| |
Помним, как пошла по Украине чёрная мгла – общественное затмение разума. Сперва прокатилось по Киеву, по майдану. Орали психованные ораторы: «Распни Россию!» Голосили скачущие толпы: «Смерть москалям!» Гремели выстрелы, лилась кровь. Потом всё дальше по стране маршировали ночью под факелами бесноватые головорезы. Казалось, Украина сошла с ума, внезапно соблазнилась нацизмом и согласованно прокляла нашу страну, хотя много лет была крупной славной частью могучего СССР – Украинской Советской Социалистической Республикой, – и героически взаимодействовала с Республикой Российской Федеративной.
Сразу, как на майдане сотворилось некое подобие «ночи на лысой горе», мой товарищ, поэт заплакал и сказал:
— Как же теперь «Дывлюсь я на нибо…», «Ой, не свите мисеченьку…», «Цвите терен…», «Ничь така мисечна…»? Больше этого не будет?
Я ему не ответил, подумал: «О чём толкуешь? Песни сердечные никуда от нас не денутся, как и остальное, что мы любим на Украине. Тут надо о другом печалиться».
Случалось, я напевал ему украинские песни. Товарищ слушал восторженно и умилённо, тоже со слезой, и однажды так расчувствовался, что поцеловал меня. Сентиментальный был человек, худой, с жидкой бородкой, добрыми глазами, по-церковному длинноволосый.
Моя жена Вера была украинка чистых кровей. В молодости мы не раз ездили на Полтавщину в село Котельва, помогали её бабушке собирать в саду богатый урожай. Бабушка Варвара, говорили соседи, когда-то слыла красавицей и певуньей. У неё теперь сходились певчие женщины. Мы впервые услышали их небольшой самодеятельный хор в один из дней приезда. Вечером Варвара для нас созвала его. Певуньи расселись на вольном воздухе за кустарным столом перед хатой, пoд огромной вишней, что росла с краю прекрасного фруктового сада, выращенного ныне покойным дедом. Мы подсели к ним, угостились тем, что было на столе и приготовились слушать. Вера сказала, что я гитарист, и чернобровая дивчина сбегала к себе домой за семиструнной гитарой. Хористки искусно заголосили вместе с Варварой первым, вторым, третьим голосами как обученные вокалистки. Я только успевал переходить на гитаре из тональности в тональность, из минора в мажор. Ночь опустилась. Белёная уличная печь в стороне от стола казалась в темноте привидением в саване.
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звёзды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой Церковью сияет…
Точнее, полнее и короче сказать про украинскую летнюю ночь нельзя, и я с восхищением цитирую строки пушкинской «Полтавы».
Мне ещё помнится, что под густой кроной вишни и перед хатой, заслонявшей луну, мы без фонаря на крыше не могли бы видеть ни трапезного стола, ни друг друга. Листья в саду не трепетали. Ночь выдалась жаркая, душная. Сверх того все нагрелись крепким напитком Варвары, настоянном на яблоках и ягодах. Рубашка прилипала к телу музыканта-слухача, лицо моё взмокло, а рот пересох. Близко ко мне, к самому лицу висели большие сочные вишни. Не прерывая аккомпанемента, я пробовал ухватить какую-нибудь вишню губами и смочить рот, но не удавалось. Заводили женщины и русские песни, опять со страстью и успехом: «Лучше нету того цвету, когда яблоня цветёт…», «Не тревожь ты себя, не тревожь…», «Снова замерло всё до рассвета…». Но украинские меня завораживали новизной и особой красотой. Я потом некоторые записал на мове. Транскрипция мовы в моих записях, думаю, не очень правильная; но, как слышал, так и записывал.
Я и жeнa моя благодарили певуний. Из них молодые на прощание потараторили и «утекли» (укр.), остальных мы провожали одну за другой. Жили солидные хористки неподалёку, но нам хотелось их провожать, а они тому радовались. На свободе было прохладнее, чем под вишней за столом, лица освежало едва заметное дуновение. Шли тесной улочкой. Пышные деревья фруктовых садов, росших за плетнями и дощатыми заборами по сторонам дороги, едва не соединялись верхушками над нашими головами. В конце улочки стоял опрятный сруб криницы, на полке его – бадья на цепи. Женщины держались за сгибы наших рук и доверительно говорили про свою судьбу, у некоторых безотрадную. Федосья, совсем одинокая, тихая, благостная, рассказывала, как в селе в войну стояли немцы, и они схватили её сына, партизанского разведчика, привязали за ноги к лошади, протащили по главной улице и повесили.
Хор в каждый наш приезд собирался у Варвары. Мы с ним сдружились. Родственник одной из певуний, агроном в вельветовой кепке и при галстуке возил нас на «газике» любоваться спелой пшеницей, знакомил с председателем совхоза, единственным в своём роде. Поле пшеничное раскинулось широко, над ним – глубокое синее небо и ослепительное солнце. Зерно уродилось крупное, янтарное, на золотом стебле. Председатель Мыкола Тарасович, в белой вышиванке, соломенной шляпе и широченных шароварах, с любовью глядел из-под руки на поле. Он был богатырского сложения, с висячими усами, с добродушным лицом и бабьим голосом. Голос его я отверг и мысленно назвал председателя Тарасом Бульбой.
Однажды агроном свозил нас с бабушкой в город Сумы, это не очень далеко от Котельвы. Ему нужно было туда по делам. Мы нагрузились мешком яблок и корзиной чёрной смородины. Обычно Варвара продавала свой урожай в Котельве, но, если удавалось, гоняла с провожатым в ближайший город и устраивалась на большом рынке в торговом павильоне. В городе, говорила она, торговать удобнее: на скамье сидишь перед прилавком и под крышей, а не на табуретке под открытым небом, поглядывая вверх, опасаясь дождя. И покупателей в Сумах много, и всё там дороже.
Пока Варвара, ещё бодрая, расторопная, увлечённо трудилась, мы с женой прогуливались по рынку, глазели и слушали. Чего только не было на прилавках открытых и под навесами: яркие плоды садов и огородов, банки с вареньями и солениями, соками, мёдами; молочных продуктов было полно; утварь и одежда предлагались; живность трепыхалась в клетках, визжала и хрюкала в мешках! Всего не перечтёшь. Люди тут ходили и совсем простые, обветренные, огрубелые, и чиновного вида, и дачного, праздного. Среди славянских лиц показывались азиатские. Речи украинские перемешивались с русскими. Слышались горячие торги продавцов с покупателями. Здешний рынок был куда живее, интереснее нашего, владимирского.
Варвара продала свой товар удивительно скоро. Приехал агроном и увёз нас домой.
Ещё мы с Верой нашли себе в Котельве отличных товарищей, парубков и дивчин. Наша весёлая компания бегала в свободное от дел время на Ворсклу, чистую реку с песчаным дном – купалась, удила рыбу, ловила раков, сидела у костра. А то мы просто гуляли по большому селу, с населением под восемьдесят тысяч жителей, острили, смеялись, стояли у памятника партизанскому генералу Ковпаку – он родился в Котельве, – ходили в кино, ели мороженое; парубки, я тоже, заглядывали и в пивнушку.
* * *
Но зачем я так подробно и старательно, с любовью и грустью вспоминаю, как много лет назад проводил с женой время на Украине? Кому это нужно? Самому оно понадобилось. Живописуя, стараюсь понять, куда подевалось всё благолепие Украины, где теперь её добрые приветливые люди, как случилось, что несомненно родственному нам народу мы, русские стали люто ненавистны. Страшный разлад между нами в самом мрачном сне не мог привидеться советскому человеку. Ведь были – одно целое. Уважали, ценили друг друга. Мы им, а они нам прямо смотрели в глаза без плохо скрытой хитрости и недоверия. Украинцу не пришло бы в голову назвать русского «москалём», а нам бы не стукнуло унизить украинца званием «бандеровец». «Кацап», «хохол» – это иногда слышалось, в шутливых разговорах. Вместе воевали, строили, укрепляли Союз, горевали и праздновали. Украинцы женились на русских девушках, а русские парни на украинках. Что нам было делить?
И вдруг – воюем! Пушки грохочут на Украине и реактивные установки, самолёты гудят, бомбят! Люди в ужасе мечутся, стонут и плачут, клянут Россию!
Многие плодородные земли нынче там не трактора бороздят, а танки. Растут же на этих землях вместо хлебов и овощей свалки подбитой фронтовой техники. Кровь льётся в полях, лесных полосах, городах и сёлах. Потомки парубков, с какими я знался, и потомки русских советских ребят убивают друг друга. Уже под Сумами идут бои; может быть, докатятся до Котельвы, когда-то милого мне края. Песен там, наверно, yжe не поют, как раньше пели, и не гуляют парубки и дивчины, полные радости жизни и дум о светлом будущем, но воюют они, работают на войну или скрываются на чужбине да бегают у себя дома от ловцов «пушечного мяса». Живёт новое поколение украинцев в злом и тревожном ожидании наших воинов, измышлениями о которых лживая пропаганда переполняет их страхом и навистью. Больше не хотят знать нас братья, не все, но многие. Злые духи полонили Украину и нацелили на Россию.
Приходят мне на ум стихи поэта Анатолия Брагина:
Ослабь, Россия, наконец,
Свои объятия тугие!
Они – не мы,
Они – другие,
Иных кровей, иных сердец!..
Стихи вырвались из смятенной души поэта, но в отношении украинцев не годятся: мы одних с ними кровей и сердец. Их родственники и наши живут там и здесь. И объятия русских с украинцами всегда были родственными. Эта близость друг к другу когда-то во всём заново подтвердится. А не нациствующие киевляне, харьковчане, одесситы и прочие восточные украинцы, да и немало западных не считают русских чуждым им народом.
Междоусобица нам навязана. Некоторые зовут её катастрофой, но, прежде всего, она сатанинское творение. Не иначе, дьявол подсказал англо-саксонским правителям ужасную затею. Если жe без мистики, то мы знали сокровенную мечту врагов навеки поссорить украинцев с русскими. Они десятилетиями мутили украинский народ: очернением России, западными соблазнами и щедрыми посулами; больших начальников подкупали, звали в услужение себе. Главными предателями Украины, двойным Мазепой стали в последнее историческое время Порошенко с Зеленским. Всё это известно: телевизор смотрим, газеты читаем, радио слушаем, – но про иуду Зеленского мне не терпится выразить собственное мнение.
Видно, что он человек серый, худо образованный, но наделённый вопиющей наглостью, хамством и смекалкой базарного пройдохи. Примерно так, уверен, считают многие, но заморские деятели его нахваливают: каков есть, таким им нужен, – а наши политики не выскажутся о Зеленском откровенно: понятно – дипломатия. Я не дипломат, и, как писатель, могу говорить прямо, пусть резко.
Зеленский – честолюбивый, спесивый замухрышка. Вдруг попал в большую власть, и головёнка его закружилась. Он, очевидно, труслив, а значит, во власти злобен, мстителен, коварен, способен продать кого угодно и кому угодно, себе на пользу. Хозяева-кураторы пусть опасаются Зеленского. С одной стороны он лже-президент, с другой Хлестаков, о котором Гоголь сказал устами Городничего: «Пустой человек, чёрт бы его побрал!.. Ну, что в нём было такого, что можно было принять за важного человека или вельможу? Пусть бы имел он в себе что-нибудь внушающее уважение, а то чёрт знает что: дрянь, сосулька!»
Гробя в войне с нами население своей страны, напрочь сокрушая хозяйство, Зеленский услышал от кураторов, что он великий человек. Актёришка и сам так о себе думал, а теперь небывало приосанился, выпятил грудь и глянул на весь мир свысока. Он оделся как футбольный вратарь и убедил себя, что выглядит как настоящий Верховный главнокомандующий державы, которая не стерпела ига чужеземцев и проливает кровь за свободу. Ожидая скорой победы, герой собственного воображения закрутился в международном танце «Триумф демократии», успевая обнять и расцеловать партнёров обоего пола. А танцуют с ним важные европейцы, галантные кавалеры и ласковые дамы: и немец Мерц, смахивающий на потёртый костыль, и другой немец Шольц, похожий на ливерную колбасу, по мнению одного украинского чиновника, и эстонка Кая, снаружи советская пионервожатая без красного галстука, а внутри матушка-кровопивушка, и немка с жуликовато-зловещей улыбкой: Урсула, увядшая, но ещё шустрая и вполне «к поцелуям зовущая», а такжe другие, не менее интересные. А что это они, как соберутся, так непрерывно обнимаются и целуются? Прям накидываются друг на друга спереди и сзади! Любовных утех им, что ли, не хватает?
Партнёры Зеленского по танцам крикнули: «О'кей!» – и подумали: «Этот наш с потрохами! Он и его кодла изничтожат свою родину! И поделом ей! Иначе опять будет с Россией! А мы, собравши крупный кулак из пятидесяти кулаков помельче, смело сживём русских со свету, издали командуя украинскими боевиками. Украинцев жe прикончат русские. Как поубивают друг друга, всё ихнее будет нашим, и вздохнём свободнее».
Бедные смешные фантазёры! Разве не знали, что нарвутся на единый российский кулак, стоящий их пятидесяти! Не прочли историю сражений русских воинов с любыми врагами нашего Отечества! Теперь, крепко озадаченные, гадают, как бы поизящнее перед окончательной победой России отделаться от Зеленского и изобразить поражение антанты славной викторией! Как «сохранить лицо» придумывают. Да разве сохранишь, если судорогой бессильной злобы перекособочено?
Ведь они думали, что «перестроечная» власть доконала российскую армию, но, замешкавшись на радостях, прозевали её возрождение и усиление. В Кремль пришёл русский патриот, молодой, умный, решительный, работящий, и собрал передовое войско, уверенно бьющее неприятеля. Жаль только до слёз, что неприятелем нашим стали украинцы.
Они смелые воины, такие жe, как русские. В Великую Отечественную это явно проявилось. Но мы их победим, так как очищаем Украину от фашизма, защищаем на ней обиженных русских, православную веру и культуру. Им жe цели обозначили наши враги, а втайне и враги украинцев.
* * *
Молодцы боевые российские ребята! Что тут скажешь? Любуюсь ими и горжусь!
Они напоминают мне красноармейцев Великой Отечественной. «Красноармеец» было звание почётное, а меня, в 1941 году пятилетнего, это слово успокаивало. Я знал, что красноармейцы всех спасут. Старшие так говорили. В то время они взволнованно рассуждали про нападение фашистов. Нашу семью увезли из горящего разбомблённого Наро-Фоминска во Владимир. Там я видел красноармейцев, идущих по улице, обмундированных, вооружённых, а с другими знался в госпитале, в палате у матери. Они нас с сестрёнкой жалели, гладили по голове, чем-то угощали, подкармливали. Сколько уж лет прошло, а иных хорошо помню, и слышу порой голос молодого красноармейца, он остановился на улице возле нас с матерью, я почему-то капризничал:
— Что раскис, малыш? Не горюй! Мы им накостыляем! Всё опять будет хорошо. Прощай, ухожу на фронт!..
Про современных наших ратников я давно собираюсь сказать своё слово. Думал увидеть их ближе, чем в телевизоре, но после некоторых порывов уехать на войну осознал, что староват для такой поездки (через год – 90 лет), а главное, стеснён болячками. Но материал у меня есть, пусть очерк будет не развёрнутый, но важный. Напишу не о подразделении армии, а об одном из ветеранов боевых действий СВО, очень мне близком. Он живёт в том жe подъезде дома, что и я, и когда приезжает на побывку к родителям, то заглядывает к старому другу, которого моложе на сорок пять лет.
Знал я его ещё маленьким, лет шести-семи. Помню, как Алёша Крецул ходил с серьёзным личиком по нашим этажам и призывал жильцов не мусорить в подъезде, не плевать, убирать за своими кошками и собаками. На руку себе он повязал красную повязку. Ребятишки над ним посмеивались, взрослые нередко его шугали – не всем понравится необыкновенно деловой серьёзный ребёнок, иные думают: лучше бы был как все. Лёша не очень обижался и продолжал своё благое дело.
Когда подрос, знаю, он по мере сил противостоял возникавшему в России упадочному веянию: интересу к явлению и людям «нетрадиционной ориентации». Тогда перестройка была. Алексей ходил к зданию областной филармони с плакатом против намеченных в нашем городе выступлений эстрадника Бориса Моисеева. Понятно, что подростка с таким плакатом прогоняла милиция.
Позже он увлёкся историей Великой Отечественной войны, и второй мировой тоже. Читал много, списался по интернету с немцем, старым моряком-подводником, который не злобился на Россию за то, что победила Германию, а уважал её и понимал, что она не могла не победить. Лёша рассказывал мне, как общался с иностранцем, сносно говорившим по-русски, и как настолько расположил его к себе, что старик выслал русскому пареньку на память свою военно-морскую форму.
Взрослел Алексей пытливым, неравнодушным, деятельным и всё больше открывался мне как горячий русский патриот, готовый постоять за Родину, как человек, не смиряющийся с несправедливостью, пошлостью, лукавством, предательством, добрый к людям и животным, особенно к кошкам.
— Были, конечно, у меня и ошибки, – однажды вырвалось у него. – Но вовремя образумился.
«А у кого в молодости, да и после ошибок не было? – подумалось мне. – Важно не то, что они были, а то, что, оставаясь позади, не повторялись». Автор этих строк тоже рос с ошибками, в результате устремился не в кулинарное училище, а в морской флот.
За делами и житейской суетой я надолго потерял Алексея из виду. Прошли годы, и вдруг ко мне явился рослый мужчина в «камуфляже» и обнял меня.
Ба! Алексей Крецул! Статный, свежий, загорелый; черты мужественные и вот – армейская форма!
— Откуда ты взялся? Сто лет не виделись! В армии служишь?
— Не просто служу, а воюю. – Речь по-военному краткая и чёткая. – Был ранен. Сейчас отдыхал дома. Возвращаюсь в часть.
— Ну, садись! Поговорим!
— Мне уже некогда. Машина ждёт у подъезда.
— «Некогда!» Что же в последнюю минуту зашёл?
— Так получилось. Извините. Поговорим в другой раз…
Спустя год мы встретились основательно. Обычно он сперва ласкал моих кошек. Но последний кот Мишка его не дождался, умер; и мы сразу сели друг против друга. Алексей был в будничной одежде и выглядел человеком домашним, далёким от войны, но я ужe видел в нём бойца с фронтовых позиций и забывал, что он на полвека моложе меня.
Конечно, я спрашивал, как он попал на войну и о его ратных делах. Алексей отвечал на каждый вопрос сдержанно и с достоинством. По собственному порыву он в июле 2014 года уехал на Донбасс, в город Антрацит и до начала СВО воевал в ополчении Донецкой республики. Знаком был, хотя не близко, с героями Новороссии: Алексеем Мозговым, «Гиви», «Мотороллой», Захарченко…
Тут я должен остановиться, перевести дух от удивления и почтения. Вполне гражданский молодой человек, лишь только прозвенел колокол беды, оставил работу в юридической организации и ринулся в неведомое! А там он взял оружие и пошёл воевать за правое дело, за русскую честь, за свой народ, униженный на Украине, убиваемый поднявшимся из гроба Бандерой. Тогда было лето 2014 года, а теперь тоже лето, но год 2025. Воюет, значит, Алексей yжe одиннадцать лет! Лучшие годы жизни он провёл в тяжёлых солдатских трудах, неустроенном быте, напряжённом ожидании командирского приказа и очередного боя. Привык к грохоту орудий, шипению снарядов реактивной артиллерии, пулемётной трескотне, смертельному риску. Бывал во многих переделках. Тяжело контужен, ранен. Удостоился пяти боевых наград. Это жe подвижнический путь! Геройская личность!
— Долго ещё будешь воевать? – спросил я. – Тебе с мощным боевым стажем, наверно, легко уйти из армии.
— Не уйду, – ответил он. – Сердце кипит. Много передумал, насмотрелся. Видел детeй, женщин, стариков, убитых нелюдями, сваленных в яму. А тo прямо дома они лежат или в подвале. До конца останусь в СВО. Вернусь со щитом или на щите.
Он продолжал отвечать на мои вопросы:
— Ну, я рядовой. Мои учётные войсковые специальности: сапёр, оператор-наводчик БМП-1, оператор-наводчик БМ-21 «Град», штурмовик. Вы спросили про штурмовые операции и рукопашные схватки. В штурмовых я участвовал тридцать восемь раз, а врукопашную приходилось драться семь раз, у нас такие бои зовутся «траншейными».
Лишнего слова из него не вытянешь, но и то, о чём коротко говорит, ошеломляет. Его справку, например, о штурмовых операциях я представляю себе ясно: солдат с оружием идёт на оборонительные укрепления, а противник, если его видит, лупит по нему из всех стволов. От воображения такой грозной картины мне становилось не по себе. Или взять упоминание о траншейных боях. Там в тесном пространстве сходятся солдаты лицом к лицу, кто стреляет в упор, кто бьёт ножом, прикладом, сапёрной лопаткой, а то ногой и кулаком. Кричат, рычат, сопят. Картина, по-моему, ещё страшнее, чем штурмовая. Одного траншейного боя хватит человеку для потрясения души и нервов.
Глядя на Алексея, я думал ещё о том, что он, должно быть, прирождённый воин рыцарского толка, защитник слабых. Сразу меня удивило, что он отправился воевать, но теперь я понял, что этот поступок для него естественный. Качество бойца в нём крепло подспудно, а когда пробил суровый час, оно ярко проявилось. В армии, в боевом строю он нашёл истинно своё дело жизни, призвание, почувствовал себя значимым гражданином страны.
Между прочим, я поинтересовался:
— Ты один укатил на Донбасс или ещё кто-то с тобой?
— Нет, один. Звал приятелей. Никто не поехал. Я их не ocyждаю.
«Верно, – подумал я. – Осуждать ни к чему. Приятели остались при том, что им нравилось». Кое-кого из них я знаю и не так давно видел одного на улице. Смолоду лицо обрюзгшее, под глазами мешочки, взгляд унылый, постарелый. То ли дело воин Алексей Крецул! И видом и служением Отечеству – молодец! И родители им гордятся, и я, сосед по дому; и не зазорно мне сказать с пафосом: Алексей Тимофеевич и его друзья по СВО относятся к цвету страны, потому что думают о пользе для неё и борются за её честь, за будущее. Сейчас они всё победнее рассеивают нацистский морок на братской Украине, но скоро возьмутся за работу на гражданских поприщах.
Под конец я задал ему такой вопрос:
— Что думаешь делать, когда закончишь воевать?
— Буду ловить врагов. А вообще, хотел бы работать во внешней разведке.
Это хотение вполне в его духе, и он подходит для секретной службы по многим показателям. Подучиться ему – и пожалуйста.
* * *
Зеленский всё гонит и гонит на войну свой народ. Его опытные бойцы во многом перебиты. В ход пошло «пушечное мясо» – не обученные юнцы и женщины, старики и инвалиды. Кажется, танцор добирается до подростков – велит прививать им солдатские навыки. По наущению хозяев искореняет украинский народ.
Жалко ему народ, что ли? Пусть хоть весь падёт смертью храбрых, так он, наверно, думает. Главное, не в него, великого, летят бомбы, снаряды, пули. Не он может остаться без рук, без ног, ослепнуть, оглохнуть, сгореть заживо, разнестись на куски. Конечно, ему страшно, но по-другому. Он знает, что никогда не победит, и давно бы сбежал из Украины, но с одной стороны кураторы не пускают, с другой бандеровцы следят, как бы не сбежал и продолжил бойню, грозятся в случае чего схватить и повесить на Крещатике, на столбе. Вот и приходится бедолаге на людях сохранять величие, выпячивать грудь, командовать, клянчить боеприпасы, плясать и целоваться, а по ночам у себя в бункере плакать и трястись от страха.
Драпануть он всё жe постарается. Верит, что западные кореша учтут его заслуги перед ними и в роковую минуту, когда наша армия приблизится к Киеву, перебросят Вову за кордон. Нам бы успеть изловить его и устроить на временное житьё в комфортабельную клетку. Хорошо бы поймать и шайку Зеленского, чтобы всех их судить судом народов: украинского и русского.
30 июня 2025 г. |
|
