Было пасмурно и очень тепло. То ли сплошной бисерный дождик, то ли сгущённый туман делали воздух сырым и непрозрачным, увлажняли тротуар, мостовую, навес автобусной остановки и листья небольших тополей. За серой пеленою не видно было неба, то есть оно опустилось слишком низко, и город находился в нём самом. И лица людей от этой едва ли не тропической духоты покрывались капельками - лица бледные и разгорячённые, сочувственные и растерянные, испуганные и разгневанные.

Небольшая толпа молчала. Казалось, её общий натянутый нерв вот-вот зазвенит, лопнет, и люди станут шуметь, придут в движение. Перед ними разодрались два юнца, примерно одинакового возраста, среднего роста, оба хмельные и настырные, один почти рыжий, сильно курносый и широконоздрый, с жидкими усами и лохматыми баками, второй брюнет с красиво сросшимися бровями, с горбинкой на носу, тёмным вьющимся пухом над губой и на подбородке. Рыжий был подпоясан широким ремнём, у брюнета штаны держались на подтяжках. Раскровянив себя в кулачном бою, они стали драться ногами, и если один доставал противника толстокожим ботинком, то радовался, а противник хватался за ягодицу, живот, охал, корчился, но, пересиливая боль, лупил в свою очередь.

По шоссе, пропуская снующую автомобильную мелочь, шли тяжело гружённые машины. Над головой выводил упругую звуковую линию гул реактивного самолёта. В стороне, изумлённо оглядываясь, бежала девочка с музыкальной папкой. Местное кладбище хранило прах солдат, умерших в военные годы на госпитальных койках...

Внезапно тишина в толпе прорвалась, какая-то женщина тревожно заговорила:

– Надо их разнять! Они сейчас поубивают друг друга! Милиция!..

Все спохватились, начали озираться и громко бестолково выкрикивать:

– Милиция! Где милиция?..

Её поблизости не оказалось. Место было окраинное, малолюдное - конечная остановка. В стороне от отдалённой городской панорамы, растворяясь в тумане, дымила железная труба, за серым забором виднелись строения кондитерской фабрики, а потом - только шоссе, восходившее к мутному горизонту и волновавшееся складками тяжёлой материи по влажным зелёным холмам. Решительных людей в толпе тоже, видно, не нашлось. Стояло тут человек десять женщин, среди которых была лишь одна сравнительно молодая, с короткой, как бы мятежной причёской, в завязанной на шее плащевой накидке, мальчик лет восьми, согбенный бородатый старик и Степан Яковлевич Елисеев, мужчина, вероятно, на седьмом десятке, седой, изборождённый морщинами, но ещё державшийся молодцом.

Женщина в накидке, запинаясь, умоляла:

– Мальчики! Мальчики! Прекратите!

Старик глядел на драку, съёживаясь, вбирая голову в плечи, сердито моргая, и в некоторые моменты, точно вконец обомлев, замахивался клюкой на юнцов. Елисеев, отступив, затерявшись в толпе, что-то шептал обескровленными губами, словно творил молитву.

Выйдя на пенсию, Степан Яковлевич по-прежнему работал механиком на кондитерской фабрике и сейчас возвращался со смены домой. Из верхнего кармашка его коричневого двубортного пиджака выглядывали очки в открытом кожаном футляре; на груди пестрели орденские планки. В фигуре старого фронтовика сохранилась военная выправка, в лице - солдатская мужественность. Он был высокий, сухощавый, с запоминающимися серыми глазами, ровным прямым носом, чуть запавшим суровым ртом, чисто побритый и коротко постриженный. Подойдя к остановке и увидев зверскую сцену, Елисеев в первый момент хотел вмешаться, сделал к дерущимся несколько шагов и... встал, будто не сумев переступить невидимый порог. И, чем дольше стоял, тем больше трусил, желая немедленно уйти, уберечься от опасности. Потом спрятался за женские спины.

Юнцы расходились пуще, словно каждый нанёс другому ужасное оскорбление, покрыл его несмываемым позором и заслуживал смерти. Дело же было в том, что они не поделили какую-то Лану, имя которой, вероятно, сокращённое от «Светлана», сейчас перемежали с бранью. Переполненные энергией, возбуждённые вином и ощущением своих разбитых губ и носов, они жаждали крови. Рыжий подобрал булыжник. Брюнет раскрыл складной нож с деревянной клёпаной рукояткой. Оба стали прыгать, как дикари, на напружиненных ногах, зверея, выбирая момент для удара.

– Милиция! Милиция! - неслось из толпы.

– Страшно! Как страшно! - шептал Елисеев, не замечаемый никем. - Сколько ненависти! Товарищ товарища! Свой своего! Без жалости!..

Степану Яковлевичу вспомнился внук Алексей, сын дочери Нины, десятиклассник. Внук был усердный, тихий, послушный, и от сознания, что он хороший, Елисееву стало легче. «Да, есть, конечно, и такая дрянь, как эти, - подумал старик. - Но, слава Богу, немало хороших».

Толпу увеличивали новые зрители. Каждый был возмущён, что-то советовал, суетился, но никто не отваживался встать между пьяными хулиганами, к тому же снова, на беду, подходили женщины, работавшие в цехах фабрики. Юнцы с хрипом дышали, обливались потом; казалось, от них самих и от участка земли, где они топтались, в пересыщенный влагой воздух струится пар. «А вдруг наш Лёша бывает таким? - подумал Елисеев. - Вдруг, выпив рюмку, способен ввязаться в пьяную драку? Нет, невозможно! Окажись он на месте одного из них, я бы ему никогда не простил!» Эти «вдруг» - стали напрашиваться, повторяться в его уме, и отыскался повод: бродил же внук где-то со своими друзьями и не всегда сказывался отцу с матерью. Кто знает, что ребята делали...

Мысли Елисеева распалились, и он начал убеждать себя, что так вполне могло быть с Лёшей. Эти двое, наверно, тоже нравились близким. Да, внук был неплохой - вроде жаловаться грех. Но в смутной тревоге за него Степан Яковлевич говорил дочери и зятю: «Какие-то вы не очень добрые. Охота вам скалить зубы над знакомыми или над своим начальством. В гости людей зовёте, а за глаза ругаете».

«Чем недовольны? - подумал         фронтовик. - Константин - инженер, она завмагазином... Лёша слышит, о чём родители толкуют; и ведь тихий-тихий, но хитренький. Сразу не видно, но прорывается. К примеру, своего не отдаст и не потеряет... Говорит иногда так, словно вырос в другом государстве. Трудно, должно быть, его учителям, да мы не всё знаем. Один раз прямо удивил: ладно, дед, про войну и революцию. Слыхали... Что вот он может выкинуть? А так послушный...»

Прибежала и залаяла собака. Молодая женщина ближе подступила к юнцам. Вроде бы осмелел старик с клюкой: остерегаясь, тронул брюнета за плечо и тут же отлетел в сторону. Елисеев плакал, закрывая глаза, и шептал, едва шевеля губами: «Фрицев не боялся, а этих боюсь! Боюсь!.. А им всего лет по семнадцать! Одеты хорошо! Грамотные!.. Как же так? Разве я воевал, чтобы видеть такое? Откуда у них столько злобы?»

– Мужчины! Есть тут мужчины? - взывали женские голоса. - Ради Бога, вмешайтесь хоть кто-нибудь!

– Нет, не могу! Не могу! - бормотал Елисеев, дрожа, всё дальше отступая, прячась за женщин.

Он, что называется, видал виды. Как всякий другой солдат Степан Яковлевич ходил на пулемёты, окапывался в открытом поле под снарядами и бомбами, бил по танкам ручными гранатами и, тяжело раненный, ждал смерти. Схватывался он и врукопашную. Однажды его взвод ворвался в траншею, занятую эсэсовцами. Степан Яковлевич сразу был зажат двумя из них; один успел ударить его сапожищем в живот, и Елисеев упал спиной на другого. Хотя всё длилось несколько секунд, но потом он никогда не мог забыть, как ударивший, поднимая автомат, дёрнул землистой щекой, а тот, что был сзади, намертво перехватил Степану Яковлевичу горло. Было ли ему страшно? Наверное. Но удивительно, что в безвыходном положении он не почувствовал обречённости. Надежда хотя бы на чудо не покинула его; и оно пришло, чудо, вернее, обыкновенное в рукопашной схватке спасение: боец, оказавшийся поблизости, застрелил эсэсовца, а другого сам Елисеев кинул через голову и заколол штыком.

То, что он испытывал теперь, глядя на дерущихся, было даже не страхом, а утратой мужества при виде неестественной враждебности. При этом, хотя лично для него не существовало опасности, но откуда-то появлялось чувство обречённости. И почему-то Елисееву стала вспоминаться жена Даша, в то время, как она, боясь никогда с ним больше не встретиться, провожала его на войну. Сейчас Даша ждала мужа с работы. Она давно занималась только хозяйством. На газовой плите у неё, наверно, подогревался ужин; и Даша хлопотала в матерчатом переднике, наклоняясь от старческой боли в пояснице. Сколько лет прошло, как они поженились, а Степан Яковлевич легко видел её прежней - сквозь сетку морщин. Да, почему-то он вспомнил не только бой, но и жену...

Рыжий от злости позеленел, усы топорщились, а широкие обезьяньи ноздри раздувались. Брюнет казался хладнокровным, но по лицу его пробегали судороги, и именно это подрагивание щеки под немигающим, будто искусственным глазом, напомнило Степану Яковлевичу того эсэсовца.

Неожиданно Елисеев представил брюнета не с пышной шевелюрой, а в срезанной ступенькой каске, и не в голубой модной рубахе, а в запылённом френче с погонами. Вместо участка улицы ему почудилась траншея, со стен которой во время схватки сыпалась земля. Он закрыл глаза, вновь открыл и увидел пьяную драку. Ещё раз зажмурил и открыл - померещилась траншея с эсэсовцами. Ему послышались крики по-немецки, многозвучное сопенье, тяжёлая возня и автоматные очереди; а сам Елисеев вдруг был зажат двумя вражескими пехотинцами. Степан Яковлевич перестал плакать. Лицо его, сырое от слёз, сделалось жестоким.

Женщины, голося, уже поглядывали на Елисеева; но он этого не замечал, потому что находился в другом времени и с обострённой решимостью бойца искал выход из безвыходного положения.

Растолкав женщин, он направился к дерущимся и последние метры пробежал с таким взглядом, точно видел не нарушение общественного порядка, а Родину в опасности. Степан Яковлевич сильно толкнул рыжего, повернулся к брюнету и, что было мочи, ударил его по голове сложенными вместе руками.

Роняя нож, парень упал и закатил глаза. Он начал хватать ртом воздух, хрипнул, дрыгнул ногой. Всё, как в рукопашном бою, произошло за несколько секунд; толпа ещё ничего не успела понять, но для Елисеева уже кончилось наваждение, и перед ним лежал не враг, а жалкий пьяный мальчишка, оглушённый его ударом. Мальчишка тут же пришёл в себя и глянул на Степана Яковлевича так, будто молил о пощаде. Фронтовик сморщился от раскаяния, прижал руки к груди.

–  Сынок! Сынок! - заговорил он, опускаясь на колено и трогая голову брюнета. - Больно тебе? Прости! Ты сам виноват!

–  Зачем же вы так? - послышались укоризненные голоса в толпе...

Про рыжего пока забыли. От толчка он тоже повалился наземь, но не выпустил булыжник и теперь поднимался с ним.

Вымещая на Елисееве всё своё пьяное ожесточение, рыжий неожиданно кинулся к нему и с разбегу и размаху опустил камень фронтовику на затылок.

Старый солдат крякнул, взялся за голову и почти сразу меж его пальцами хлынула кровь. Он странно, рывком понурился и стал заваливаться на бок. В толпе охнули. Ещё секунда - и Степан Яковлевич упал и, теряя память, снова увидел молодую жену, прильнувшую к нему на прощание, потом близкий чернопламенный взрыв и собственную гибель. Брюнет ещё полежал и вдруг вскочил, мигом оправившись от удара. Словно подумав о том, что незнакомый пожилой мужчина принял удар, назначавшийся ему, парень бросился к Елисееву и стал его тормошить:

– Папаша, а папаша! Что с тобой? Ты вставай! Слышь, папаша!..

Из тумана блеснул стёклами городской автобус. Некоторое время он казался полурастворённым, затем стал виден целиком. Напоминая неуклюжее коротколапое существо, покачиваясь на неровностях дороги, он стал заворачивать к остановке. Рыжего женщины схватили и крепко держали. Старик со своей клюкой, будто конвоир, стоял позади него. Брюнет внезапно попятился от Елисеева, испуганно оглянулся и побежал. Кто-то сказал, что его надо поймать, но никто не попытался это сделать. Степан Яковлевич лежал без стонов и движений. Он свернулся калачиком, как сворачиваются, отходя ко сну, точно принял последний бой и упал от усталости. Женщина в плащевой накидке и ещё одна хмуро завязывали ему голову платком; а сквозь платок всё текла кровь, плохо впитываясь во влажную землю.

Комментариев:

Вверх

Вверх