Худшие из врагов и опаснейшие – те, которые воруют у нас самое дорогое: наше время... В прошлом «вирусном» времени судьба дала возможность (в качестве члена жюри литературной части конкурса-фестиваля «Золотой Витязь» и конкурса «Просвещение через книгу» Издательского совета Русской Православной Церкви) мне, автору этих строк выступить в Москве в зале «Библио-глобуса» в книжном магазине на Лубянке и представить читателю свои книги*. Этот магазин – книжный город, оборудованный по последнему слову техники с видео и жидкокристаллическими дисплеями, с бегущими строками и с фейерверками и целыми каскадами и огней, и звуков – восхищает чудесами голографических эффектов, заряжает энергией и оптимизмом… И всё же оставляет некоторые недоумения...

Дело даже не столько в многополярности грандиозно представленных возможностей (о «вкусах», да, пожалуй, и о вкусовщине, тоже не спорят), но столь широко представленная там книжная продукция, рассчитанная на всеядного читателя, потрясает, обезоруживает настолько, что человек даже и со сложившимся мировоззрением с трудом не потеряется и не утонет в этом «плюралистическом» море-океане. И это обилие напоказ, как мне видится, неблаготворно. Подобие возможностей Интернета (только в бумаге), хорошо ли это? «Всё позволено, но не всё полезно», как известно и «всё позволительно, но ничто не должно обладать мною», по посланию апостола Павла… В связи с этим некоторые размышления овладели мной надолго.

…Вопросы моих читателей-слушателей были самыми неожиданными. В первую очередь среди всех «книжных платформ» нашей страны и зарубежья был удивлён я обилием так называемой женской прозы. До выступления-встречи с читателем долго и с интересом бродил по этажам этой книжной страны, в которой легко заблудиться. Книжный «библиоманеж» рад всем и всякому. Отделы и разделы радуют удобством, ошарашивают горизонтами представленных фолиантов, настраивают звучанием тихой умиротворяющей музыки: кажется, вроде бы всё для читателя… И тут (прямо беда): глаз выхватывает такие названия книг (то кощунственные, то – тавтологию, то просто неграмотно составленные, нечитаемые). А тут завели вдруг «пластинку»-рекламу, да так навязчиво и беспощадно для слуха, и этак на час-полтора по всем громкоговорителям сего города-«букиниста» (и терзали слух, и долбили всё про одно и всё про то же): «…В зале номер восемь продаём новый роман Дины Рубиной «Маньяк Гуревич». Спешите купить. Без скидок…» И я внутренне ужаснулся: что же с нами происходит, и не только в этом всеконфессиональном, построенном по масонскому образчику «храме» книги», а и вообще… Ведь это чертовщина какая-то, эта «всеядность» наша, навязанная нам. Этот «плюрализм», вживлённый как инородное тело русскому самосознанию, поразивший нас как инфекция, едва ли не хуже всё того же «омикрона». (И сам термин – позорное явление из группового свингерского «образа жизни»). Знал ли о том так старательно педалировавший сиё спецсловцо, запустивший его в политику недалёкий «Генеральный» секретарь, урождённый в селе Привольное? Нет, пожалуй… И вот эта плюралистическая зараза, словно червоточина в красном яблоке, открылась, ядовитыми заметными пятнами сплошь пошла, просквозила литературу нынешнюю, безжалостно подточила и побила её явно не русским (но русскоязычным) вторжением всякого рода «маньяков» Гуревичей, «казусов» Кукотских, «канареек» Жёлтовых – всех «романистов» этого племени, и женского пола в особенности, вроде примитивного навета некоей Зулейхи, – и необъяснимая ненависть именно к русскому слову, такая явная, несомненная. И именно к слову нравственному, непримиримая.

Ещё и прежде, до нынешнего посещения книжного Глобуса, я, член жюри нескольких литературных конкурсов, удивлялся тому, сколько приходит в жюри книг – или безнравственных, или толка «плюралистического». И вот я вдруг увидел воочию сей дорогой мне «Библио-Глобус», бывший «Книжный мир» и такой узнаваемый с детских лет магазин номер 120, от времён советских, – увидел его настолько толерантным, – едва ли не ветхозаветным Содомом. Боже правый, вот так «супербренд»! И «Камасутра» и «кама с вечера». И Толстые Татьяны, и всё та же Донцова. И – вот беда: некому вовсе подсказать и посоветовать читателю-любителю от чего ему беречься среди всего чтива, и особенно опять же «дамского», – что же, наконец, читать-то нашему народу (а что не читать никогда и ни в коем случае, чтобы не навредить душе, не отравиться).

Даже – напротив, в магазине этом, и теперь всё ещё одном из лучших в Европе и в самом центре Европы, в Москве расположенном – не выводят нас к хорошей книге, ни к классической, ни к технической, а запутывают вовсе и как-то картинно рекламно-проплаченно морочат. «В поле бес нас водит, видно, и кружит по сторонам»... Да, что и говорить, возможности теперь самые широкие, но и заблудиться стало проще, пуще прежнего, шалея не только среди книг теперь уже, а и среди видео-тех-спец… эффектов… Ещё вернее заблудиться стало, чем в лесу. Да ещё если доверишься рупору администрации, то наверняка попадёшь прямо в лапы маньяку (или маньячке Гуревич), отчего – спаси и сохрани, Господи. И вот вопрос: куда приведёт избранная тропа читателя, кого выберет он, Ивана Шмелёва или выбредет сам на встречу с книгами Василия Килякова, начало которой уже транслируют экраны на всех этажах книжного магазина. И что выбрать, раздумчивые стихи и прозу или придурь некой капризной бабёнки с больным и рассеянным воображением, – и это тоже большой вопрос. Ведь читатель сегодня неискушённый, как ребёнок, доверчив… И на картинках даже, особенно молодой, не отличает Петра Первого от Александра Третьего – так «образован».

В 2020 году «авторше» неких канареек и маньяков вручили премию… Ивана Александровича Гончарова. Премия от имени автора «Фрегата «Паллада»», знаменитого автора романа «Обломов» и др. И вот – где Гончаров, великий художник с его сердечностью, цензор, и – где пресловутая «Дина»**?.. И что тут, «откат», перекос? Денежные ли, тайные ли сговоры? И почему администрация чиновничья г. Ульяновска решает судьбы литпремий – а, значит, и координат литературы, и тут тоже загадка непростая, требующая решения самого серьёзного. Не всё на поверхности лежит даже для читателя вдумчивого, искушённого. Не всё отчётливо и ясно, а если читатель просто «малого роста» и небольшого ума, тогда как? Отдать его на съедение улицко-рубиным-толстым-татьянам? Тоже жаль, честное слово. Любого человека. Ведь сказано Л. Толстым примерно так, что если человек зол и дурён, то это зачастую от неведения, от небольшого ума. И спросить тогда у жюри этой самой литературной «премии им. Гончарова» – у жюри поинтересоваться, в которое вошли отчего-то и по большей части (повторяю) не только литераторы и даже и не критики вовсе, а именно чиновники: сами-то вы читали это «нечто», «от Дины» некой, «Зарубленной», – а если нет, то что же вы всё премируете тогда, от имени кого и по указанию какой клаки? Фамилия русского классика-реалиста «натуральной школы» какое отношение имеет к мазне палестинской блогерши? Русскую премию не то что нерусской даже дали, а – за отъявленно русофобские «произведения», это как, одобрил бы такое решение чиновничье великий писатель из Симбирска, консерватор русский, который так болел душой за Россию, что в тоску впадал? Ведь сама идея премии восстаёт на явленный таким награждением смысл, или и это не понятно… Премию, заведомо задуманную как традиционную, – дать опусу, направленному обдуманно и ядовито – именно-таки облыжно против традиций. Даже против той самой стихии русского языка, которую и воплощал писатель Гончаров всей сутью своей. Вы уверены, что именно такая «литература» продолжает движение по вехам писателя Гончарова? Нечто подобное мы уже переживали с некой «писательницей» – той же Д.Д. Все прилавки и лотки были завалены (одно время) её книжатами, а чуть позже – тем же – все помойки (одноразовыми её «романами») так напоминающими и прочие изделия одноразовые, как то: шприцы, перчатки, тапочки и другие¹ .

И вот тогда, когда я рассматривал изделия наших писательниц в виде книг, вспомнил тотчас и давние, времён учёбы в Литинституте, свои критические статьи. И в связи с вопросами читателей о новой «женской прозе» на «презентации» – набрёл неожиданно на давнюю забытую курсовую работу по яркой представительнице – даме, приятной во всех отношениях, – некой М. Палей. Работа моя на кафедре критики была высоко оценена в далеком 1992-м, – но и тогда уже, и даже тогда – особенно – насаждалась усердно подобная некой премиальной «прозе» упомянутой Д.Р., покорившей жюри в Ульяновске с постоянного места жительства – аж из самого Израиля, – и кухонная «дамская» беллетристика. Всё та же и такая же «продукция» с давних девяностых навязывалась и вводилась вовсе не бессмысленно, а целенаправленно (даже в школьные олимпиады). Насаждается, как видим, и теперь. Путями самых нелицеприятных размышлений и компиляций, записанных наскоро этими «райтерами в юбках» (как сами они называют свои одноразовые «нетленки» – сфабрикованные в «тексты»), ведётся и внедряется с давних времён настырно, с настойчивостью и напором, достойным лучшего применения. И, имея ввиду молодёжь и влияя на умы неокрепшие, в том числе и через «всесоюзные диктанты», «тотальные», как они опять-таки сами их называли, – эти некие силы от кукловодов в либеральном чиновничестве и ныне не иссякли, и влияние их со знаком минус трудно переоценить.

Каждый новый писатель, тем паче по произведению которого пишется диктант, официально тотальный – (на деле тоталитарный, принудительный) – конечно, рекламируется так, что только держись. Даже и просто самим фактом писания диктанта по его опусу. (Ведь и впрямь: автор выбирается заведомо авторитетными чиновниками и одобрен от самого Минкульта и именно для молодёжи. Для ребят и девочек, пусть наивных и легковерных, но прежде всего именно для молодёжи, или не так?). В 2013 году диктант писала наша молодёжь вот по той же Д.Р., будущему лауреату многих, в том числе и Гончаровской премии. Каким же образом её писания были уже тогда «созвучны» Гончарову? Чтобы не тратить времени, определимся по названиям глав тотального диктанта названного года. Часть 1-я: «Евангелие от Интернета», 319 слов. Часть 2-я: «Опасность райских кущей» 303 слова… Среди продиктованного – самая нелепая неблагозвучная публицистика и настоящие «перлы» (внимай и запоминай, страна-Россия), такие, например, оцените: «...наглядный факт современности: Интернет, который немыслимо расширил возможности простого человека для высказывания и действия, лежит в основе нынешнего «восстания масс». Это явление, возникшее ещё в первой половине двадцатого века, вызванное вульгаризацией культуры – материальной и духовной, породило и коммунизм, и нацизм». (И тут необходимо заметить выпад против «коммунизма» именно в этом «таком» контексте – ничто иное, как выпад против СССР, точнее, против самой основы бывшего Союза. Тотчас читается ненависть ко всему советскому подданной страны, созданной непосредственно Сталиным, но за что? И после этого нас ранит: сносы памятников, бендеровщина…). И чиновники «при исполнении» одобряют такой «диктант» а-ля «Тоталь», это ли не диверсия. А по вульгарным измышлениям Д.Р. – кто давал «добро» писать всем миром «тексты» в угоду глобалистам? И, наконец, 3-я часть, что имеет название: «Зло во благо или благо во зло», ничто не напоминает? И оканчивается сия часть диктанта так: «…И существует ли он, этот родник, или каждое следующее поколение, снявшее очередной покров с великой тайны, способно лишь замутить чистые воды бытия, подаренного нам непознаваемым гением Вселенной?» – 317 слов. Какого «непознаваемого гения Вселенной» имет в виду Д.Р. – в общем-то понятно. Во всяком случае точно уж не Господа Бога нашего, в нашем православном понимании.

Текст в примерах-названиях, по мысли несравненной авторши, «члена Союза писателей Узбекской ССР», постоянно проживающей в Израиле, сравнивается через несравнимые величины именно оправдывая нацизм… самим существованием «коммунизма». Мысль знакомая, мы слышали это не раз: вот-де «русский фашизм страшнее немецкого»… Кроме того она явно и наотмашь пытается расправиться с православием. Разве не ясно и не тотчас читается это в названиях разделов «диктанта»? Про Евангелие якобы, про кущи Рая, про относительность добра и зла? И чиновники от культуры одобряют такой диктант. Они и не подозревают, как видно, что если сосуд не наполнить амброзией, он наполнится… непотребством. Если молодого человека не привести в храм православный, он уйдёт-поди к «богине Кали», в секту сатаны или к свидетелям Иеговы. А кто у нас из чиновников высоких у культуры понёс ответственность за одобрение подобных «диктантов» в тотально-тоталитарном их виде и тотального содержания? Или у нас в России нет и не было никогда достойных и даже великих писателей? Ответ: никто за такие диктанты и высочайшее их дозволение не ответил головой.

 
…«Всесоюзные диктанты»*** по быковым, глуховским и прочим весьма странным «деятелям» писали всей страной. И это на родине Пушкина, Толстого Льва, Достоевского, Лермонтова и Есенина, В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева, Ф. Абрамова… – это что, уж не сумасшествие ли? Пришлось упомянуть на выступлении перед аудиторией «Библио-Глобуса» и об этом тоже. В самом конце моего выступления один из читателей вернул меня к нашим «дамам»-писательницам, задал вопрос: «Что вы думаете о недавней публикации «поэтессы» Маши Малиновской с многотысячной долларовой премией либерального толка, выделенной ей недавно?» (А заодно, как пример, неслучайного попадания в прессу подобного чтива и самой примитивной пошлости, даже матерщины – вообще). Пошлость, какая разница, от – Линор Горалик ли, от Маши ли Малиновской она, от любых других поэтесс и писательниц (которых поддержала, подумать только, даже и «Учительская газета»!) – это пошлость в кубе, в квадрате. Потому что мат от женщины, как и сигарета в её губах, и стакан водки в её руках, особенно неприличен. А вот газета, та, что выходит «в свет» для учителей и при том рассевает и умножает вульгарность и дурной нрав вместо того, чтобы «сеять доброе, разумное, вечное», – вот это настоящая беда. И опять-таки: а где чиновники от культуры, где эти «церберы» нравственности?

…«Россия в последнем докате» – сказал Солженицын, а проще: «докатились», «до ручки достукались»! (Не желая произносить вслух ещё и иные-прочие фамилии подобного рода «писательниц и поэтесс», – всё же решусь показать свои размышления об этом предмете. Скорее даже – о явном недуге: насаждаемой псевдолитературе. Надеюсь, что смогу обобщить и показать нечто типическое, а если повезёт, то даже в «женском мировосприятии» нечто поправить и утвердить, не сочтите наивным.

Евангелие, Книга Книг – рекомендует настоятельно женщинам прислушиваться к голосу мужчин, «мужей разумных», вот и пословица (не в обиду будь сказано) говорит о том же: пяти разумным и пяти «женам неразумным», скудельный огонь не сохранившим в сосудах, уснувшим («волос длинён, ум – короток») и задремавшим – что делать? Нет сомнений, что в притче этой речь идёт не только о «светильниках» и масле лампадном в натуральном их значении. То же касается, несомненно, и мужчин, а именно – сбережение огня. Но женщин (и притча выделяет это) – особенно касается.

…Один значительный писатель, которого уже и при жизни признали гением, опасался излишней плодовитости, а тем более – значительного успеха у толпы. Он прямо записал в «Дневниках», что его чрезвычайно тревожит успех очередного (собственного) романа: уж слишком радушно приняли это произведение люди: «Слишком велик успех, чем я так мог угодить всем и сразу, уж не написал ли я какой гадости...». Эта мысль (Л.Н. Толстого) так по-человечески понятна особенно сегодня, когда «реперные точки» и в литературе, и на сцене, в кино… едва ли не всех опор и столпов – потеряны. В большинстве своём читатель теперь – не тот, который был при СССР. Имя нынешнего замороченного читателя нарицательное и весьма усреднённое. И впрямь, многие ли из нынешнего читательского состава начитали классикой хорошийлитературный вкус. Немногие, конечно, ведь нынешний Минкульт оттеснён «на панель» по замыслу продуманному. Помыслить только: культура принудительно переведена на самоокупаемость, а учителя? Приравнены к «обслуживающему персоналу, оказывающему услуги населению в рамках своей профессии»! Опять-таки ничего не напоминает? А если добавить сюда антикультурную «подвижку на панель» от высоких чиновников, которые и ныне на плаву? Что ж удивляться, что и вкус «не привит», понятно: и тому можно назвать всякие объективные причины, и их много, но стóит ли? Не всякий отличит перл от подделки; эта радость принятой и радужно играющей всеми гранями подделки-стекляшки вместо подлинной драгоценности – тоже объяснима. Всё меньше ценителей и профессионалов. И всё же не может не тревожить всеядность нынешней читательской толпы.

В СССР при «руководящей и направляющей» субъективной силе не бросали читателя на произвол, как брошен он оказался теперь. Много книг издавалось вне всякой выгоды, по дотации – исключительно явлена была забота о душе каждого (как теперь пытаются представить нам) человека-«винтика». Качество и дешевизна хлеба и книги обеспечивались самой Конституцией СССР (не на словах, а на деле). И как странно, что с 90-х люди, пришедшие руководить культурой, сам министр культуры, в том числе, провозглашают вдруг целью своей деятельности: «отодвинуть русскую культуру на панель» и при том остаются всё же при должности… Впрочем, когда понимаешь, что всё сказанное не случайно, то и удивляться перестаёшь. Случайности выстраиваются в закономерность, в систему.

Итак, по сути: комментируя свою курсовую работу о «женской прозе» от 1992 года, помню, записал я нечто и вложил в папку зачтённой мне работы о модной тогда писательнице с фамилией, похожей на псевдоним: М. Палей. Да ещё и предвидя уже в то время заранее, что вернусь к ней когда-то, – так и помечено было мной в 2003 году нечто небезынтересное, поставил метку: «Палей смыло словно полой волной, зато явилась, как из табакерки, некая Донцова». (О них и далее, как о типичном в нынешней беллетристике, и пойдёт речь). Цитирую вложенные ответы по интервью из «Ридерс Дайджест» от сентября 2003 года: автор статьи некто Алексей Михеев, «Безумная оптимистка Дарья Донцова». И далее: «Дарья Донцова: я нежно люблю криминальный жанр...», стр. 37. (Напомню: Дарья Аркадьевна (Донцова) – в девичестве Васильева. Отец её малоизвестный писатель Аркадий Николаевич Васильев. Мать – режиссёр Москонцерта Тамара Степановна Новицкая. Дама наша знакомая, Дарья – пишущая, страстно до болезненности, «писучая», по её же версии, заболевшая раком, начала вдруг строчить, чтобы не грустить в больнице «иронические детективы» про неких «красоток», про любовь и ненависть. Цельные и крупные натуры в таких случаях обращаются к Богу и молитве, Д.Д. «пробило» на иронический детектив, что, в общем-то, тоже понятно, «каждому своё». Далее обратимся к упомянутой писательнице как к явлению типическому для времени «перестройки», она из семьи «интеллигентной» (…казалось бы!). И, однако, как серó, хоть и не в «Пятьдесят оттенков серого», но близко по несуразице, беспомощности и творческой несостоятельности – к явной хвори, и, быть может, по ущербу душе читателя – ещё даже и хуже порнографического стенографического упомянутого «рóмана», тоже, кстати, женского сочинения.

«Безумным» принято называть тех, у кого нет ума, то есть сумасшедших. Но в данном контексте хоть и подразумевается некая гипербола, самоопределение, именно это авторское признание собственного безумия Донцовой – выглядит весьма точным, бесспорным. Мало того, оно повторяется на всякой обложке очередного «бестселлера» эпатажной оптимистки-миллионерши, так что, хочешь не хочешь, а безумие автора приходится принимать как данность. Описание плодовитости и успеха Д.Д., отрывки из её романов напиханы везде, где только возможно (и даже невозможно) – от толстых рекламных журналов до мелкоформатных пузатых опусов-«дайджестов», цветастых, на мелованной бумаге, где глянцевое исполнение восстаёт на бессодержательное чтиво (по которому и цитирую). Книгами-безделицами забиты и теперь лотки при вокзалах, магазины и, конечно, контейнеры с мусором. Главным достоинством – судя и по её интервью, и по романам, – она считает некое странное качество писателя, по которому не отличишь с первого взгляда графомана от гения. И в этом навыке ей не откажешь, речь идёт о «писучести», проще говоря – о производительности писателя. Вот что думает о «писучести» сама безумная оптимистка – главное действующее лицо Дарёхи Аркадьевны, от имени автора, конечно же, говорящая: «Раз в неделю (в неделю! – В.К.) (писать роман) – боюсь, что не смогу. Хотя сейчас в издательстве лежит десять (десять! – В.К.) готовых книг. А популярность... Недавно я участвовала в церемонии вручения премии телеканала «Муз TV», и в «Олимпийском» нам отвели место на подиуме, приподнятом над залом. Когда туда заходили «звёзды», зал начинал кричать: «А-а-а-а!..» В какой-то момент мы поднялись на подиум с моей дочкой, и я услышала дикий вопль: просто рушится потолок. Я подумала – Киркоров, а Маша говорит: «Мама, ты послушай, они все кричат – Донцова!» Это был какой-то ужас: я не предполагала, что их столько и что они все меня знают».

Алексей Михеев: «Но ведь ваших читателей значительно больше». Донцова: «Да, на сегодняшний день стартовый тираж моих книг 450 тысяч экземпляров. Но увидеть 25 тысяч поклонников сразу – это был для меня культурный шок».

«Культурный шок» – весьма точное определение Донцовой, может быть, более точное, чем признание в собственном «безумии». Читая подобные признания, поражаешься: а не сошли ли с ума и читатели-любители «Грушеньки» (по-донцовски). Приём её прост и зауряден: она намеренно берёт самые непотребные, неудобоваримые названия для своих писаний, опусы свои определяет (повторяю) как «иронический детектив». Уже не первая, быть может, третья или четвёртая тень Иоанны Хмелевской. Но – одно дело Польша или Чехия, другое дело – Россия. Гашек и «Бравый Швейк» тоже не на пустом месте взялись. Там, в этой полу-Европе, была некая традиция «хохмы», шутейного восприятия смерти, гибели, а у нас? Нам сиё несвойственно, несродственно. Некого здесь, у нас, и поставить рядом, не прижились эти иронисты и «смехачи»-детективщики в русской литературе, и всё же напористо вживляют нам всё тех же вместо Ильфа и Петрова (да ладно бы только их, а ведь и того же В. Войновича, подражателя «Швейка» – того же его «Чонкина» – где «самобичевание» да самораздевание – едва ли не на всякой и каждой странице), – вот и этих теперь, «озарённых» трагедией неизлечимых болезней бабёх. Все они настолько чужеродны доверительной, исповедальной исконной русской прозе, традиционной, эти домохозяйки и культуртрегеры в юбках, что просто поражают навязчивостью. Ладно бы только они, вот эти, названные, но ведь и другие женщины туда же, и имя им – легион. И вот что более всего поражает: она, эта иронистка-«детективщица», Д.Д. эта самая, оказывается, с самого детства знакома с традициями русской прозы, воспитывалась, да и сегодня живёт не где-нибудь, а в писательском посёлке Переделкино; там же прошли её юность и детство. И даже больше: она занималась в кружке Корнея Ивановича Чуковского (Корнейчука), выпускала газету, журнал, всё время что-то писала. Из того же интервью: «А рядом была дача Валентина Петровича Катаева» (вспоминаем и Ильфа и Петрова). И с Катаевым, автором «Святого колодца» и «Травы забвения», она тоже была дружна. То есть – традиция, что называется, «восемь футов под килем». А ведь Чуковский с таким трепетом относился к слову, что даже и канцеляризмов не терпел, даже в том случае, когда они были просто необходимы. Ну, а В. Катаев – тут прямо восходишь от «Святого колодца» с описанием «дружбы» Катаева и привязанности его – даже к самому Ивану Алексеевичу Бунину...

Лучше б не знать этих откровений Донцовой, честное слово. Ну, запуталась дамочка, строчит нечто от непросвещённости, от недостатка образования, – так и подумалось сначала… Тогда полушутя и с прохладцей можно было бы отнестись и к новым её (их далеко за 50 уже) опусам. Пройти бы мимо имён этих «дам, приятных во всех отношениях», насаждения книжонок от какой-нибудь Груни-Аграфены-Агриппины, «как картошки при Петре», – пóходя, мимо, если бы не раздражала бы, не расстраивала бы пошлость вопиющая.

Вот очередной афиши анонс, забивший пространство метрополитена с середины марта 2007 года, и каждый волей-неволей любовался на него едва ли не год в московском метро: ««Лягушка Баскервилей» и другие новые романы Д. Донцовой». И я еду, смотрю (принуждён смотреть, разве отвернуться и зажмуриться), добираясь на метро до редакции – на эту несказанную чепуху, сущую чернуху, повергающую в уныние, едва ли не в отчаяние, но допущенную градоначальниками (и полагаю не в одной только Москве). Невольно думается с содроганием: ужели и впрямь кончена наша словесность, раз никто не различает этот пасквиль от собственно книги! Выглядит афиша так: багрово-красный, под драпировки старых кукольных театров плакат, очень молодящаяся хитрая старушка, сходная обликом с самой Донцовой, выглядывает из-за двери, явно не без умысла что-то донести до читающего простака. Она декларирует в нескольких пунктах: «Чем хорош иронический детектив»: «Никогда нельзя предугадать, кто убийца» и ещё что-то в этом же роде. И, наконец, новый роман, из тех, что выходят едва ли не раз в неделю: «Лягушка Баскервилей». Тоже новость, и весьма сносная – после всяких «колобков», «Микки-Маусов и Камасутры» и прочего. Это очередной её – новый опус из бесконечного моря книжных сериалов. Активно рекламируется так отчего? Верно, спрос упал, прогорают «продюсеры». Издательство стремится заинтересовать потенциального читателя, навроде как в игре – выигравшего в лотерею в споре оделяют бутылкой дешёвого пива. Объявлено и тут на билборде: кто угадает очередного убийцу в донцовском новом опусе – получит одного из тысячи её, Донцовой, – любимых плюшевых мопсов Чау-Чау. Или, если очень повезёт, – золотой кулон прямо с шеи «гениальной романистки». Шубу с барского плеча, так сказать. Поневоле задумаешься, глядя на такую рекламу: видно, процесс написания по два романа в неделю – «прогресс» и количество – так и не перешли в качество.

Тысяча мопсов мне ни к чему (собственно, они без надобности и ей, где она держит столько, или и здесь тоже обман?). Кулон, да ещё и с чужой шеи, не надену никогда не только по простой и понятной человеческой брезгливости, а и потому, что не ношу ничего на груди, кроме православного креста. А вот почитать, понять хоть отчасти причину такого успеха, такой «раскрученности», пожалуй, стоит. Подумалось, помню: это, верно, всё же не то, что роман «Между ног», написанный известной когда-то дурёхой, или опус иного другого балагура-сочинителя «бестселлера» про кремлёвских диггеров, от странствий которых тошнит, едва минуешь несколько страниц. А каков ещё выбор? Признания от некой домохозяйки-«соб-чачки» или иной домохозяйки-образца «хака-манды», тоже оформленных по образчику привычному – как книги? Или «Рублёвка» от Оксаны Робски – где, наверное, есть отчасти Рублёвка, но точно нет ни литературы, ни журналистики. Симулякры-книжата «от женского пола» приводят в смятение, честное слово. Богом возложены обязанности на дам или как немцы шутят говоря о своих фрау: «кухня, киндер, койка». Женщина-мать у нас в России – какое звание может быть выше этого звания. Так отчего же лезут, «как вши в гасник», эти домохозяйки в литературу, зачем? Деньги привлекают? Слава? Ведь нет давно ни того, ни другого. Попробуем разобраться, отчего так отчаянно, рьяно, роман за романом, широко и вольно тискает некто (что ли?) от имени сей дамы. В самом деле: раньше была, скажем, Татьяна Набатникова, была некая Л. Петрушевская да ещё и Т. Толстая, всегда соотносившая себя с заокеаньем, – и было перепевание «постмодерна», импортируемого всё с того же Запада, на свой «хулиганский», «от-толстовский», вполне подражательный холуйский лад… Вот и всё из более-менее примечательного, кажется. Теперь же время иное, пишущих домохозяек – пруд пруди. Оттого-то, как пел Высоцкий: «А где на всех зубов найти? Значит – безработица...» Я бы добавил ещё: и безвкусица. Компрометация самого труда писателя под девизом: есть деньги – будет и «проект», на любого писаку замысел составить можно, были бы «мани». Запустят любую дрянь и будут годами гнать в разных вариациях, перемалывать, за гениальное выдавать. Понятно, что беллетристика, в сущности, не литература. Вернее – «недолитература». Так называемый «массовый читатель» и потребитель такого рода «текстов» – объект внушения, влияния, способ прокачивания средств. Подражатель, легко внушаемый субъект шутя расстаётся и с деньгами. Ему не дано познавать мир, в котором он существует объективно, а только лишь – тот, который «дан ему в ощущениях» (а, значит, манипулировать и им, и его желаниями просто). Он сам – объект познания, но не осознаёт этого и даже никогда не задумывался над этим. Он – примат, или даже растение по мироощущению.

А выступить на сцену и блистать – по-настоящему именно и только для дам привилегия? Их-то как раз и тянет на сцены прежде всего. Пусть даже осознают они, что толпа простовата и для них даже, и читали-слушали единицы… «А-а! Донцова!» – кричат они (если, конечно, этот восторг не выдуман).

* * *

Сразу должен сознаться, что автор этих строк к женской прозе иного рода, прошлых времён неравнодушен от юности и по сей день. Вот почему после общения с читателями в магазине «Библио-Глобус» это неравнодушие и юношеский интерес проснулись новой волной и с пристрастностью. Поживёшь изрядно, с годами видишь многое по-иному. Совершенствуется взгляд, меняется точка отсчёта. «Женская проза» (да и стихи, пожалуй, тоже) – особая статья и чтение особое, тоже весьма специфическое. Читаешь, читаешь и чувствуешь вдруг, что взгляд бегает по строчкам уже по обязанности – и порой кажется – ино аж плавятся страницы... И вдруг – такое озарит откровение, случайное ли, намеренное ли – не понять, и точное, и неожиданное, да так пóдано, что только ахнешь. Мужчина, будь он семи пядей во лбу, не придумает такого никогда, – нам, мужикам, и по самой природе нашей так не увидеть, не услышать, никогда не почувствовать – «не в том состоянии» проживаем мы жизнь рядом с подругами и жёнами, они всё же сердцем живут, интуицией. Мы – больше разумом.

Но – опять-таки по существу вопроса «даун»-культуры…  Всё ещё терзаясь между «прочитать – не прочитать», вроде того, как решался бы я: выкинуть несколько часов жизни на кроссворд или всё же – нет. (Так раздумывал бы гурман, осознавая последствия употребления некачественной пищи, опасности засорить и опозорить желудок...). Но ведь – и тоже понятно, не пробуя – не узнаешь, что за блюдо подали. Так один давно и успешно работающий официант ресторана хвалился, что знает наперечёт посетителей. Один из них на десерт всегда просит только что сваренный кофе и чтоб непременно в турке и «с пылу с жару», да чтобы с пенкой. Пенка не всегда получается, тем более когда варишь уже отпитый кем-то кофе и на гуще вновь проваренной. И подают повторно, что не редкость даже и в самых дорогих ресторанах. «От-так-от, – признавался он, – полотенчико наброшу на плечо, почище, чтобы блистало, выберу золочёную чашечку, поднос, и – подаю тот же кофе, что и подавал прежде другому, только, пока несу привереде-клиенту, в этот его кофе несколько раз смачно харкаю, то есть натурально – плюю в золочёную чашечку. Подаю, улыбаясь: «Ваш кофе Вам «с пенкой»». Никогда не оставался без чаевых от него, а ведь раньше скандалы были, сколько оправдывался, сколько наветов терпел, объяснительные писал шефу. Так привередливый ругался, жаловался: «…что за кофе без пены?!»».

«Золочёная чашка» с пенкой непрерывного потока романов и сериалов по Донцовой напоминает именно такой кофе «с цимесом» от ресторатора. Писания эти ей – точно дорогой «напиток», но целлулоидный (как только может быть дорога? пластиковая литература). Всё-то импортный, но испорченный именно по-женски от Д.Д. продукт. И как он прав, официант: в этом плевке за кулисами в чашку с позолотой – сегодня и есть весь «смак» отношений в сфере писатель-читатель. (Или режиссёр – зритель). Когда же наступят времена, чтобы сто сериалов, снятые, как горячие блины со сковороды, романы, написанные в неделю, и прочее – можно будет приравнять к высокой культуре? Пожалуй, никогда. Мечта и прежде, и сегодня – несбыточная. Правда сегодня вполне осуществим процесс: снимают иные режиссёры в день по пятьсот метров плёнки – но как и какое «искусство» может снять торопыга? И вот теперь «цифра» – пошла в ход… Блоки памяти, ни в чём себе не отказывай. Памяти этой самой оперативной – терабайты. Плёнка, тёплая, живая – отмирает. А на цифру – снимай, стирай и переснимай хоть тысячу раз. Нет ни боли, ни живости, ни конфуза от растрат киноплёнки. Техника спасает от всего, и от таланта даже, и актёров, и оператора. Нет, были, конечно, и прежде великолепные образцы женского дела в кино: Ги-Бланше, Дерен, Лиознова, Кошеверова… Литературного дара: Агата Кристи или мужиковатая Аврора Дюдеван (Жорж Санд), настолько женственна была она, что по смерти её муж-вдовец запросил у правительства Мак-Магона ни больше ни меньше – орден Почётного легиона. Мотивировал единственно тем, что «жил с той самой Авророй Дюдеван». В России была и З. Гиппиус… Мы говорим о прозу пишущих дамах. Таковы были эти бестии-женщины, а если уж верно держаться правды, все названные были «не вполне женщины». Даже – и вполне не женщины. Они и псевдонимы брали – мужчин. А тут – прямо не Донцова, не Даша из Переделкино, а Мата Хари «иронического детектива», – клиника. Дело и того противоречивей, даже и не смешней, а похабней, что ли: ведь дама – «сосуд тончайший», по определению свыше, призванный Создателем для дел весьма целомудренных, деликатных, таких, что и мужчинам не под силу. Таинственно зачать, затем рожать и нянчить, кормить грудью, телом самим, и воспитывать… А эти вместо призвания – «валят» труп за трупом «по-мокрому», пусть и в своём воспалённом воображении, но как-то неэстетично, неэтично всё это. Да ещё и иронизируют при том. Нет, тут что-то положительно не так, тут целое поле деятельности покойному старику Зигмунду Фрейду. Да ещё собаки эти – мопсы, которых Дарина Аркадьевна держит под мышкой не по одному, а пáрами, на каждой цветной и пёстрой, как поддельная шоколадка, обложке книги. Не с мужем, не с дочкой снимается «мастер иронического детектива», а вот – с мелкими собаками с их сморщенными мордами. Первым ввёл в дом собаку, как известно, Каин, одиозный персонаж Ветхого Завета. Первое отношение к детективу, и самое прямое, имел, опять-таки, он. Аналогии кажутся мне весьма резонными. И они начинают даже кое-что объяснять не только в прозе самой Донцовой, но и обнаруживают нечто и «в тех двадцати пяти тысячах почитателей её таланта» – тех, которые (по её интервью) приветствовали «писательницу» криками (будто бы) до хрипоты в 2003 году в «Олимпийском».

…Народный артист, лауреат Государственной премии СССР Василий Лановой в интервью «Радио России» от 24 февраля 2007 года назвал эту нынешнюю «квази-культуру» лёгких бесчисленных книжек и сериалов – «даун-культурой». Он рассказал, что не так давно впервые посетил Америку, и не только Брайтон-Бич. И, повстречавшись там с многочисленными продюсерами, спонсорами, промоутерами, спросил с прямотой советского человека: зачем, с какой целью так усердно насаждается сегодня эта самая «даун-культура» у нас, – которая вот уже больше пятнадцати лет принимает самые причудливые облики – то иронических детективов, то бесчисленных сериалов, то двусмысленных «положений», то прямых ссылок и полутонов-намёков, садо-мазо и ещё более гнусного или равнодушного приятия этих «положений». Для чего столь явно направлена эта «культура» и организована, ведь пытаться опустить, задурить, развратить народ с двухтысячелетней культурой, литературой, на которой воспитывались ведущие, в том числе и западные, авторы, признанные в мире европейские классики, – бесполезно. Этот «краеугольный» камень не вышибить из основания ни коллаж-чтивом вторичных детективов, ни комиксами, ни паскудными эпатажными сериалами, которые, кстати сказать, не допускаются для просмотра в самой Америке...

«Для чего вы?..» – спросил Василий Лановой. И отвечали ему чуть-чуть русские и принципиально нерусские денежные мешки примерно так: «…вы, русские артисты, писатели смеялись над нами при СССР, вы ввели непроницаемую защитную кольчугу цензуры, мало того – вы позволяли себе глумиться и издеваться над нашей «даун-маркет-культуркой», культурой для масс. Для нас было делом чести отомстить вам после распада СССР, вживить эту «культуру» вам, обогатиться за её счет. Теперь и ваш «пипл хавает» нашу «культурку», а наши мешки стали толще. Мы доказали вам и показали то, что и хотели доказать и показать: кто такой в конечном счёте народ – и ваш, и наш. Теперь смеёмся мы…».

Это «пипл хавает» повторяется часто и однообразно и у раскрученной Донцовой: всё одно и то же, суета сует, мелкое и пакостное бытие на этом свете, не дела, а делишки... Как сказал А.С. Пушкин, «жизни мышья беготня», – но «пипл хавает». А что ему «хавать», «пиплу», на то он и «пипл»? И вот – жвачка «Колобка» от Донцовой. Привязанная на чердаке деваха кидается гайками через форточку «до крови», попадает в прохожих, а гайки завёрнуты в бумагу с записками, чтобы её, «Вилку Тараканову», выручили из закрытого особняка. И всё-то междоусобная семейная возня, раздоры... В результате все оказываются родственниками, «героини и герои» и даже зачастую совершенно случайные люди. В каждой книге всё одно: всех собрать – и ссора, хай из-за денег, скандал, и всё это расписать не на одну сотню страниц, а всей жиденькой и лохматой книжонкой. Так называемые «тайны» очередного детектива, но не мадридского, а «кухонного двора», и, как я успел посмотреть, одни и те же приёмы – из книги в книгу. И всё это опостылело и перестало действовать и интересовать читателя после первой же прочитанной книги; даже и примитивного читателя, то есть того, который – ниже среднего. И тогда появилась идея у хитромудрых продюсеров: прочитай народ очередной опус, угадай убийцу, и… дадим награду, мопса или кулон с шеи писательницы-домохозяйки. На поток поставили пиар-проект.

…Ясно, что и по роману в день выдаваться может «на горá», очередной «роман», этакое предпринимательство, не только один лепят в неделю, а и того хлеще, на целую индустрию поставлено дело. Множество продюсеров-хапуг, жадных до барыша, задействовано в производственной цепи. Так медведя учат кататься на велосипеде, как нынешнего потребителя чтива, заинтересовывают материально: проехал метр – получи сахар. Но для того, чтобы получить плюшевого «мопса», заплати за книжку, а концовки таких детективов можно придумывать десятками, что и делается, и, скорее всего, – именно и единственно «литературными неграми» под некий «бренд». А как иначе, психически здоровый, да и нездоровый, человек в одиночку не в состоянии даже и перепечатать всего того, что госпожа Дарёха Аркадьевна или, судя по всему, «негры» её, те, которые строчат «под вывеску», – изволят надумывать и наворочать. Известно, что под раскрученный бренд платят, и многие это знают. А за книгу дельную, хоть публицистическую, хоть бы и роман, даже и талантливый, с периферии, но не раскрученный влиятельными продюсерами, – не получишь ничего. И уж точно никак не пятьсот «условных единиц». Такова действительность, такова политика любого московского издательства, для любого прохиндея сценического, певца ли, актёра ли, художника… существует (и давно) некая такса на известность. Бездарям раскрученным – приволье. Зачем талант? Имей деньги и связи и будешь, как говорят, «в шоколаде». Но когда и эта приманка перестаёт действовать, тогда и на сомнительного качества «велосипед» не заманишь ни зайца, ни медведя, даже и сахаром. И – вот тут и начинают сулить тысячу мопсов плюшевых, золотой кулон с шеи «гениальной Донцовой» и проч., и проч. И это тоже ещё не предел, навыдумывают ещё и иных «заманух», только держись, и не будет конца придумкам. И на телевиденье притащат, даже на «Спас» и на «Культуру», и программу «доверят» вести, лишь бы продавались раз в неделю написанные книжонки. «Закон рынка», ничего не поделаешь, и он сегодня настолько далёк от настоящей литературы во всей её подлинности, как далека тень в пещере Платона от оригинала, от самой жизни. Известно, что и И.А. Бунин, и А.И. Куприн – даже и те в эмиграции не могли прожить на гонорары своих книг, даже просто прокормиться литературой, – бедствовали даже они! Гюстав Флобер признавался в письмах, что в денежном отношении не оправдал даже писчей бумаги, на которой была написана «Госпожа Бовари», не вернул денег, истраченных во время работы над рукописями. Даже Флобер. А Вилка Тараканова – та, пожалуй, всё вернула с лихвой. И принимая этот факт как должное, спорят литературоведы сегодня, деградировал нынешний читатель или нет.

* * *

Вслед за выступлением В. Ланового угодил я на радио «Сити-FМ», на прослушку и сетования весьма раскрученного сегодня Дмитрия Быкова, лауреата премии гранд-роман о Б. Пастернаке. Премиант конкурса «Большая книга» проводил очередные «Беседы на разные темы с умными людьми» – так называлась серия его радиопередач. Беседа на этот раз была с Василием Головачёвым, и опять Быков высказал глубокое уважение, даже пиетет к романам Донцовой. (Ловкий, нечего сказать, позёр)… Дальше – больше: лауреат последнего «Букера» Ольга Славникова в интервью, опубликованном в «Спид-Инфо», № 3 за 2007 год (и там они!), заявляет, что «встречает каждую новую книгу Донцовой как хорошую подругу». Для чего же все эти «пá» с натянутыми улыбками и поклоны авторов этаким менторам от «беллетристики», заинтересованность в получении собственного признания, не иначе. Уж и впрямь ли Донцова не из тех сочинителей, которых можно определить безошибочно, одолев пяток-десяток страниц, – быть может, я сам ошибался на сей счёт? Или остальное, сочинённое нашими дамами литературное варево в дни насущные, ещё хуже? И вот теперь, понимая: для того, чтобы познать вкус бражки, необязательно пить всю бочку, преодолевая отвращение, решил и я (всё-таки) осилить хоть единый из самых хвалёных её «романов». Необходимо было разобраться полней, что к чему в самом деле. Взял для сравнения две книги: Марины Палей (благо, и выписка из интервью В. Ланового, и выписка из интервью самой Дарьи Донцовой позволили обобщить мои размышления). Стал читать и увидел воочию: одна «авторша» – краше другой. И каждая наособицу по-своему любопытна, и всякая на свой лад и совершенно иначе, чем другая, – страннá. Именно по наклонности своих пристрастий и своих капризов. Мне, конечно, могут объяснять, что-де каждый художник имеет «свою нишу» или «мимикрирует» и прочее, модное сегодня в стиле «понимания смыслов» или «систем координат», – словом, лишь бы платили, а там пусть будет что будет – не наше дело. Дальше – больше: и не результат будто бы длинной цепи продюсеров и их профанаций, ведь читают же. А «художник» – он что… Он разрабатывает свой «пласт» – и всё такое этакое. И то же самое, как ни удивительно, объясняет даже и филолог, доктор наук, маститый литературовед, профессор Е.В. Жаринов, на дух не переносящий Д. Быкова, но странным образом единодушный с ним в понимании сути беллетристики. Он, Е.В. Жаринов, заявляет, что вся нелепая писанина – да, графомания, по сути, но лишь до тех пор, пока она не раскручена на максимум. Если эту бодягу удалось насадить пошире, получилось запустить тиражи, – и ширпотреб полетел в продажу, – то вот и всё. Тотчас дряньца переходит в иной ранг, в иную степень, и весь критерий с этой самой поры, от ярлыка «востребованная графомания» меняется и переходит в разряд подлинно беллетристики. И тогда это уже (будто бы) и есть первая ступень к настоящей, уважаемой литературе. (Становится литературой).

Странный подход респектабельного профессора, доктора филологических наук, который весьма, впрочем, похож на отговорку наподобие: у каждого своя ниша. А если, например, кого-то, да того же Н. Свечина, к слову, не раскрутили до тиражей Г. Чхартишвили, то кто он – беллетрист или всё же графоман? И это при том, что у нас из современников «детективщиков» – сегодня не один Николай Свечин, например. Почему же не дают ход и не распространяют того же Свечина? Язык, знание истории, построение сюжета. Никакому Акунину и, тем паче, Донцовой не угнаться. Но ведь замалчивают, не дают движения даже и настоящей беллетристике, не говоря уж о художественной русской прозе.

Их, этих авторов, особенно и многих «сударынь», выпекающих сегодня том за томом, как пирожки, по тиражам определяясь, кто перевёл из графоманок в писатели? Странная логика. Потребность не напрягаться по жизни, а расслабляться как можно чаще и развлекаться, потреблять и потреблять, соответствовать вполне рекламным образцам, любить и ненавидеть именно то, что внушается и внушено, – принадлежать именно плебсу, людям самого низкого толка – человеческому планктону, и их направляют, мотивируют к ложным потребностям, – вот уже и литература для них персональная, низкопробная, так, что ли? Или не так? «Дама на кухне варила варенье, в результате варенье и стихотворенье». Больше бестселлеров вместо классики, и чтобы как можно больше поверхностного, незамысловатого, без внутреннего содержания. Атомизация, повторюсь, и профанация.

Вместо подлинных поисков и выбора собственного пути… «Гарри Поттер» и П. Коэльо. Или не для того они и прочие импортные «алхимики» внедряются, нет? Так, может быть, и Толстые все трое – тоже невеликие, ведь тиражей, как у Донцовой, у них нет и не было, просто потому даже, что грамотных в ту пору не было столько, сколько теперь. И техники такой в издательствах не существовало. Возразят: как же эту бульварщину, как её сравнивать. Это «нечто», эту вату в кефире, с литературой: с «Князем Серебряным» (одного Толстого), скажем. Или с «Пётром Первым» (другого Толстого), или (тем более) с иным-прочим от Льва Толстого?.. Но ведь и Конан Дойл – «бульварный роман», и Марк Твен – во многом. Нет, графомана тиражи не выправляют и в писатели не  выводят ни как литератора, ни как даже и просто человека разумного. И даже если утаивают, и привирают и «утраивают» (удесятеряют) тиражи (похваляясь) прислужники-«интересанты» графоманов. Напротив, даже обнажают. До смешного обожают они похваляться общественным будто бы вниманием, эти эпигоны И. Хмелевской, пишущие дамы, о которых и слыхом никто бы не слыхивал, если бы не влиятельные покровители, распространители, рекламщики, выжимающие из подсохшего лимона всё до капли с целью «совастожить» лимонад. Отсюда это самовосхваление: «А-а-а… Мама, послушай, они кричат «Донцова»»…

…Итак, мне достался наугад сорок пятый по счёту детектив (типовая обложка-треш, форма книги «покет-бук», бумага самая некачественная, сортирная, переплёт-лапша, а цена при том, судя по наклейке на обложке, вовсе однако не лояльная. В прошлом году я по такой цене купил книгу афоризмов в твёрдой обложке. Хотя кто и вообще покупает дамские детективы – для меня тайна; выброшенная кем-то на автобусной остановке, забытая и едва ли до средины в лучшем случае дочитанная книжонка такого рода, впрочем, обычная история. «Интеллектуальной собственности» такого ранжира не позавидуешь. Плодовитость, опять напомню, невероятная, завидная и для О. Бальзака, даже если учесть все повторы этих «авторш» из книги в книгу, вставки из инета, рекламу своих подруг и соратниц по перу: шестьдесят восемь романов в год.

Читая, честно сказать, через великую силу – эту, такую распространённую, модную ещё совсем недавно любительницу мопсов, – решил я таким образом наверстать пробелы своего «проклятого воспитания», наработанные всей прошлой жизнью моей и несколькими курсами Литинститута на хорошей литературе, и усадил себя принуждённо и с усердием разбирать текст, дабы выяснить наконец раз и навсегда для себя: в чём причина раскрученности (несуразица и мутная «распросука слава»). И – вознамерился я исправно проходить все эти повторения сюжетов, изучать пиар-«пролеткульт» от капитализма «со звериным лицом», устремился понять «архитектонику хаоса» – очередного бумажного блюда.

Нельзя не заметить авторской поспешности, неаккуратности, порою явной халтуры, нелогичных поступков и всюду непрописанные характеры, – и всё для-ради чего же? Ради денег? «Листаж гонит», – говорили в старые добрые времена о такой «скорописи». И определённо, и ясно вполне, что чтение такого листажа подобно употреблению чипсов или – на ходу приобретённой из чужого рта жевательной резинки вместо пищи.

Писательница в этом «романе» (как, похоже, и в предыдущих) – во многом отождествляет себя совершенно открыто с некой Вилкой Таракановой – своей «героиней». Первые же, наугад открытые страницы, где автор, со старательностью завзятой феминистки осмысливая гендерные различия, рассыпает «перлы», – поразили предвзятой хохмой: муж спрашивает в супермаркете-продмаге у своей жены, не зная что купить: Она: «Купи что любишь». Ответ мужа: «А что я люблю?»; тут же многократно «хомя́чил» – вместо «ел», «почáпал» – в смысле «пошёл», и т.д. и т.п. И не в диалоге даже такое помешательство (было бы терпимо), и не в монологе, ан, нет: тут прямой авторский текст...

Страница пятидесятая, шестидесятая – невыразимая скука! Вглядываюсь в ту книжицу, что любопытства ради подчабрил на автобусной остановке. Обложка вульгарно пестра: пистолет – револьвер среди пёстренько-веселого «оживляжа» и безыскусных обоев; почему-то оружие перевязано красной ленточкой с бантиком, и при всём при том – ярко сияющее вместо солнца – яблоко. Надпись: «Виола Тараканова. В мире преступных страстей». Летящая на меня  со страницы, то ли плывущая нечесаная дива, с разинутым ртом и вылезшими из орбит глазами, и вся эта дичь – среди мобильных телефонов, кастрюль, огурцов, помидоров, крынок на заборе (почему-то крынки все – с ручкой, не видал художник крынок, не сечёт в деревенской жизни) и – всякой прочей несказанной белиберды… «Безумная оптимистка» – и ведь как точно самоопределение авторши. Запись на обложке весьма достоверна. Здесь же и названия предыдущих книжонок её, и перечень приводится тут же: «13 несчастий Геракла» (что это, намек на ненасытность или –  что другое?), «Али-Баба и 40 разбойниц», «Квазимодо в шпильках», «Синий мопс счастья»… И такая нелепица 46 раз! И всё-то – «Эксмо», Москва, 2005 год!.. На обороте – она сама, авторша «безумная оптимистка», неприлично молодящаяся, да ещё и опять-таки с двумя мопсами под мышками… И опять крынки с ручками, и грядки, и мишура…

 Нет, тут случай весьма не простой, похоже, клинический. Жаль, что я не имею отношения к сексологии. Пожалуй, что тогда, по крайней мере, многое было бы понятней и разрешимее… Итак, 68 стр., где «Вилку» опять-таки «безумно» «благодарит» человек-читатель, проявивший к ней как к писательнице удивительный для меня интерес и решивший (в пику общественному мнению тет-а-тет высказать авторше своё мнение читательское о её трудах). Сначала «Вилку» он путает... с мальчиком, что для неё,  по тексту и по обложке судя – для явной феминистки, обидно вдвойне.  И далее говорит он ей же, прижав к стене так, цитирую: «Вы пишете дрянь. Развращаете русский народ. Отучаете молодежь думать….». И следуют пояснения от автора такого рода: «Особенно достается мне от пожилых людей. Один дедушка, одетый, несмотря на жару, в черный шерстяной костюм, примерно неделю назад, затолкал меня в магазине между прилавками, зашипел: «Тебя, дрянь этакая, следует из страны выслать. Вот возьмем снова власть в свои руки…». Или – «тут же другая женщина – благодарная поклонница»: «Схватив меня своими ручищами, она, словно бутылку с кефиром, встряхнула несчастную госпожу Виолову», «встряхнула и зашипела: «Арина, ты пишешь говно!»». А затем авторское, «исповедальное»: «И что ответить таким? Не покупайте произведения Виоловой? Найдите книжки по вкусу?».

В самом деле, где их найдешь, «по вкусу», когда все завалено «этим да этаким» от «Эксмо». «Литература» от Вилок-Виол, театр от Самодурова, выставки от М. Гельмана (ведь кто-то же стоит за всем этим) и прочее, и прочее. И вот ведь что интересно, это «по вкусу» – славно сказано Таракановой, с этаким задором: а вы найдите-ка лучше книгу сегодня, качественней, чем моя. Вот далее по текстам названного «романа» – и Б. Акуниным – Чхартишвили у Донцовой в книженции восхищается парикмахер-гомосексуалист… И иные такого рода сюрпризы – у неё едва ли не на каждой странице.

Донцова-Тараканова продолжает: «А литература может быть разной. Если вас после поедания яиц обсыпает прыщиками, это не значит, что другие люди должны навсегда отказаться от омлета? Перестаньте навязывать всем свои вкусы. Кому поп, кому попадья, кому Пушкин, кому Виолова? И потом, мы с Александром Сергеевичем не исключаем друг друга… Кстати, сейчас мало кто знает, что в начале ХIХ века великий поэт считался салонным рифмоплетом, то бишь представителем беллетристики»… Этакий пассаж в духе А. Синявского, да и тот подобного не позволял себе. Вот вам и Д. Донцова из Переделкина. Сдаётся, что она и сама не ведает вовсе, что валяют, по всей видимости, от её имени литературные «негры», и вопрос: сама-то себя она читала? Знают ли эти «негры», разбирающиеся в попадьях и омлетах, кто был первым читателем и цензором у «салонного рифмоплета» А.С. Пушкина? И тут – «не надо передергивать» – вот реальный совет: очнитесь вы там, в «Эксмо»! Но откровения и безумия продолжаются: «По большому счету, мы с потомками Ганнибала коллеги», – это всё она (тон, заметим, обнаглевшей уличной девки, набивающей себе цену) – … И я, и он (Пушкин А.С.) – всего лишь хотим предоставить читателям пару-другую часов для отдыха…».  Каково? Диву даешься: да полно, и впрямь, что ли, видела она живьём и беседовала даже накоротке в том же писательском Переделкине с автором «Святого колодца»?  А отец её и впрямь писатель? А мать и в самом деле была – главным режиссером Москонцерта? Да точно ли? Так ли?... Понимаешь что её «омлет» обещает не только лишь «прыщики», а едва ли не какой-нибудь омикрон. Карикатурно-поверхностно видит она всё вокруг (мир, людей, банкиров и простонародье, деревенских и городских алкоголиков и прочих насквозь скверных типов, и ни одного просвета!). Писательница «Вилка» лягает ногами милицию, бегает из деревни в город, трясёт за блузкой пачками стодолларовых купюр, разыскивая некую, насквозь греховную от пелёнок, побочную дочь Яну – плод измены жены от связи финансового воротилы с её «личным» шофёром. Она бегает долго и утомительно, и побочно случаются с ней самой, и – вокруг неё – отвратительные действа, словно вырванные из колонки происшествий «Московского Комсомольца», что и под определение «беллетристики»-то даже не подпадает, настолько всё выморочное, притянутое, что называется, «за уши». И уж тем более нельзя назвать сие «беседой с доброй хорошей подружкой», как характеризовала «это нечто» Букер-лауреат О. Славникова.

Нет, честное слово, в этом издательстве «Эксмо» давно и непоправимо что-то сломалось, лопнула какая-то пружина, и машина, включённая на первых порах ограниченно, валит и валит теперь «на горá» эти горе-книжата. Взглянешь пóходя на любой лоток любой «Роспечати», – все забиты нераскупаемым, тем, что наваяли этакие письменницы-излагательницы, то есть  невесть чем, и чувствуешь себя как бы в театре абсурда. И вот читаю чёрным по белому в аннотации: «В книгах Донцовой всё правда. Её героиня списана с неё самой: кошки, собаки, дети, мужья, быт. Её хобби – вязать, печь пироги, а между делом, придумывать преступления». Но и того мало. Преступники у неё – и те едва ли не все родственники. То – кровные, то единоутробные, то – дальние или побочные. А убийства, конечно, сплошь из-за денег, из мести, из зависти и т. п. Печальная картина, и где тут оптимизм, где ирония... Читаешь с недоумением, как странно расширяется круг лиц, и каждый может убить, и убить тем яростней – чем он (она) роднее убитому. Метод этот придуман Агатой Кристи и весьма, впрочем, условен, так в жизни никогда не бывает, а тут, в России, и вовсе не возможно так, чтобы каждый мог угробить, и  каждый имел бы для этого повод и мотив. Ведь мы все, живя среди людей, знаем точно по опыту: вот этот украдет, а этот и тот, не то что убить, а и чужого не возьмёт никогда. И если у А. Кристи мы принимаем такие сюжеты, не зная, в конечном счёте существа таинственной заграницы и подлинности их жизни, то у нас это не проходит даже и  в виде условности. Хмелевская и  Гашек умели подать с юмором, тут же – и близко ничего подобного нет. Остаёшься в недоразумении, отчего бы так зло и так тщетно измышлять непристойности благополучной в общем-то домохозяйке. Путаная условность Донцовой как-то не приживается в сознании читателя, отторгается. Нет ни доброго, ни иронического в восприятии ею окружающего мира, а на первом плане – всегда лишь сама вечно «безумная оптимистка», пылающая каким-то невнятным, но явно присутствующим презрением и пренебрежением к себе подобным, к людям… О чём бы ни говорил писатель, он говорит прежде всего о себе. Оптимизма же, повторяю, нет и в помине, но что же есть? Есть некое «заколдованное место», как в известном рассказе  Н.В. Гоголя. Там дед Данило: искал золото, и здесь – читатель доверчиво раскрывает книгу и ищет у Донцовой хотя бы одну монетку, всё меньше веря в удачу, а дочитывает интересант наивный через великую силу, просто по обещанию себе самому (ведь уплачено и рекламой раскручено), да только и плюнет и перекрестится.

И не расколдуешь никак, даже и не приступай. Да что там, и журналы  солидные, большие, и те боятся тягаться с этим всеобщим «очарованием» белиберды. Не связываются даже и они с этакой мишурой или опасаются сдернуть (что ли) с ловкой авторши покров Изиды. «И не расколдуешь, и сам пропадешь…», – точно по Гоголю говорят главреды  иных журналов читателю. А почему пропадёшь? Да потому, что жизнь одна. И раздавать-раздаривать дни наши этаким «безумным оптимисткам», домработницам, пироги пекущим, было бы и странно, нелепо даже. Нет врага страшнее того, который убивает самое ценное: наше время. Нет врага страшнее вируса равнодушия.

Пожалуй, когда я писал курсовую по некой М. Палей (теперь она полузабытая эмигрантка, а в ту пору распиаренная писательница, разрекламированная до того даже, что и в список курсовых Литинститута (кафедра критики) внесена была наряду с мутными Виктором Ерофеевым, Л. Разгоном, В. Войновичем, А. Приставкиным и другими писателями-обличителями и лукавыми очернителями. Выбор, как помнится, был невелик тогда, и свод предложенных книг по критике навязывал: «Ночевала тучка…» или «Кукушата» А. Приставкина, В. Войнович с его «Чонкиным» (схожим внешне и внутренне с автором); Л. Разгон с придуманным его «Непридуманным», опубликованном как и злая сказка Войновича, в передовице либерализма – журнале «Юность». И всё перечисленное нацелено было исключительно на упрёк многогрешному социализму, в расчёте на сенсацию, всё премировалось, всячески поощрялось. Мне показалось тогда, что предпочтительней не столь известная, как названные, дама с загадочной фамилией, напоминающей «Звезду полей во мгле заледенелой…». (В ту пору «звезду» не удостоили ещё ни дважды «Букера», ни отметок от Голландии, где она теперь и обитает, – то есть «метку» апрелевскую тогда ещё не поставили. Не была она в те годы ещё и ни «голландской поэтессой», ни сценаристом даже не числилась там, за бугром. И раскручена так не была бы, как теперь, став «авторшей» текстов, нацеленных именно против «страны проживания», – всё это случится позже). Хоть и тогда уже понималось, что если нищ талантом, то единственно для того, чтобы стать известным, попасть «в струю» некоего «нового мышления», это обругать «эту страну», «страну пребывания», которая вскормила сонм этих «по новому» мыслящих теперь «интеллектуалов». И в итоге, выслужиться перед заграницей. Некий «флешмоб отречения от родины, инициация». И –

махнуть тогда за кордон, где слаще кормят. Всё это, конечно, понималось и тогда уже нами, студентами, и потому выбирать в ту давнюю пору начала девяностых для своей курсовой работы пришлось по пословице: «из двух зол выбирают меньшее».

Был это, если не ошибаюсь, октябрь 1992 года… Журналы, «литературные толстяки», особенно «Знамя», «Юность», «Октябрь», «Новый мир», «Огонёк» и прочие журналы и журнальчики страны, опрокинутой в безжалостный либерализм-капитализм, – во всей славе «победителей» всего социалистического (читай – русского) и особенно-таки в изданиях, известных и в больших тиражах пребывающих под грантами Сороса, только о себе любимых и о премиях «имени себя» и трубивших. И от журналов названных требовали заказчики влиятельные закордонные – обнаже́ния полного, самого безжалостного и беспринципного для выставления перед всем миром на «позор идеи коммунизма». Требовали также и самоокупаемости хоть частичной, деньги считать Сорос умеет, – а для этого и – чтобы они пестрели и желтели чернухой, простой народец такое чтиво любит. И всё же: сравнение «женской литературы» – в понимании её роли и назначения – от Рубиной к Донцовой и от Палей к нынешней некоей «двукультурной» сценаристке, как называет её от имени писательского русскоязычного забугорного протектората тоже небезызвестная Улицкая, – любопытно и сегодня именно анамнезом хронической ненависти с диагностированной, иноприродной человеческому сердцу «нелюбовью», мизантропией, даже бесподобно в свете нынешнего времени. (Зигзаг и прогресс наметился в сравнении не то что занимательный, а все мыслимые и немыслимые пределы в самом апогее теперь прошедший. Комично и гипертрофированно в одном «коллективно-женском» персонаже сложившийся и в названном типаже сегодня отображённый). И об этом в день выступления моего в Библио-Глобусе тоже упоминалось, – как о «коллективном бессознательном», как об архетипе нынешней литературы и «литераторш», её якобы представляющих; и все их незатейливые придумки вокруг воплощённой идеи создания некого западника-Франкенштейна в литературе, причём Франкенштейна именно в обличье женском. Отомстить классике сумасбродством, вот их цель, по меньшей мере.

Многохвалёная, даже превозносимая в те давние времена повесть упомянутой М.П., написанная на сломе веков, выглядит даже теперь более-менее «взвешенно». То забытое давнее время дам, «восходящих литературных звёзд» и первых их книг, обильно беллетризованных, трагическая роль ангажементов для них – всё стало понятнее именно сегодня, в ретроспективе. И не только потому, что всё решительно кроме книг: сахар, крупа, табак, водка – было в ту пору по карточкам (и жалобы, и женские стоны, и упрёки СССР и коммунизму как явлению стали близки), а – винить-то кого? Многих, кроме себя. И вот выбирают теперь сорокалетних и моложе, ни знаниями истории, ни воспоминаниями, ни опытом не обременённых. (Пожалуй, когда придёт пора столкнуть Россию с Украиной в войне, то выдвинут от хитрой закулисы и президента от «Кыива», президента лет до сорока или моложе. Такого, который не жил в СССР или пешком под стол в ту пору ходил. Беспамятного). То же и в литературе (заказной – от Запада проплаченной в России) насаждается. Дарьи, Марины, Гюзели – родства не помнящие. А – и потому ещё, что тот «соцреализм», о котором и теперь ещё через губу говорят, – набирал и силу, и потенцию независимо от гвалта и хая озабоченных правами человека литераторов-либералов. И чем отчаянней ругают они «тот» Союз (таким был и таким остаётся заказ с Запада нашим кураторам-чиновникам от культуры) – тем большие «записные писарьки» получали дивиденды, премии, гранты, проплаченной рекламы и протекций. Тот же Сорос, например, «помогал» всем пытающимся «понять себя» иванам – именно и только через публичное самобичевание русских; одобрял он финансовой поддержкой только таковых: особенно, тех, которые отличились в «развенчивании культа», в уничижении «страны пребывания», пишущих развязно и беззастенчиво, и – особенно-то как раз кухонных дам и содержанок записных; втискивался Джорж в литпроцесс наш настырно, спонсируя названные журналы, щедро оделял их авторов «букерами». И делал так он вовсе не по великодушию, не по бескорыстию своему. Так «помогал» он Западу и Заокеанью именно и только, втолковывая своё нашей литературе, нужно признать: поваленной «апрелевцами». Да так «пособил», что иные студенты-читатели даже и Литинститута (первого и второго курсов) по малограмотности и доверию рекламациям «Вагриуса», «АСТ»-«Шубиной» и многих других издательств – отчасти подпали тогда даже и под «обаяние» непреоборимой чернухи. Кстати, то же самое происходит и сегодня, даже в дни противостояния и «санкций» нам от Запада и Америки: выходят самого дурного пошиба антисоветские, а на деле – антироссийские – книжата (с точки зрения любого профессионала – ничтожные, и получают одобрение, премии, да какие!).

Вот опять выходит в самом наторелом в отношении пиара издании той же Е. Шубиной очередной женский роман будто бы «из истории», некой (опять-таки) дамы, сплошь надуманный, от девы весьма заурядной и обделённой (по всей видимости) любовью. И всё те же дамские ажитации, придумки для слезы… И этот опус получает и «Большую книгу»… и три миллиона. Затем опять та же и тот же приём, и опять проходит выверт… И «Ясную поляну» ей, и сотни тысяч. Мало этого, не видна рука кукловода? Продолжим: и за то же самое и опять: и «Книгу года»… И «Нос» (поощрительная). И это издают с 2016 по 2020 гг. тиражом… более 600 тысяч экз. В 2019 году всё за ту же «книгу» «авторша» получает Государственную премию «в области литературы и искусства» в размере… пяти миллионов рублей… Разве не понятно и теперь, за какое «направление» столь обильный урожай собрал представитель именно «женской прозы»? А Минкульту как с гуся вода. Никто не понёс и не понесёт ответственности. А с кого спрашивать, книгопечатанье теперь под «Министерством цифрового развития…». С цифры какой спрос. Цифра, она и есть цифра. Только считать и умеет, похоже. Или мы не помним ту же С. Алексиевич из Беларуси, не знаем и того, за какую прозу её оделили Нобелевской? Или непонятно, какие именно «чёрные дыры» нашей будто бы истории «освещают» эти «великодушные» дамы? Всё то же: и пацифизм, и сепаратизм, и релятивизм, и секуляризм.

Внушили и в девятнадцатом веке, ещё и во времена Герцена – читателю российскому (да и не российскому тоже) – именно то, что так метко определил и выявил один из первых забытых теперь «диссидентов» – некто В. Печерин, когда в октябре 1835 года выдал он своё иезуитское: «…Как сладостно отчизну ненавидеть, и жадно ждать её уничтоженья! И в разрушении отчизны видеть всемирного денницу возрожденья!»… Вот как даже, ни больше ни меньше. (Кстати упомянутый мной женский роман, за которым явно теснится толпа ангажированных авторов и продюсеров, – книжица, по мотивам которой был снят и фильм всё за тот же государственный кошт. Она была переведена… в сорока странах мира. Трудно заподозрить столь одновременный бескорыстный будто бы интерес далёких от России держав. Таково их умение по заинтересованному сговору внести сумятицу и восторг от прочтения через некий «образ» всемирного «Худлита». А у нас всё как-то предпочитают «не замечать» ангажированной закулисой поддержки творческой интеллигенции. И всё-то не ново и пропитано ещё с тех недоброй памяти 90-х одним внушаемым: идеей самобичевания – безнадёжной и всё той же «сладкой ненавистью» печериных да герценых. И оплачивается самоукорение и самобичевание по-прежнему щедро, с широкого плеча, но и с ожиданием самоотдачи оппозиции. Вот и мне в молодости почудилось, что М. Палей – и есть представитель «новой, честной» (будто бы) «литературы», многое и без всякой утайки раскрывающей.

Выступая на телеканалах, встречаясь с читателями видишь теперь воочию, – как от таких книжонок скудеет доверчивый читатель, слышишь вопросы, до неловкости наивные, например: «Отражает ли сегодняшняя премиальная поощрительная система подлинную сущность и само существо художественной литературы». Нет, конечно! Сталкиваясь с подобными вопросами – понимаешь отчётливо, что именно цензура только и сможет снять гнёт и освободить литературу от чернухи, как бы ни ругали и ни поносили эту самую цензуру. Отмена отбора и упразднение профессии рецензентов, знающих литературу, – движение к пустоте (и к той «простоте», которая, по пословице, хуже воровства). И вот в свете сказанного, коли такой крен-перекос наметился издавна (вернее – его искусственно наметили, тот, который и теперь раздувают, как пожар), продолжим разговор о «женской прозе».

Выбрать тему курсовой работы, помню, стоило мне большого труда – так ангажирована была и тогда «либература», и теперь то же, тотально-диктантская вкусовщина: не разбежишься и не убежишь. (И всё от той же, такой же десятки лет безотрадной пустоты). Но – «взялся за гуж...» – как говорят, или как у А.П. Чехова в рассказе «Ванька Жуков», мальчик Ванька поглядел на иконы и «прерывисто вздохнул». И пришла мысль вдруг: «а что если Палей и Донцову сличить, похожи ли они? А если да, то в чём. Взять и дно, и покрышку, и сравнить». «Доперестроечная литература» от Марины Палей хоть тоже и не склоняет к себе, но, помнится, по написанной мною уже тогда, в 90-е, контрольной, – имела будто бы какое-то содержание.

…Успокаивая себя тем, что «от перестановки слагаемых сумма не меняется», и пусть литературные дамы ждут, пока я овладею ими по очереди, – первое, что поражало от такого сравнения после пролистывания взятых мною книг, – цифры тиражей: разница между той и другой – в тысячи раз. Даже учитывая, что мощности изданий, казалось бы, в пользу первой, времена-то перестроечные, почти советские, и развалить книгопечатание не успели ещё тогда. Пример: книга Донцовой «Концерт для колобка с оркестром» – сорок шестой или сорок седьмой её роман, хоть он и явно «не вытанцовывался», – но тираж заявлен – 500 тысяч экземпляров! И если автор растёт опытно от книги к книге, так что же можно сказать о первых пробах пера иронистки-детективщицы – о первых её шагах, предположить ведь немыслимо, что же было там... Каков же был тот уровень, с которого всё начиналось?

По книге другой «авторши», перечитывая выборки своей курсовой, размышлял так: многое поменял бы теперь, но «времена не выбирают», как известно. К тому же – нагляднее и заметнее (в сравнении с днём сегодняшним) оптимизм и надежда студенческой молодости. Подкупающее желание найти хоть что-то важное, что-то новое в этакой странной «женской» ложнопатетической «литературе». Надежда напрасная, а тогда писалось так, цитирую: «…В повести Марины Палей «Евгеша и Аннушка» всё неподдельно, искренне и знакомо. И хотя удовольствие узнавания принадлежит к низшему виду эстетических впечатлений, оно всё же не отрицает чувства сопереживания, сострадания, сочувствия. Читатель же – узнаёт, угадывает некоторые чувства, сравнивает себя с Аннушкой, Евгешей, Ириной. Она относит себя к «поколению дворников и сторожей». Это поколение поднималось на изломе века как подлесок, пыталось переоценить некие жизненные принципы, ценности. И в жизни Аннушки и Евгеши – детей революции, прошлой войны, блокадного Ленинграда – тот же знакомый мотив: «Человек состоит главным образом из души». (Таков вывод – «писательницы» – из всего увиденного, пережитого, такова «догадка», так сказать, эстетических её чувств).

В авторском предисловии и в словах Марины Палей, предваряющих цикл рассказов «Отделение пропащих», прямо говорится: «Я вовсе не задавалась целью пугать читателя ужасными ужасами советского здравоохранения». Кто же знал (добавлю от себя, и здесь прямой вопрос к «авторше»), что при капитализме станет и того хуже? Хотя само по себе и тогда было понятно: если не всё, то многое читатель знает без подсказок: о «палатах пропащих» и многое ещё – о бараках. Казалось бы, зачем она муссирует, повторяет, тащит в литературу то, что и без неё так щедро отсыпают на головы читателей со своих страниц всё те же: и «Огонёк», и иные столичные толстяки-литжурналы – да так обильно. И собирается этими журналами словесная пахучая тина исключительно по принципу: чем гаже, тем слаще. Некто В. Коротич или – «Окоротич» – так, по согласию сообщества журналистов, именовали уже в то время этого ярого приверженца американских ценностей (он, который «окоротил» и оболгал СССР, выпестовавший его самого до отъезда в Америку на п.м.ж. – В.К.), – и он тоже будто бы желал сказать нечто новое, тайное, явленное ему только (да вот, пожалуй, ещё и той же Палей)… И всё же, что же такое новое? И автор страниц книги о «пропащих» в «отделении» – о том же. О чём пишет, чего добивается, что добавит она к уже известному и прочитанному нами из соросовских «огоньков», «смен», «юностей» и «новых миров», – а также и из книг, подобных «Эдичке», «дайджестов»?

…Марина Палей, врач и литератор, на первый взгляд, – знакомит нас со своими героями, сотворёнными «из души», вытянутых её меткой сметкой из самой (будто бы) жизни, а не из перечисленных журналов. И тут – традиции русских писателей-врачей, так кажется на беглый взгляд, – она несёт напоказ. Но есть и явный страх «беззащитности», и многое что ещё, в чём автор и сомневается, и признаётся, – и это тоже отражено в предисловии к циклу её рассказов «День тополиного пуха». И вот как именно: «Название данного цикла выражает неотступное и мучительное для меня чувство беззащитности быстротекущей жизни, а может, что-то ещё, чего не знает автор…», – разве и это тоже не списано с «Огонька»? Лейтмотив всех журналов апрелевского направления. Чего же не знает автор, взявший на себя смелость объяснить читателю «нечто»? Попытаемся понять из повести «Евгеша и Аннушка», если не всё, то хоть что-то.

…Если верить, что чужая душа – потёмки, то из каких глубин Марина Палей подаёт знаки и пытается доказать читателю и донести до читателя именно то «нечто», что заставит содрогаться даже и видавших виды, и читавших книги, и морщиться от отвращения. Умерла Аннушка, молодые (и не какие-нибудь, не подростки, а – «мужчина и женщина – целуются, сидя возле покойницы»). «Мужчина и женщина, воспользовавшись сумерками и стульями напротив Аннушкиной койки, тут же (мне было видно в дверь) принялись обниматься и целоваться взасос». Похожие подробности «этакой» жизни рассыпаны по повести сплошь – это и есть «сумерки» человеческого существования, опустошение душ. Если в рассказах Мопассана и Андрея Платонова режут на гробе колбасу и едят, то у Марины Палей – современного нашего автора – «целуются взасос». Соседка умершей Аннушки Ирина доглядела до конца эту омерзительную сцену: «Целуясь, ушли понятые. По их африканским обычаям следовало уходить, целуясь».

А изменилось что-то? И сегодня то же. Вспомнился мне один знакомый мне человек, офицер, служивший в Грозном и повидавший многое. У него умирал отец, и он вызвал скорую. Скорая прибыла и лениво пыталась отдалить смерть умирающего. Когда человек умер, собрались и ушли. Словно произошло нечто вполне заурядное. На пороге они увидели дворовую кошку, и врач, лет семидесяти, забыв всё на свете, принялась, несмотря на хладеющий рядом труп, несказанное горе семьи, – с видимым удовольствием гладить кошечку и восхищаться её красотой. «Сё человек!». Тут ни добавить, ни убавить. Кошек жалеем щедрее, чем друг друга, есть и такое. Но и это ничто в сравнении со стареющей хозяйкой моего двора, которая сдала мать в дом престарелых ради того, чтобы та не мешала дюжине кошечек и трём собачкам, которых она приютила из жалости в своей квартире. И что же из того, какие же выводы глобального масштаба можно раздуть из этого факта? Можно, конечно, по-огоньковски, но лучше проверить на вменяемость стареющую дочь в психиатрической клинике, только и всего. Такие «тонкие наблюдения» и «детали» – высоким искусством не назовёшь. Вторжение публицистики, очерка, репортажа в ткань повести сплошь, – и это, возможно, просто издержки обобщений тенденциозных: о соцреализме – «вообще и в частности». Они придуманы и, казалось бы, – «выводят» внимание читателя за рамки композиции и всё же при том при всём – явно выпадают из «плоти» повествования. Подобная информация «из первых рук» хвалёной писательницы направлена не внутрь, а вовне и наивно направлена на то, чтобы влёгкую разжалобить, заставить читателя сочувствовать, «применяя силу», если можно так сказать, – и тем «доказательно» принудить собеседника «сладостно отчизну ненавидеть». Всё открыто и всё ясно явлено, и опять-таки «по-огоньковски», всё лежит на поверхности. Но проза ли это, и, вообще, художественно ли это? Скорее всего – нет.

* * *

Все события, за исключением раннего детства, в повести «Евгеша и Аннушка» происходят в Ленинграде-Петербурге. Пунктиром просматривается жизнь главных героев, бедолаг. Подаётся и годится, как видим, всё – от репрессированных героинь ленинградской блокады до вызовов к следователям «по политической статье» – даже старух. И всё подаётся «под флёром» истины-правды.

Едва ли не самой жестокой показана одинокая нищенская старость в бараке. Особая примета повести «Евгеша и Аннушка» – сам сюжет повести, описательный, «скользящий», который трудно пересказать. Не знаю, достоинство это или недостаток, но композиция сделана так, что много тут не расскажешь, хотя чувствами, кажется, принуждённо переполнено сердце. Впрочем, большинство рассказов от женщин пересказать тоже трудно, так они чувствительно-чувственны. И тут не приходится говорить о неких глубинных «традиционно-профессиональных» сочувствиях-связях автора со многими нашими писателями-врачами (А.П. Чехов, М.А. Булгаков, В. Вересаев, даже – В. Даль и другие), нет конечно. Хоть именно врачи, как ни странно, – одни из самых глубоких знатоков человеческих душ, быть может, и здесь явлены нам издержки и контрасты «гендерного» неравенства в переоценке их от феминистки.

Портреты, характеры в повести «Евгеша и Аннушка» нарочито резки и контрастны. Аннушка неряшлива, забывчива, не следит за собой, за своей внешностью. Она ходит в старом застиранном халате, готовит из рук вон плохо; продукты, заготовленные впрок, хранит между рамами окон, а там они скоро портятся. «Чад жира соединялся с миазмами варева, – и новообразованный сказочный смрад гнал нас с Евгешей, в порыве редкого единодушия, потихоньку откинуть входную дверь на цепочку». Впрочем, что ж и осуждать старую женщину за смрад и чад, за «варево». Всё-то это варево пишущие дамочки клянут, и едва ли не всюду.

«Да, готовить Аннушка не умела. И где ей было научиться?» – нажимает автор, подглядывая за Аннушкой глазами Ирины, молодой женщины из поколения «дворников и сторожей». Аннушка – 1913 года рождения. Эта «псковская Даная», как говорит писательница, во всём «держала дисциплину». «И когда жизнь на Псковщине стала невмоготу, бежала от раскулачивания в город Петра и Владимира». А далее нетрудно догадаться (шаблон): «Аннушка была приписана» к тому заводу, куда её взяли дышать резиной и сотворять калошам их воспалённый зев». Заводское начальство, в меру своих чиновничьих сил, заботилось о работнице: «пробивало» паспорт для неё, какой-нибудь угол в общежитии... А пока «пробивали», «хлопотали», юная Аннушка ночевала в цехе, «но чаще всего Аннушка ночевала на вокзале».

Интерес к её судьбе отчего-то не захватывает читателя (по себе сужу), а чувство «узнавания» всего этого (из давно прежде прочитанного) не покидает. Но, быть может, бежавшая от раскулачивания девчушка обрела счастливую любовь в Ленинграде? Увы, и это человеческое чувство не испытала она. И материнский инстинкт был ей чужд. Да и сама Аннушка как-то, к слову, рассказала, что в деревне к ней пытался прилабуниться один парень, а потом и в городе «один положительный мушшина», и в обоих случаях она, по её замечательному выражению, «скрылась от него в народе» – то есть, понятное дело, дала стрекача. Индустриализация, что ли, строительство социализма, идейка равноправия мужчин и женщин – отодвинули инстинкт материнства на второй план? «Своих детей у Аннушки, как можно догадаться, не было. Да и откуда бы им взяться. Весь объективный ход истории ещё до её рождения обрёк Аннушку на существование без корней и побегов, чтобы даже тени не оставила она после физического уничтожения». Эта тенденциозная женская драма, увы, нечем не напоминает героиню повести Гюстава Флобера «Простая душа»: там к Фелисите тоже приставал «положительный мушшина», «грубо повалил её». В конце концов, Фелисите перенесла всю свою любовь, весь инстинкт материнства на… попугая.

В повести «Евгеша и Аннушка» нет попугая, а все заботы старушки перенесены на племянника Кольку. Племянник этот, пьянчужка, пропащая душа, навещал тётушку, чтобы пожрать и выклянчить на выпивку последние гроши из её пенсии. Доброе простое сердце Аннушки не отказывало племяннику – что ни говори, а чувство кровного родства было дороже пенсионных денег. Аннушка принимала, привечала племянника Кольку, готовила как умела и кормила. Между тем время шло да ехало, и нищенская старость близилась к концу, «от жизни отдохнуть так и не посчастливилось, всё заботы; главная из них – не быть кому-либо в тягость: ни властям, ни родственникам. Словом, всё приготовила Аннушка к смертному своему часу, халат, и узлы увязала», «сэкономив родичам время»: чтобы пришли и взяли готовое.

С точки зрения родственников, Аннушка вот что не сделала, точнее, не могла сделать: «Не дожила двух дней до пенсии». А раз не дожила – так и пенсии не получила. И Кольку не дождалась, «краснорожую скотину». Он, верно, где-нибудь похмелился, этот Колька – известный «перестроечный» тип нашей литературы, приносящий непоправимый вред себе, государству, близким родственникам.

Аннушка – создание нежизненное, эфемерно-литературное, сотворённое из слов, – и она дамам писательницам особенно сладка в смысле «подражательности», кочует из повести в повесть. Им кажется – она современна. Она – другого поля ягода и приносит, по мысли автора, только пользу. Освободила комнату, теперь сын Ирины, больной мальчик, будет расти в более-менее сносных условиях. Это на житейском уровне, а на уровне государственных забот Аннушка шла в ногу с общенародными идеалами, то есть была полезной. «Да что же это! – удивляется Ирина, а точнее – автор… – Как ни поверни – обречена она была, что ли, приносить пользу, ничего кроме пользы? Почему так?! Холстомером она родилась, что ли?..» Такой смысл существования воплощён в главной героине. Вся жизнь её повторяла в миниатюре «объективный ход истории». Польза, только польза (общественная).

А хоронили Аннушку в дождливую мрачную погоду, как будто и сама природа плакала о «святой» доброй женщине, и даже солнце не в силах было разогнать этот мрак и уныние. Лирическая связь «пейзаж – герой» – мрачная картина. И тут литературные традиции «сумерек» – и в современной жизни – не умерли, а приобрели новое качество, которое можно назвать «сумерками жалостными». «Прохладные лапки дождя принялись трогать сухие щёки тех, кто не плакал, гладить мокрые лица плакавших, и залезли в гроб к безучастной Аннушке». «Лапки дождя гладили, залезали в гроб…». «Метафора» (по выражению Л.Н. Толстого) – «низший вид искусства» слова в прозе. И, как видим на этом примере, он безусловно прав.

Жизненный материал, собранный вокруг образа Аннушки, не дотягивает до обобщения: из душного барака – будто бы – ушла в «мир иной» некая простая душа, приносившая людям «только пользу». И никаких хлопот она не доставляла ни властям, ни родичам. А соседке своей Ирине освободила комнату – благо, что теперь молодая женщина будет жить вместе с сыном... На поминках: «Она была святая, – вдруг сказала я, с интересом слушая свой голос. – Святая, – повторила и ударила кулаком по перилам крыльца».

(Тогда, в девяносто втором, такая «проза» не возмущала уже потому, что в ту пору это был общий «мейнстрим». Пошловато и серовато написанным повестям и рассказам верили, как верили и душному и вонючему дыму, ядовитому угару от журнала «Огонёк», – такие мутные были времена). И даже и теперь вряд ли кого-то возмутят эти наветы на действительность, так притерпелись, пообвыкли. Ко всему притерпелись, и к толерантности во всех её видах нас приучили. И «целование взасос возле умершей», и воровство похоронных денег врачом – всё кажется обыденным и понятным. Ни луча светлого в «тёмном царстве» «той жизни», в котором прожили мы бóльшую часть, не должно быть. Беспросветная должна быть тоска. Да и мало ли что несёт ещё «и с моря, и с Дона», как говорят в народе, – это поколение «перестроек» и переделок, все эти дворники да сторожа, – «не видят – не брéдят». Вот и Палей – и тá «не бредит», как сладостно ненавидеть отчизну, а прямо действует. Взыграло «ретивóе»-женское – и сколько понаписали чернухи, особенно в те-то годы, и она вот тоже решила: и я так могу. И, взгляните, и впрямь смогла. «Дурное дело – нехитрое», – говорят о таковом подходе. Единственно: не проникает сердечно, не усваивается таковская «литература», и причина здесь – явно не только и не столько в «общих местах» повести, в неясности и недосказанности. И не только в невнятности речи героев, которых в этих нескончаемых коллективных проектах – пруд пруди. И тотчас поймаешь любой проект на подлоге. Тут и обиженные будто бы советской властью татары, а затем и немцы у проекта-Яхиной. Тут и «звёзда во лбу прыгуна» проекта-Славниковой, тут и мелкотемье поистине детское, и слёз нескончаемый поток на выдуманных страданиях проекта-Палей, тут и глупые русские любки и нестерпимые русские же придурки проекта-«Канарейки», и прочее, и прочее. И выходит тогда, что и Донцова, и Палей – две стороны одной медали. И непонятно ещё, кто из них вредней, кто скверней, и явно недушеполезна для читателя: ни та, ни другая. Одна – явно враждебна стране, вырастившей и выучившей её бесплатно и с заботой, другая – скрыто, через охаивание жизни – и своей, тоже, рисуя дурёх, мало чем озабоченных, всяческих Вик и Даш. Не удивительно, что авторша из дворников и сторожей, получив первого же «Букера», а затем и премию Белкина, – срочно эмигрировала в Нидерланды… «Обе хуже», – как сказано было однажды по иному поводу, но точно… Потеряно окончательно и за прошлые тридцать лет затёрто, изношено и само понятие, и истинное значение: слов «святая», «любовь», «патриот». Многое искорёжено, стало теперь малопонятно, особенно молодым, отставшим во многом от совести. И это тоже объяснимо…

…У слова «подлое» много звучаний, но первоначально оно значило «чёрное, черновóе», – и происхождение понятия изначально – от закона для низкого сословия, «подлого люда». В связи с этим назвал бы основное, что роднит Палей и Донцову: их книги написаны для таковых читателей: подло – и для подлых (да не обидятся на правду любители такого рода книжиц).

* * *

Образ Евгеши, точнее, её портрет, отличается от образа Аннушки лишь внешними проявлениями характера. Если покойница Аннушка жила неряшливо, готовила плохо, то Евгеша стерильно чиста. И хотя обе старые женщины «отдыхали от жизни», манеры Евгеши обрисованы в повести диаметрально противоположно.

Аннушку и Евгешу рассматривает пристальным взором Ирина. Как матрёшка в матрёшке, проявились две жизни в событиях страны. «У Евгеши тоже не было детей, им тоже неоткуда было взяться. Казалось бы – неоткуда! Дело-то плёвое. Но она появилась в мир образца 1919 года, и ей тоже, задолго до появления, наравне с равными, было отказано оставить по себе память». («Наравне с равными»… постаралась автор обобщить. – В.К.). И знакомит она нас с Евгешей – эстонкой, дочерью железнодорожника. Отец Евгеши, Август Янович (пострадал якобы ни за что, как это знакомо, типично и вживлено в литературу подобного пошиба. И ладно бы Иван Иванович, русский, пострадал, это ещё что… А вот Августа Яновича жалко вдвойне), – в тридцать пятом просто «не вернулся с работы». И вот пошли в ход общеизвестные мытарства ни в чём не виноватой дочери, девоньки Жени. Ей «посчастливилось быстро выйти замуж, и, хотя муж погиб в первые дни войны, он оставил ей угол и русскую фамилию». И это тоже надо понимать: не оставь он русской фамилии дочери, страшно подумать какова была бы жизнь наследницы. (И это потом пойдёт-продолжит кочевать, придумка о злоумышлениях русских извергов против всякого инородца. Даже и в наши дни продолжится эта «козырная» идея, некий лаз тайный в премированных государством же (вот что странно) рассказе «Пятнадцатый» и «романах»-паблисити: «Дети мои» (как будто бы выгодно отличаются немцы против русских). В «романе» «Зулейха…» об извергах-русских, совокупляющихся (будто бы) в мечетях. И более того: у всех названных выше «авторш» мы видим это клише, этот штамп, это рассеивание ненависти. И дочь Евгеша зачала в браке, она же дочь эстонца, значит, морально устойчива. Но туберкулёзный менингит отнял новорождённую. И осталась она одна, «служила» медсестрой в госпитале.

Анонимки, доносы на неё, на дочь «врага народа»... куда уж без того. И всё навязчиво валят и валят в кучу всё об одном, всё о том же, эти завзятые дворники и сторожа, и не стыдно. И думаешь невольно, сколько добра принесли бы они стране, если бы продолжили дворничать и сторожить вместо придумок бабьих и сетований. Утрированная эта, заезженная донельзя тема «репрессий» без всякого повода, с реабилитациями запоздалыми, конечно, – и всё-то про «лишенцев»-детей и неоправданно ничем приклеенной 58-й.

Чудом удалось спастись от лагерей Евгеше: следователь спас. И хотя автор двусмысленно подаёт этот факт «спасения», всё же сама Евгеша до конца своих дней вспоминала «спасителя»-следователя. Читателю же – неясно, кто есть кто?: как отнестись к поступку дознавателя, «пожалевшего» бедную «овечку»… Убеждавший подзащитную вот так: «На фронте ты ещё, может, спасёшься, а здесь у тебя нет шанса», – объяснил высокий чин Евгеше. До конца не ясен эпизод с этим следователем и Ирине, за которой стоит автор: «Дальше мои сведения о прошлом Евгеши путаются». Эта «путаница» – существенный недостаток, один из самых существенных недостатков повести. Это, повторяю, признак «проекта». Сочинительницу – не только в эпизоде с допросом, но и часто и далее – подвела «женская логика», и не могла не подвести по описанным прежде мною причинам.

Блокадный Ленинград, госпиталь, мимолётная любовь. То же – и у Аннушки. В конце жизни – барак, одинокая нищенская старость и повторы, повторы, повторы. Сентименты, мелодрама… Обе добрые, милые женщины, – «…но её, Евгеши, добросердечность, в отличие от бездумно текущей через край доброты Аннушки, придирчиво искала себе толкового и достойного применения». Какого же? После войны Евгеша выходит замуж «за человека старше на шестнадцать лет» – разумеется, неудачно, хоть и был супруг из обоймы «больших людей», но в старости занедужил, измучил Евгешу, умер. Эта Евгеша себе на уме: в молодости её, подследственную, «спасал от гибели следователь». В зрелые годы она вышла замуж за начальника, конечно – старше себя на шестнадцать лет, иного от неё и не ждали, как говорят.

«До глубокой старости Евгеша работала старшей медсестрой в негнущейся стерильной одежде». Если внутреннее содержание Евгеши нестерильно, то внешне она выглядела чистой и опрятной, готовить умела. И она хотела, как и Аннушка, быть «нужной», «полезной». Помимо безупречного исполнения основных обязанностей Евгения ещё неусыпно следила за моральным обликом и «бытоустройством медсестёр» – взволнованных городом «соплюх-лимитчиц», которых всех, в строгой очерёдности, «повыдавала замуж за лиц с постоянной ленинградской пропиской, а иногда даже за инженеров. Хотя такая «нужность», «польза» Евгеши – невысокого полёта, но всё же на чисто житейском уровне она несла в душе «добродетель»; её привязанности и альтруизм не поднимались выше простого материнского инстинкта. Сама Евгеша и её окружение боролись за выживание в этой чудовищной несправедливой стране. Если в конце жизни – привязанности, чувство родства у Аннушки были направлены на племянника Кольку – пьянчужку, «краснорожую скотину», то у Евгеши, будто для симметрии – на племянницу: тоже «сокровище», «ещё почище Кольки».

«Симметрия», придуманная автором в повести «Евгеша и Аннушка», не дополняет и не вводит новое, неожиданное – ни в жизни, ни в литературе. Всюду эта «симметрия» так заезжена, и так изматывает она читателя. Иное дело – сама подача материала: «Однажды, классически прижимая уакающий свёрточек к впалой груди, племянница почти в одном исподнем оказалась в комнате Евгеши». Вот и «отдохни от жизни»: тут – хочешь не хочешь, а принимай в свой барачный угол племянницу, у которой муж «пьёт-бьёт-гуляет». Потом эту самую племянницу завертело, закружило, она уехала на Север, сама запила и загуляла. «Нужность», «польза», намекает автор, оборачивается какой-то иной, сомнительной стороной. Круг земной жизни, все события за редким исключением происходят в бараке, за окнами сменяются времена года. И в повести рисуются мрачные пейзажи, как будто в преисподней: без луны, без яркого солнца, без улыбок – до содрогания всё тяжко, безнадёжно. Глазам Ирины, молодой женщины, студентки вот что видится: «Я приближаюсь к петербургским болотам и всё больше принадлежу им».

Читая повесть, склоняешься к тому, что и вся наша жизнь – надежды, «упования» – одна пустота, и ничего более. «Что за безнадёга?» – спросит читатель. А и безнадёга имеет цель: нагнать тумана и мути, и… объявить виновника. Кто же виноват? Уж конечно, не Евгеша и не Аннушка. Кто тогда? И тут вновь приходят на память строки первого диссидента с его: «…как сладостно отчизну ненавидеть» (вот она-то, отчизна, без всякого сомнения, и виновата). Вот, единственно, цель сих писаний. И эта выбранная заранее цель названных особ-писательниц – и сближает, и даже роднит их. Они как горошины одного стручка при всех видимых стилистических отличиях – и круглы, и похожи. Таков был и таким остаётся некий «тренд» женской беллетристики и сегодня, и всё тот же заказ, и всё тот же «мейнстрим», и во всех особенностях понятен именно проплаченный «успех». Создаётся впечатление, что какие-то сплетни читаешь, в щёлку подглядываешь, и от этого недоумения гадко.

Что же ожидает пресловутая Ирина, возвращаясь из Москвы в Ленинград? «Сначала вдоль дороги плотной лентой потянется сумеречный ельник, потом замелькают слепые просветы, потом всё реже, реже будут встречаться одинокие обглоданные ёлки». Это – пейзаж возле Ленинграда-Петербурга. А в бараке – Евгеша, постирушки, вновь и вновь кухонный чад... И к отцу не поедешь. Тот – тоже, хоть и живёт отдельно от Ирины, но приютил её сына. А всё – то же, даже и скверней: «мат пролетарских соседей», между тем как «у сына – тик: дёргается шея, щека, судорожно моргают глаза, кривится рот, издавая хрюкающий звук». «Сынишку больного надо бы привезти к себе в барак», а в бараке у Ирины – комната. Это на узком семейно-бытовом уровне. А на уровне идейно-философском выводы ещё безнадёжней: нарушен естественный порядок смены поколений, старые дерева губят подлесок, подлесок губит старые дерева. Им не разойтись, они взаимно ускоряют свой и без того недолгий срок на жестокой земле. Нарушение естественного порядка по вине «священных чудовищ у кормушки власти», – читаем в конце повести. И какое же это наивное, примитивное, лукавое даже вот это «обличение», блёклая антисоветчина вполне по оговору, – и опять у автора – не оправдано, не подкреплено ничем, кроме надуманных перипетий, высосанных из пальца, поломанных судеб (будто бы) – невесть кем и отчего, а на деле понятно обвинение – винит за нелёгкие судьбы персонажей она идею социальную, дело неприглядное, как ей кажется, социализма, а точнее саму Россию. Ещё точнее – русских. Оттого и «Букера», и «Белкина», и другие премии либеральной «тусовки», и протекции по эмиграции в Голландию, и прочее. Голословно, многословно, наивно по-женски, но в тренде, «молодцá», как говорят. Отсюда и далее, и того пуще – нагнетаются обиды, зреют недомолвки, но кроме недоразумений и недоумений они, эти обиды, опять-таки ничего не вызывают.

Отсюда и отчаяние: просвета как не было, так и нет. Не вздохнёт свободно (и это понятно по текстам) даже следующее поколение; жизнь сына Ирины видится автору в страданиях, в безысходной скорой гибели. «Но я вижу не «по-житейски» и знаю, что одной лишь такой мыслью моя душа загублена. Да, но за что страдает мой сын?! Ведь даже животные не живут на голове друг у друга, они не размножаются в таких условиях!»… Или: «Всем я родился в тягость», – говорит ребёнок». Связь поколений мрачна до изумления: старое поколение не может «отдохнуть от жизни», молодое поколение «дворников и сторожей» ютится в бараках и производит на свет детей, которые «в тягость». И эту цепь не разорвать, хотя в конце повести декларативно, по-репортёрски хлёстко и поверхностно, но чаще мелко – некое развенчание тайны общих страданий; выпущена внезапно вся обойма боеприпасов по «чудовищам у кормушки верховной власти».

На уровне земной жизни нет ни покоя, ни отдохновения, ни упования на лучшую судьбу. В повести Аннушка оценивается «святой». С точки зрения религиозно-нравственной – высота, редко досягаемая. Но, возможно, кто-то из женщин, обитательниц барака, уповал на райские кущи? Нет, не надеялись и не верили. Они неверующие. Ирина говорит: «Честно говоря, и я не верю в загробную жизнь».

Повесть, вопреки всем ожиданиям, заканчивается если не счастливо, то благополучно. «Слава Богу, – взмолилась Ирина, – недалеко живёт Евгения Августовна, которой, обменявшись с моими родственниками, удалось спуститься поближе к земле грешной, с пятого на второй этаж, и – больше всего я люблю её за это. Я очень хочу, чтобы сбылась её главная мечта: оставить внуку Женечке комнату, а потом умереть». Такова развязка тугого узла гордиева.

…Когда развязывается узел сердца и человек умирает, с его смертью решаются все проблемы. Слава Богу, обошлось, все спустились поближе «к земле грешной». Тут и автор замешана со своим признанием удовольствия: «…с наркотическим вдыханием чернил». Эти нападки и наскоки на действительность ничем не подкреплены. Верить или нет? Не знаю, критику не верится. Какая-то подделка под прокурорское обвинение, обличения (но – чего? социализма? Страны-империи СССР? Кого, конкретно?)… Подделка под соцреализм весьма поверхностна, «выпирает» из повести и колет, как шило из мешка. Плакали, а не надо бы, стреляли из пушки – а зачем? Всё хорошо: похоронили Аннушку, Евгеша устроена, Ирина с сыном имеют жильё. А в повести – слёзы, мрак, трудно найти солнечный день... И тут уместно записать финал-обличение: «Священные чудовища у кормушки верховной власти! Всё было сделано вами для того, чтобы даже тень тени не оставили эти старухи. А разве по-вашему вышло? Они и сейчас сидят в моей кухне...» и т.д.

Все высокие помыслы, идеалы – весь замысел окончился узким частным определением и очередным либеральным выпадом против «верховной власти». То есть против всех – и одновременно не против никого конкретно. «А Васька слушает, да ест», как в басне.

…В «Дневниках» Эдмон де Гонкур записал однажды: «Автор в своём произведении, как полиция в городе, должен находиться везде и нигде». Тут же – в повестях и рассказах выводы «в лоб», назидания. Сочетание фактов в повести «Евгеша и Аннушка» таково, что конец противоречит замыслу: с чего уж так проклинать «верховную власть», ведь всё устроилось в конце концов неплохо, хотя и не лучшим образом – и так можно рассудить...

Начало повести – высокопарно; чтобы понять суть предложения на четверть страницы, надо раза три прочесть даже и подготовленному читателю, – тогда как мысль, всего лишь, вертится вокруг коммунальной квартиры. Автору изменяет умение выбирать из житейского хлама характерные, существенные черты. Впрочем, середина повести так и сделана: выписано главное, замеченное Ириной. Так что далее, несмотря на досадные мелочи, неровности, пристрастие к «высокому штилю» и прочее, повесть сделана всё-таки (относительно той же Донцовой) – на неплохом уровне.

Автор пристрастна и к «учёным» словечкам, она как бы любуется сама собой, забывая о читателе. Слова «меандра», «иерархия», «элизиум», «коалиция», «рефрен» – рассыпаны по всей повести, и складывается впечатление, что повесть написана только для врачей и философов. Слова и понятия туманны, философские обобщения неясны. Хотя вот и «хвалители»: «Редкостное устремление к совершенству стиля, образности, изяществу языка», – так гласит аннотация к сборнику повестей и рассказов «Отделение пропащих».

В самом деле, что изменилось сегодня: кто был «у кормушки», тот и сейчас сыт, да ещё и так, как никогда прежде; в бараках и теперь никто из них не живёт (а сколько воды утекло с 90-х, с перелома «на капитализм», сколько проплачено гонораров писателям-обличителям, премий, грантов и т.д.). И более того, «верховные чудовища» теперь живут напоказ, без утайки, без страха и без совести: выкупают «Норникель», качают углеводороды из недр, от безделья устраивают скандалы с привезёнными девицами в Куршевель – да так, что сам президент Франции вышвыривает вон этих наших «священных чудовищ» у «кормушки власти». (Такова жизнь сегодня, что уж так охаивать и социализм, и СССР).

И вот, где М.П. пишет просто и естественно, где смотрит своими глазами, передаёт чувство – довольно сносная проза. Самое лучшее в сборнике – рассказ «Отделение пропащих»: просто, ясно, даже и мастеровито. Но – разве никто и нигде (так до этого автора, пусть и профессионального врача) – никто не писал о «пропащих» маленьких женщинах? И лучше писали, те же почвенники даже и В.Г. Распутин, и В.И. Белов… Хоть, если говорить о традициях, о «школе женской прозы», если таковая и есть, – то тут пишущий врач «обскакала» многих на своей теме, и не только женщин. Она словно бы обещала читателю, что наступит время, когда не надо будет ни дворничать, ни сторожить, ни (быть может, даже) угождать самому дешёвому вкусу «ироническими детективами» – и тем кормиться... Время наступит, когда можно будет честно и без оглядки заниматься каждому своим прямым делом: врачевать страждущих медикам, хорошо писать литераторам, заниматься любым другим делом, к которому лежит душа, любого и каждого. «Человек состоит главным образом из души»: то есть, говоря понятней, есть душа – есть человек, нет души – нет человека. И по-человечески это дорого.

…И вот прошло тридцать лет со времени написания курсовой работы, зачтенной мне на кафедре критики, со дня написания мною отзыва о Марине Палей, и пятнадцать – со времён написания характеристики «безумной оптимистки» Д. Донцовой. Теперь она уже и по телевидению учит, учит как нужно жить, – и часто, и по волнам «ФМ», – и много. И всё же некий смрад от написаннных бездарных книжиц – останется надолго, шлейфом, хоть, конечно, и не навсегда: забудут так же быстро, как их наваляли, сколько премий и тиражей ни предъявляй. Пыль, которая висит над дорогой, как от развалюхи-грузовичка, оседает медленно, не вдруг. И её прибьёт дождик времени. Правда в том, что от этой завесы пыльной всё равно трудно отделаться – она остаётся, пачкает, пристаёт к телу, ослепляет глаза, мешает дыханию. Её не сбросить пока со счетов. И названные вслух моими читателями в «Библио-глобусе» женские имена, которые и повторять-то через некоторое время станет нелепо, не то – что читать срамные строки, – пыльный «шлейф» писаний их, обличительных, погромных (как им кажется) и разгромных и для страны, и для литературы лет – протянулся и повис, как поднятая пыль над шляхом. И вот уже некоторых из них вводят (о, ужас) – или уже ввели даже и в школьные программы, дождались все мы, дотерпели родители, домолчали. И дети наши обязаны изучать теперь эту нелепицу, эти досужие домыслы престарелых сплетниц.

Взволнованные вопросы, протесты преподавателей-читателей «Учительской газеты» – так по-человечески понятны. Учителя – люди неравнодушные, не теплохладные в большинстве своём, за то им и благодарность, и поклон. И всё же как-то поздновато спохватились, лет на тридцать бы раньше. Критически отстают их протесты супротив «новой школы» и «болонской системы». Приотстали справедливые притязания учителей и родителей, и навязывают чернуху если не по учебникам истории, то через книги факультативные или обязательного прочтения по литературе.

Сколько минуло времени, сколько утекло «вод многих», а всё-таки, как тезис, главный постулат русской литературы останется прежним: и именно это основным и было, и остаётся до сих пор: «Прямое достоинство в человеке есть душа» (Фонвизин). И помнить собственные выводы, забывать которые никак не следует никому, бесспорно, и особенно даже и дамам, которые сотворяют по два-три романа в месяц, ни тем, тем более, кто убыл в Голландию на п.м.ж. Чтобы брань в их адрес не висла на вороте, держать в памяти: всё в мире этом существует «по причине души» и ради души человеческой, главной ценности под этим небом. И подлоги и подтасовки, даже за гонорары большие ли, за «букеры» для-ради утехи Дж. Сороса – дело барышень на панели, а вовсе не писательниц. Потому-то проза авторов-женщин вроде названных – не просто некая разножанровость или разный стилевой подход – а это даже и не два берега одной реки, и не «другая ниша», как модно теперь говорить и обозначать. Теперь многое ради лицеприятия позволено. Это даже и не литература, некий «пласт» и подражательность на тему «как угодить Европе». И при том весьма понятно, что всё это проекты и тексты райтеров многих весьма сомнительных нравственных достоинств, а вовсе не искусство. Скорее всего дамам: и той, и другой, и третьей – были заказы, были у них и помощники, «литературные негры». Иначе как оправдать скороспелость и обилие их книжат, а ведь жалость берёт не на шутку: лучше бы не оправдалось, ведь это тупик в творческом плане.

И сегодня особенно – схватка по «водоразделу» мировоззрения тех, кого отстаивает та же «Учительская газета», и – представителей традиционной русской литературы, не шуточная: подлинно в апогее битва за душу читателя. И, как во всякой войне, и здесь тоже не пренебрегают ничем, никакими средствами. Бруклин и Брайтон – схватились с Москвой и Воронежем, Пензой и Санкт-Петербургом. И место схватки – сердца людей. Там – деньги, лобби, возможности, протеже, «негры» литературные, необычайно писучие. У критика же русского – всего лишь нравственные критерии, мера которым – «причина души»…

* * *

…В самый короткий срок: что такое пятнадцать лет бесцензурья для литературы – срок ничтожный, и вот уже сколько их появилось на поверхности (и не тонут), болотно-грязных, в зацветшей ряской стоячей воде «литпроцесса» – великое множество «выползков». Сколько самых мерзких изделий: от «Рублёвки» и даже до «Между ног», и даже до «50 оттенков серого». И всё это… – наши дамы. А сколько автору этих строк приходится отбивать попыток прорваться с подобным на «Золотой Витязь», на «премию Ф.М. Достоевского», на премию «Просвещение через книгу», «Филофеевскую премию»... И всё это «домохозяйки-писательницы». Уже не вторые, а третьи тени после улицких, татьян толстых, славниковых, набатниковых, – словом, всех тех, у кого порой и «по причине души» всё же происходило хоть что-то.

«…Почему мы отдали острые сюжеты массовой литературе? – сетует О. Славникова. – Не пора ли вернуть...». А какие сюжеты отдали «массовой литературе»? Уж не «прыжки ли в длину» с сияющей звездой во лбу прыгуна, как у пушкинской Царевны-Лебедь? Значит, Славникова (как, верно, и Донцова, и Палей, и многие другие) – не считает свою писанину «массовой», все они ещё и с претензией на исключительность, так получается? На фото она, Славникова, с курительной трубкой огромных размеров, в йодово-змеиных затемнённых «тонированных» очках. Она и тут пытается «шокировать» всех нас «культурно». Её не интересует, что происходит или происходило, да и будет ещё происходить, именно «по причине души». В очередном её романе, отмеченном премиями, прыгун, повторяю, прыгает так, что на лбу его, гениального прыгуна, – не пот, а натурально «звезда горит». С этого всё и начинается. Вот и вся «литература» отдемократически-премиальная. Литература для «Пукера». А на вопрос журналиста, обращённый к ней: что же читают и предпочитают читать сами букер-лауреаты, следует такой ответ: «Например, Дарью Донцову, кстати, мы с ней не соперницы. У нас просто разные профессии». И там же, в интервью: «Её книга приходит в дом, как подружка, с которой можно поболтать, которая развлечёт, отвлечёт, рассмешит»... Что же это, и впрямь «тонкий вкус» О. Славниковой? Но, читая, видишь тотчас, – такого не может быть в принципе, как не видеть очевидного, как и вообще писать тогда, если ты наслаждаешься общением с подружкой-Вилкой Таракановой. Тогда – что значат сии признания? Тонкий подхалимаж с прицелом на будущее, в угоду лобби от донцовых и (пока ещё) опекающим их издательствам, вбрасывающим их книги едва ли не миллионными тиражами, будто неприятельские листовки в окопы на передовой во время Второй мировой?

Вывод такой. Пробуют настойчиво стереть тот внутренний код, коим надёжно было защищено русское читающее общество прежде, когда цензура существовала во всех исторических изгибах и «излучинах». Сила литературы – в сочувствии, в эмпатии, в умении поставить себя на место страждущего. «Голая» беллетристика не волновала и ныне мало кого из писателей настоящих волнует. Домохозяйки, даже и пишущие по роману в неделю, не в состоянии вызвать «шок» у грамотного читателя. Ни «культурный», ни даже бескультурный. Даже и просто увлечь, заинтересовать – и то недоступно упомянутым дамам. Нет ни шока, ни удивления, ни простого даже увлечения. Они не волнуют, не задевают, во всяком случае, «культурно» – уж точно, эти упомянутые сударыни. Так они немощны, настолько часто и во многом смешно и анекдотически наивны. Но вред какой! И это легко до сих пор прощается им. Жаль, что при всём при том они ещё и надоедливы, навязчивы, бесцеремонно циничны и корыстны.

Пробегая их строчки по диагонали, вынужденно, по причине их подачи на конкурсы, думаешь: «…право, бывает наверное, и хуже… Но реже».
_________________

* Встреча состоялась 22 декабря 2021 года – прим. ред.

** Дине Рубиной в 2020 году вручили Международную литературную премию имени И. А. Гончарова в номинации «Мастер литературного слова» за роман «Наполеонов обоз» –прим.ред.

*** В 1921 году Секретариат Союза писателей России выступил против акции "Тотальный диктант", а в 2026 СПР под руководством Мединского принял в ней участие – прим. ред.

Комментариев:

Вверх

Вверх