Высокий, худой и сутулый, – он шагал, чуть прихрамывая и опираясь на тяжёлую стальную трость. Возвращался из сельмага, побалтывая старомодной сеткой-авоськой с кирпичиком «бородинского» и сдобной булкой. Фантастических размеров пыльные башмаки, потертые расклешённые джинсы, «пилотка», сооружённая из газеты «Вачский вестник» и, несмотря на июльский зной, шерстяной мешковатый пиджак.

 – Эй, Огурец, – крикнул соседский отпрыск, толстяк Васька Костоусов, – подай волан, дятел!

Мужчина заметил оранжевый волан для бадминтона, застрявший в кустах крыжовника, но прошёл мимо, даже не взглянув на малолетнего хама.

 – Вот козёл, – выругался Васька. – Западло тебе, что ли?

Огурец  дошёл до заросшей крапивой и бурьяном бледно-зелёной лачуги. Толкнув расшатанную, с облупившейся краской калитку, он поднялся на крыльцо. Слева от двери висел ржавый почтовый ящик с выбитой цифрой «36»  – номером дома. Из ящика торчала газета – всё тот же «Вачский вестник». Потянул газету за уголок, вместе с ней вывалился конверт. Он поднял и прочел:

«От кого: Огурцова Дмитрия Валентиновича
 Откуда:  ул. Фестивальная д.6, кв.3
                   г. Москва
Кому: Огурцову Валентину Ивановичу.
            ул. Колхозная д.36, село Яковцево, Вачский район,
            Нижегородская обл.»

Огурцов разорвал конверт и выбросил в проржавевшую до дыр бочку для садового мусора. Вынув из кармана пиджака ключ на капроновом шнурке, он отпер навесной замок и вошёл в сени. В углу стояла алюминиевая фляга с водой, на ручке фляги висел ковш. Напившись, Огурцов вошёл в заднюю комнату. Давно не беленная  русская печь с деревянным приступком.  Пузатый, советский холодильник «ЗИЛ». Обеденный стол, заваленный старыми газетами, консервными банками и пачками из-под сигарет «Прима». Над столом крепилось радио – пластмассовая тарелка чёрного цвета. За печью была электрическая плитка о двух конфорках, чёрная от копоти раковина, рукомойник из нержавейки, под раковиной – тазик с мыльной водой. У окошка стояла кровать с клетчатым шерстяным одеялом и плоской, как блин, подушкой у изголовья. Вдоль стены выстроились стопки книг, едва ли не в человеческий рост.

Хозяин бросил пиджак на приступок и коснулся ладонями печи – поздоровался с домом. Затем вынул из авоськи хлеб, покрутил ручку радио, сел за стол и закурил плоскую «Приму»…

***

Мне было девять, и лето я проводил у бабушки. Дом наш с большим цветущим и плодоносным садом находился на самой окраине посёлка, буквально на отшибе. За забором огорода, «на задах», была крутая отвесная гора с живописным видом на Волгу, заливные луга и многочисленные крохотные озерца. Местные жители, да и приезжие дачники любили там отдыхать. Селяне так и говорили: «пойдём на гору», именно с ударением на «а».  Случалось, что отдыхающие выламывали доски из нашего забора и жгли костры. Наутро дед, матерясь и сыпля страшными проклятиями, приколачивал новые доски. Частенько к нам лазали за огурцами, вишней или яблоками – закусить самогон.

Огурцов был на горе завсегдатаем. Курил, сидя на лавочке, и любовался закатом. Возвращался под хлопки пастушьего кнута, когда пригоняли с лугов колхозное стадо. Хорошо помню, как он, хромая и орудуя могучей тростью, осторожно пробирался по узкой тропинке, густо заросшей травой.

Потом он садился на лавочку под сиренью, аккурат напротив нашего дома. И прикрывая огонёк спички ладонью, прикуривал неизменную «Приму».

Бабушка  сидела на крыльце, дышала воздухом. Огурцов по причине высокомерия или же застенчивости своей, делал вид, что не замечает её. Но когда их взгляды встречались, он кивал и чуть слышно произносил:

 – Добрый вечер, Евдокия Михайловна.

Бабушка неспешно, вразвалочку подходила и садилась рядом. Болтали о всякой ерунде, обсуждали сельские сплетни, вспоминали былое, говорили о погоде…

 – Солнце в тучку село, Евдокия Михайловна, значит, завтра дождь будет, – рассуждал всезнающий Огурцов.

 – Да по телевизору же передавали, – соглашалась бабушка, поправляя деревянный гребешок в седых волосах.

Дедушка мой, по природе угрюмый и необщительный, старался всячески избегать бабушкиного собеседника. Короткий кивок, и дед уже был в огороде, поливал из лейки грядки.

Любил потрепаться с Огурцовым дядя Женя, родной мамин брат, когда приезжал в отпуск. Жил он в Дзержинске и работал главным инженером на заводе «Оргстекло». Тут были разговоры посложнее. В основном они спорили о политике, изредка обсуждали исторические темы. А иногда, расставив на доске фигуры, играли в шахматы...

Вдоволь нагонявшись по посёлку на своей складной «Каме», я поставил велосипед в сарай, запер дверь на амбарный замок и подсел к ним.

 – Предлагаю ничью, – поскреб небритый подбородок дядя Женя, не отрывая взгляда от шахматной доски.

 – Хорошо, – согласился Огурцов, снисходительно улыбнувшись.

Дядя убрал фигуры с доски, перевернул её (получился футляр), ссыпал в него фигуры и закрыл на миниатюрный крючок.

 – Валентин, – сказал он, поднимаясь, –  а может, всё-таки, по пятьдесят? Обмоем ничью, а?

 – Да я бы с радостью, – закурил Огурцов, – нельзя мне. Седьмой год насухо.

 – Ну, тогда будь здоров, – дядя Женя пожал ему ладонь и с напускной строгостью сказал мне:

 – Ваньк, ты долго не засиживайся, завтра вставать рано.

Он объяснил  Огурцову:

 – Да по ягоды завтра собрались. К Сосновке поедем с утра пораньше.

 – Дело хорошее, – стряхнул столбик пепла Огурцов.

 – Завтра рано вставать, поэтому встану послезавтра, да? – захохотал дядя Женя, легонько толкая в плечо Огурцова. Он всегда громче всех смеялся над собственными шутками.   

С шахматами подмышкой дядя бодро зашагал к дому, весело насвистывая.  А Огурцов обратился ко мне:

 – Ну как, разгадал загадку?

 – Это про слово с двумя мягкими знаками? Если честно – нет, – признался я.

 – Ну, голова, – потрепал меня по непослушным, выгоревшим на солнце волосам. – Это ж просто: «Тянь-Шань», к примеру.  Ну или «пьянь», «бультерьер»… Ладно, вот тебе другая загадка. У трёх трактористов был брат Степан, но у Степана братьев не было. Как это могло получиться?

 – Может, они были не родные, ну, сводные? – непролазно тупил я.

 – Не торопись, подумай ещё.

Я заметил в ушах Огурцова желтоватые комочки ваты.

 – Дядя Валь, а у вас вата в ушах застряла.

 – Что-что? А, это? Да это чтоб в автобусе не надуло. А то любят у нас все форточки открывать.  

 – А куда вы ездите?

 – В Вачу, Вань, езжу, по взрослым делам.

На улице смеркалось. Мимо нас то и дело проходила молодежь, выпить на горе перед дискотекой. Огурцов провожал их колючим взглядом.

На крыльце показалась бабушка с целлофановым пакетом в руке. 

 – Иванк, – крикнула она, – ты время видел? А ну-ка, марш ужинать!

 – Иду, ба, – нехотя отозвался я.

Бабушка подошла и протянула  пакет Огурцову.  Тот посмотрел на неё с полным недоумением.

 – Собрала тебе тут немножко. Помидорчиков, зелени, семечек тыквенных, огурчиков...

Огурцов вскочил как ошпаренный и замотал головой.

 – Нет-нет-нет, ну что вы! Не надо! Я это не ем!

Потом на секунду задумался, стянул газетную пилотку, нервно пригладил редкие волосы на плешивой голове и пробормотал:

 – Хотя семечек, пожалуй, возьму.  Пощёлкаю перед сном.

Огурцов  зачерпнул из пакета добрую горсть и высыпал в карман штанов.

 – Спасибо,  – схватив трость, он торопливо зашагал прочь.

 – Вот же дурак ляховский, – вздохнула бабушка глядя ему вслед, и шелестя в руках целлофаном.

 – А почему дурак, ещё и ляховский?  – спросил я. – Он же умный.

 – Умный-то умный, только дурак. В «Ляхово» он лечится, в дурдоме, но домой отпускают, потому что мест там в палатах нету, говорят…Ладно, пошли в дом, не твоего ума это дело...

***

Следующим вечером, когда я помогал деду поливать грядки, заметил на горе Огурцова. Я положил лейку в траву и осторожно пробрался ближе к забору. Держа трость как шпагу, он фехтовал с воображаемым противником. Причем, двигался достаточно бодро, забыв про хромоту.

 – На-сссук! На-сссук! На-сссук! На-сссук! – азартно выкрикивал он, делая выпады.

Дедушка, глядя на это представление, покачал головой и покрутил пальцем у виска.

 – Ну что ты тут не видел, – сказал он мне, выплескивая остатки воды из лейки, – пускай скачет себе, как козёл. Лучше пойдём курам насыплем, всё больше пользы…

 На лавочке, сидя рядом с бабушкой, и закуривая очередную «Приму», Огурцов посетовал:

 ­– А вы знаете, Евдокия Михайловна, семечки ваши оказались пустыми, ну буквально все.

 – Ты погоди, щас передохну немного, ещё вынесу, – ответила она.

 – Да я ведь не об этом, – нервно усмехнулся и передернул костлявыми плечами Огурцов, – странно просто. Хм, забавно даже.

Мимо прошли две девушки с ярким макияжем и два парня в спортивных костюмах, одинаково коротко стриженных. В руке один из них держал сумку, в которой позвякивали бутылки.

 – Будете доски выламывать, я вас подогом отхожу по башкам! – пригрозила палкой бабушка.

 – Не, мы ничё не ломаем, мы культурно сидим, тёть Дусь, – хулигански улыбнулся конопатый, с сумкой в руке. 

 – Ну смотрите у меня!

 Я отрезал хрустящую горбушку ржаного хлеба, сбрызнул подсолнечным маслом, посыпал солью и с этим лакомством  выбежал на улицу.

Увидев меня, Огурцов будто-бы оживился, повеселел и поманил рукой.

Жуя горбушку, я подошёл.

 – Ну как дела пионер? Привет, – он протянул руку с желтоватыми от табака ногтями.

 – Здравствуйте, дядя Валя, – пожал ладонь я.

 – Разгадал загадку?

 – Неа, – помотал головой я и хрустнул горбушкой. – Это про трактористов?

 – Ну да.

 – Сдаюсь, дядь Валь. Не знаю я.

Откровенно говоря, загадки его у меня уже сидели в печёнке.

 – Ты хоть думал? – не унимался он.

 – Да, и долго думал, но ничего не придумал.

 – А тут на сообразительность. У Степана не было брата, потому что один из трактористов была женщина. Вот так...

 – Я бы не за что не догадался, – сказал я, прикончив нехитрый бутерброд.

Почувствовав мой сарказм, Огурцов как-то сразу поник. Угрюмо попрощавшись, он засобирался домой.

Довольно быстро стемнело. Пройдя по нашей улице, Огурцов закурил и свернул на центральную улицу Колхозную, с худо-бедно заасфальтированной дорогой. В домах по правую и левую сторону зажигались окна, будто бы освещая Огурцову путь. Впереди была центральная площадь. В клубе гремела музыка, раздавался смех, ревели моторы мотоциклов. Не дойдя до площади какие-то метры, Огурцова окликнули из тёмного проулка:

 – Эй, мужик, подойди-ка на минутку. Да подойди ты, не ссы, не обидим.

Из мрака зловеще выплыли четыре тени. Одна из них зажгла фонарик и направила в лицо Огурцову, на мгновение ослепив.

 – Казбек, убери, на хрен, свою иллюминацию, – пробасил высокий, широкий в плечах молодой человек в распахнутой клетчатой рубашке.

Огурцов осторожно отступил назад. С огоньками сигарет в зубах, парни приблизились. Огурцов рассмотрел остальных. Коротко стриженые, в спортивных костюмах и майках-борцовках, бандитского вида, и настроенные явно недружелюбно. Это были не местные. Возможно, из соседнего посёлка Арефино. У них с «яковцевскими» были давние контры. Огурцов заметил два мотоцикла в кустах:  «Иж Юпитер-5» и «Восход 3М». Наверняка «арефинские» караулили кого-нибудь из местных после дискотеки, чтобы набить морду.

 – Слышь, дядя, у тебя сигареты есть? – спросил парень в рубашке. Огурцов догадался, что он был у них за старшего.

В следующую секунду произошло вот что. Оскалив зубы и первобытно рыкнув, Огурцов ловко отпрыгнул назад и вытянул перед собой трость. Другую руку, согнутую в локте, он поднял над головой, как гардемарин.

– А ну, сучата, подходи по одному! – прокричал он голосом Боярского.

«Арефинские» не сдвинулись с места, а громко заржали, кашляя и сплёвывая под ноги.

– Вали отсюда, придурок, – едва отдышавшись, проговорил главарь. – Иди там, таблеток прими, что ли.

Огурцов попятился, но трости не опускал. Лишь отойдя на безопасное расстояние, он опустил свое оружие и неспешно зашагал к дому.

Сполоснув руки и поплескав на лицо холодной водой, Огурцов переоделся в домашнее трико и растянутую майку с надпись BOSS. Включил радио, достал из пузатого «ЗИЛа» сковороду с гречкой и открытую банку тушёнки. Разогрел электроплитку и вывалил в гречу остатки тушёнки, каша аппетитно зашкворчала. Перемешал и накрыл крышкой. По радио передавали вечерние новости. Поужинав, он отправил сковородку в мойку, достал сигареты, закурил. Покурив, прошёл в комнату, не глядя выудил первую попавшуюся книгу из стопки, прилёг на кровать и углубился в чтение.

«Я переживал ядро моего Я вне предстоящего мне объективного мира. Лишь на периферии я соприкасался с этим миром. Неукоренённость в мире, который впоследствии, в результате философской мысли, я назвал объективированным, есть глубочайшая основа моего мироощущения. С детства я жил в мире, непохожим на окружающий, и я лишь притворялся, что участвую в жизни этого окружающего мира. Я защищался от мира, охраняя свою свободу. Я – выразитель восстания личности против рода. И потому мне чуждо стремление к величию и славе, к силе и победе. С детства я много читал романов и драм, меньше стихов, и это лишь укрепило моё чувство пребывания в своём особом мире. Герои великих литературных произведений казались мне более реальными, чем окружающие люди… ».

Огурцов прервался, глянул на обложку: «Н.А Бердяев «Самопознание»». Вернул книгу на место. Приподнялся на локте, опустил руку под кровать и нащупал старенький фотоальбом с потёртой бледно-зелёной обложкой. Фотографии были чёрно-белые, аккуратно вставленные в фигурно вырезанные уголки, каждая страница альбома была бережно обклеена прозрачной слюдой. Вот общая фотография выпускников Физмата, а следом фото, где он уже аспирант, читает лекцию, важно стоя за кафедрой. В то время Огурцов носил смешные тонкие усики. Ему казалось, с ними он выглядит солиднее. Свадебное фото. У жены Ирины виден животик, она была в положении.  А вот и семейная фотография. Здесь Димке года четыре, он сидит у мамы на ручках и держится пухлыми пальчиками за массивные папины «командирские» часы. Ирина в купальнике, в обнимку с подружками, на отдыхе в Пятигорске. Димка со связанными через шею боксёрскими перчатками, сразу после областных соревнований, он взял тогда бронзу и очень расстроился, был уверен, что получит золотую медаль. Далее – фотографии, снятые на «Полароид». Моментальные снимки, которые проявлялись за пару минут. Кассеты были рассчитаны на десять фотографий и крайне дорого стоили. Их даже дарили на Дни рождения или Новый год… Последняя фотография супруги. В чёрном вечернем платье, за праздничным столом, на заднем фоне блестит гирляндами и мишурой наряженная ёлка. Ирина выглядит уставшей и осунувшейся. У нее впалые щёки и синяки под глазами. Болезненный вид не скрыть никакой косметикой. Рак желудка четвёртой стадии. Огурцов никогда не забудет, как поднимал с пола её окоченевшее тело… Он расплакался, поцеловал фотографию.

В сенях что-то хлопнуло и разбилось. Огурцов вздрогнул, отложил альбом, осторожно поднялся с кровати. Взял приставленную в угол трость, зажёг в сенях свет и приоткрыл дверь. Шагнув внутрь, он увидел осколки стекла на полу, выбитое окошко, зияющее чернотой, обломок кирпича на старом комоде...

***

Потом Огурцов внезапно исчез. Прошло дней пять, он не появлялся. Я несколько раз проезжал на велосипеде мимо его дома, но постучать в дверь не решался. Пролетело ещё дня три, он так и не приходил на гору и не дымил «Примой» на нашей лавочке под сиренью.

– Бабуль, может, ему плохо, он лежит там у себя дома совсем один, а помочь ему некому, – волновался я.

Бабушка лишь отмахнулась:

– Да что ему будет, здоров, как бык. Хм, помочь ему некому. А нечего было сына своего взашей гнать, когда он его к себе в Москву хотел забрать, ухаживать за ним хотел. На всю деревню ведь орал, всех перепугал, дурак ляховский.

 – Баб, а расскажи про это, а?

Бабушка подцепила ухватом чугунок из печи, она варила щи, и вытерла руки о передник.

 – Да что тут рассказывать-то, – она села за стол, налила в чашку крутой заварки, открыла краник на поспевшем электросамоваре, положила в рот карамельку. – Сын у него Митька, в Москве сейчас живёт. Видать, шишка какая-та там он. Что-то со строительством связано, точно не знаю. Так вот, когда Огурцов после смерти жены помешался, он продал свою долю от квартиры, а жили они в Мурманске, и купил вот эту хибару у нас в Яковцеве. Стал жить бобылём, и еще больше одурел. Вбил себе в башку, что, мол, это Митька подсыпал матери в еду яд, и она от этого яда и померла. Митька к нему раньше частенько ездил. То продукты там привезёт, то одежёнку какую, да только тот всё выбрасывал, и блажил, что он и его отравить приехал…  У Митьки, в конце концов, терпение-то лопнуло, и ездить он совсем перестал. Вот такие дела, Ванюш. Несчастный он человек. О, Господи, святые заступники, – тяжело вздохнула бабушка, поднялась из-за стола и сполоснула чашку.

***

Приближался конец августа, заканчивались каникулы. На днях должны были приехать родители и увезти меня в город. Я догуливал последние беззаботные денёчки. К дому Огурцова я ездил каждый день, и не по разу. Прислонял велосипед к забору, открывал калитку и вновь видел на входной двери  амбарный замок. Удивительно, но, кроме меня, до Огурцова никому не было дела. Даже родным односельчанам, с которыми он прожил бок о бок больше половину жизни. Пропал человек, да и Бог с ним. Правда, говорили, что приходил участковый Захаров, он обошел территорию, даже нюхал сквозь дверную щель, нет ли трупного запаха. Потом сказал, что не имеет права срывать замок без заявления родственников, прыгнул в «бобик» и укатил по своим делам. Дед немного успокоил меня, предположив, что у Огурцова случилось обострение, и его закрыли в психбольнице. «Пусть так, – думал я,– главное – был бы жив».

К несчастью, дедушка  ошибся. Огурцова не было в больнице, и его не забрал в столицу единственный сын Дмитрий, он просто исчез, пропал без вести, растворился… Казалось, никто даже не заметил. Я тоже не замечу, как беспощадно быстро вместе с этим странным, умным, но бесконечно одиноким человеком растворится и моё детство. 

Комментариев:

Вверх

Вверх