его рабочий кабинет с портретом нынешнего вождя на стене куда-то уплывает, да и сам он тоже перемещается странным образом во времени и пространстве. И где он оказался теперь? В учениках у сапожника Аляхина!

— Ну что, Федька, хватит нам с тобой заниматься вольным сочинительством, отошла лафа, — вводил Булыжникова в курс дела девятилетний пацан Ванька Жуков, товарищ по настигшему несчастью. — Пойдём по очереди качать плаксивого ребятёнка, вишь, как он в зыбке-то надрывается, и не дай Бог нам задремать — отчешет хозяин шпандырем, а потом и голодом начнёт морить. Ноги с тобой не понесём!

Бедный Булыжников, который по воле злых сил вдруг превратился в российского подростка-голодранца, аж заскрипел зубами: ну муза, ну зловредная баба, подвела его под загнивающий капитализм! Действуя хитростью и обманом, упекла-таки сибирского писателя в девятнадцатый век, подписала на невесть что. Вот теперь Булыжников уже чётко знал, в кого полетит его камень. Да и ваятелю Шадру зачем другой типаж?

Комментариев:

Вверх

Вверх