Лет пять назад на Арбате выставлялась на продажу квартира в доме 3 по Спасопесковскому переулку. Эту трехкомнатную квартиру когда-то купил через жилищный кооператив Владимир Маяковский. Заплатил первый взнос. В предсмертной записке Маяковский назвал своей семьей и Лилю Брик. «Лиля — люби меня», — добавил он. А потом обратился к «товарищу правительству» с просьбой устроить своим близким «сносную жизнь». «Товарищ правительство» подумало и записало квартиру на Лилю Юрьевну. Возможно, ошибочно посчитали Лилю женой Маяковского. Она прожила здесь до 1959 года. Квартира площадью 77, 4 кв. м.

В советские годы в разные годы в этом доме жили первый советский нарком иностранных дел Георгий Чичерин, писатели Аркадий Гайдар, Валентин Катаев, Илья Сельвинский, рассказчик и писатель Ираклий Андроников, историк Натан Эйдельман,

Доцент филфака МГУ Марина Абрамова рассказывает:

«Дом наш, расположенный на углу Спасопесковского и Карманицкого переулков, был построен к 28 году. То есть к исходу НЭПа. Строился он как кооперативный для архитекторов, но в результате оказался населен совсем разными людьми. А после страшных тридцатых годов и военного времени из «первопоселенцев» осталось всего две семьи. Но интересных и известных личностей было немало. Впервые я ахнула, когда прочитала воспоминания Полонской, которая была одним из последних увлечений Маяковского, что она пришла как-то к нему, в Спасопесковский переулок. Выяснилось, что она пришла на самом деле в квартиру Бриков, которые жили в нашем доме во втором подъезде. Точного номера квартиры я, правда, не знаю. Но совершенно понятно, что Маяковский здесь дневал и ночевал и принимал своих поклонниц. Лиля Брик жила здесь сначала с первым мужем, а затем и со вторым, Катаняном. Переехали они на Кутузовский проспект не раньше середины пятидесятых годов.

С ними связана еще одна история, которую рассказывала мне соседка, Елена Болеславовна Райнис. Кажется, уже после смерти Сталина в Советский Союз разрешено было приехать очень крупному французскому писателю, члену Компартии Франции Луи Арагону. Его жена — тоже французская писательница, Эльза Триоле, — была родной сестрой Лили Брик. И во время своего визита в СССР они навещали Лилю Брик в Спасопесковском.

Разумеется, это было событием для многих обитателей дома — в те времена не каждый день по твоему двору гуляли иностранцы, тем более что Эльза выделялась своим нарядом — на ней была элегантная широкополая шляпа и перчатки до локтя. Любопытные соседи высыпали на балконы, чтобы насладиться зрелищем, которое потом долго обсуждалось. Разумеется, и двор, и вся улица были полны «товарищами в штатском». Кстати, «товарищи в штатском» пришли к нам, и когда в дом американского посла приезжал Ричард Никсон, бывший тогда президентом США. Во избежание всяких провокаций и недоразумений, квартиры, окна которых выходили на Спасохауз, брались под особый контроль. Надо сказать, что сотрудник КГБ был очень мил и с удовольствием пил чай с пирогом, которым его от души потчевала моя бабушка…»

В настоящее время в 5-тиэтажном доме 16 квартир.

Имя Лили Брик неразрывно связано с именем Владимира Маяковского. Он её увидел, и влюбился на всю жизнь. Как можно убиваться долгие годы по одной женщине, — не знаю. По-моему, с головой у него было не всё в порядке. Случались у Маяковского периодически и другие женщины. Куда ж поэту без них? Но эта самая-самая…

Я её видел один раз в ЦДЛ, два мужика вели под руки глубокую старуху.

Родилась Лили (Лиля) в 1891 году в Москве в семье присяжного поверенного Урия Кагана. В 21 год Лиля выходит замуж за Осипа Брика. Осип Меерович должен был унаследовать отцовское торговое дело, но выбрал иной путь: поступил на юридический факультет Московского университета и в 1910 году его окончил, став помощником присяжного поверенного, помощником адвоката по-нынешнему. Лили с 1912 года жила на средства мужа и долго искала себя: немного поучилась на математическом факультете Высших женских курсов, после — в Московском архитектурном институте, в Мюнхене увлеклась скульптурой, затем балетом, но и балериной не стала.

И вот какие-то неведомые силы или судьба свела молодого поэта и роковую еврейскую красавицу в петербургской квартире Бриков в июле 1915 года, когда Маяковский пришёл читать свою поэму «Облако в штанах». Брики от поэмы пришли в восторг, Осип Меерович дал денег на издание.

В русской литературе любовные треугольники встречаются. Николай Огарев делил свою жену с Александром Герценом, издатель Иван Панаев — с Николаем Некрасовым, Иван Тургенев на 40 лет полюбил певицу Полину Виардо, жену импрессарио и переводчика, Фёдор Тютчев влюбился в Елену Денисьеву, Николай Пунин жил с женой Анной Аренс и Анной Ахматовой, а в начале 1920-х крутил и с Лилей Брик, Есенин и Мейерхольд запали на Зинаиду Райх. Но троица Бриков и Маяковского заняла в русской поэзии особое место.

За пять лет до смерти поэта Моссовет выделил ему на Таганке в Гендриковом переулке четырёхкомнатную квартиру в старом двухэтажном доме. Отреставрированный дом и сейчас стоит. Получив ордер, поэт обратился в жилищное товарищество с просьбой прописать в квартире Лилю Юрьевну и Осипа Мееровича. В итоге, каждый из них получил небольшую комнату; четвёртая, находившаяся рядом со спальней Владимира Владимировича, была гостиной и столовой.

В телефонном справочнике 1931 года ответственным квартиросъёмщиком числится Лиля Брик.  После смерти поэта квартира до переезда в Спасопесковский сохранялась за Бриками. В октябре 1938 года на Таганке открылся музей Маяковского, перед этим, в 1935 году, Гендриков переименован в переулок Маяковского.

Так получилось что я 25 лет прожил в доме напротив, окна выходили как раз на их двери. Каждый раз, глядя в окно, вспоминал о Маяковском.

Поэт относился к Осипу Брику без ревности. Как к приятелю. В письмах к Лиле передавал ему приветы. Так и жили – будто два законных мужа одной жены. Такая шведская семья.

Первый любовник у Лили Юрьевны появился, когда ей было 17. Ее соблазнил домашний учитель музыки.  Пришлось искать врача для подпольного аборта. Больше она не беременела, и о детях не сожалела.

После самоубийства поэта, архив Маяковского был передан Брикам. Они начали усердно заниматься подготовкой собрания сочинений Маяковского, несмотря на протесты матери и сестёр поэта, получивших право только на половину отчислений от публикаций. Началась многолетняя тяжба за авторские права. Но после 1930 года его книги практически перестали издавать, стихи исключали из школьных программ, а создание музея зависло.

Когда в 1935 году возникли сложности с изданием полного собрания сочинений, Лиля Юрьевна написала письмо И. Сталину, в котором просила о помощи. Именно на её письме вождь написал: «Тов. Ежов! Очень прошу вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Привет! Сталин». С этого дня сталинская цитата о лучшем поэте широко тиражируется, а Маяковский объявляется главным поэтом Советского Союза, Брики же — главными наследниками Маяковского, и до самых хрущевских времен живут за счет гонораров за переиздания. Однажды, в ответ на очередную жалобу единственной к тому времени сестры Маяковского Людмилы, Никита Хрущев приказал прекратить платить гонорары Лиле и ее мужьям. «Хватит! Попользовались!».

Хотя квартиру Бриков в Спасопесковском трудно назвать литературным салоном, ее хозяйка, обладающая литературным чутьём, острым умом и проницательностью, сумела создать вокруг себя атмосферу, напоминающую салон, даже в те трудные времена. Она с радушием принимала многих талантливых людей, даря им возможность общения и вдохновения. Среди гостей были такие известные артисты, как Николай Черкасов и Владимир Яхонтов, поэты Семен Кирсанов, Сергей Наровчатов, Борис Слуцкий, Муза Павлова. С последней я был знаком через её мужа поэта Владимира Бурича. Часто появлялся Алексей Кручёных, обнищавший классик русского авангарда, торговавший рукописями своих покойных друзей. Вернувшийся из Горького в Москву во время войны, Николай Глазков, живущий в нищей квартирке на Арбате, столкнувшись с отчаянной бедностью, искал любую работу, лишь бы прокормиться. Участие и кусок хлеба он нашёл в салоне у Лили Брик. Борис Слуцкий, кстати, всерьёз утверждал что Глазков гений.

Лиля пережила почти всех, кого любила. Сначала застрелился Маяковский. В 1936-м арестовали и через несколько месяцев расстреляли её нового мужа, героя Гражданской войны комкора Виталия Примакова. В конце войны Лилю постигает самая тяжелая для нее утрата. В феврале 1945-го умирает Осип Брик.

22 февраля 1945 года на лестнице дома в Спасопесковском переулке, возвращаясь домой с работы, Осип Брик внезапно упал на втором этаже, и Жене (Евгении Соколовой-Жемчужной, с которой Осип жил после развода с Лилей в 1925 году) с Василием Катаняном, третьим официальным мужем Лили Брик, пришлось волочить его по ступеням на пятый этаж. Когда они добрались до квартиры, Осип был уже мертв. Евгения Соколова-Жемчужная, служившая библиотекарем и ранее состоявшая в отношениях с кинорежиссером Виталием Жемчужным, была единственной женщиной, к которой Лиля Брик испытывала ревность, несмотря на то, что у Осипа, как правило, не было ограничений в сексуальной сфере. Примечательно, что именно Жемчужной он посвящал свои стихотворения и в дневниковых записях выражал благодарность судьбе за их встречу. Со своей «милой Женей» Осип Меерович провел два десятилетия.

По воспоминаниям близких, Лиля Юрьевна долго не могла придти в себя. Позже она говорила: «Когда умер Володя, когда умер Примаков, — это умерли они, а когда умер Ося, — умерла я». Через несколько лет она скажет Фаине Раневской, что отказалась бы от всего на свете, даже от Маяковского, только бы Осип был жив. «Мне надо было быть только с Осей». Но ей предстояло прожить без него еще более 30 лет.

Литературовед Василий Катанян стал последним спутником жизни Лили Юрьевны, будучи на одиннадцать лет младше её. Их знакомство произошло в молодости, и основывалось на поэзии. Когда Лиля осталась одинокой, когда начала выпивать, оказалось, что Катанян всегда испытывал к ней глубокое чувство и был готов посвятить ей свою жизнь, стремясь оградить от любых невзгод. Он оставил жену ради Лили. Знакомые женщины не могли понять причин его привязанности к ней; говорили, что им движет меркантильный интерес, поскольку Лиля получала немалые «маяковские» деньги.

В конце 1958 года из Спасопесковского чета переехала в новую квартиру на Кутузовском проспекте в дом 4, построенном полугодом ранее. Дом по тем временам роскошный. Здесь жила, например, Майя Плисецкая, известен он также по убийству актрисы Зои Фёдоровой.

Третий муж Анны Ахматовой Николай Пунин, очарованный Лилей, писал:

«Зрачки ее переходят в ресницы и темнеют от волнения; у нее торжественные глаза; есть наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными веками... Муж оставил на ней сухую самоуверенность, Маяковский — забитость, но эта «самая обаятельная женщина» много знает о человеческой любви и любви чувственной. Ее спасает сила любви, определенность требований...»

Писатель Леонид Зорин вспоминал её, уже немолодую:

«Лиля Юрьевна была яркой женщиной. Она никогда не была красивой, но неизменно была желанна. Ее греховность была ей к лицу, ее несомненная авантюрность сообщала ей терпкое обаяние; добавьте острый и цепкий ум, вряд ли глубокий, но звонкий, блестящий, ум современной мадам Рекамье, делающий ее центром беседы, естественной королевой салона; добавьте ее агрессивную женственность, властную тигриную хватку — то, что мое, то мое, а что ваше, то еще подлежит переделу, — но все это вместе с широтою натуры, с демонстративным антимещанством — нетрудно понять ее привлекательность…»

Лиля Брик продолжала нравиться мужчинам до старости. Но она не ждала инициативы от них. Своих мужчин Лиля подбирала себе сама. Аркадий Вайсберг рассказывал, как она познакомилась со своим новым мужем, военачальником Виталием Примаковым. Он якобы подошел к ней в театре со светским разговором, который она прервала: «Знакомиться лучше всего в постели». Ваксберг вспоминал о встрече с ней, уже пожилой: «Лиля Юрьевна… благоухает французскими духами. Ухоженное лицо, где морщины выглядят как искусная графика, кажется творением великого мастера. Ее рыжие волосы, тронутые не скрываемой уже сединой, изумительно сочетаются с темно-карими глазами, серебряной брошью с большим самоцветом посредине, цепочками разноцветных бус и благородно-черным тоном модного платья, для неё сочиненного, ей одной посвященного. В кокетливые сапожки засунуты ноги немыслимой тонкости. Спички — не ноги. Я постыдно ловлю себя на мысли: как им выдержать невесомость даже хрупкого тела? И еще на другой: в каком странном контрасте находится эта хрупкость с сильным и звонким голосом, с богатством его красок — у нее, неотвратимо идущей к девяноста годам».

Она обладала талантом привлекать внимание. В пору совместной жизни с первым супругом, Осипом Бриком, окрасила стены своей комнаты в кобальтовый цвет, что подчеркивало белизну ее кожи, глубину взгляда и придавало рыжим волосам оттенок червонного золота.

Ее отличала тяга к эпатажу: она использовала прозрачные наряды и позировала обнаженной для фотографий, а в зрелые годы носила канареечные брюки. На протяжении всей жизни стремилась производить впечатление на окружающих, даже если целью не было соблазнение кого-либо.

В старости Лиля Брик озадачила Андрея Вознесенского таким признанием: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал…» «Она казалась мне монстром, – признавался Вознесенский. – Но Маяковский любил такую. С хлыстом. Значит, она святая».

В 1960-х её отстранят от наследия Маяковского. Творческим архивом станут заниматься другие люди. Большого шуму наделало в литературной Москве стихотворение Ярослава Смелякова в альманахе «Поэзия» за 1973 год. Смеляков, кстати, в конце 1940-х жил невдалеке в крохотной однокомнатной квартирке в том же Спасопесковском переулке с женой Дусей. В 1951 году его там арестовали.

Ты себя под Лениным чистил,
душу, память и голосище,
и в поэзии нашей нету
до сих пор человека чище.

Ты б гудел, как трёхтрубный крейсер,
в нашем общем многоголосье,
но они тебя доконали,
эти лили и эти оси.

Не задрипанный фининспектор,
не враги из чужого стана,
а жужжавшие в самом ухе
проститутки с осиным станом.

Эти душечки-хохотушки,
эти кошечки полусвета,
словно вермут ночной сосали
золотистую кровь поэта.

Ты в боях бы её истратил,
а не пролил бы по дешёвке,
чтоб записками торговали
эти траурные торговки.

Для того ль ты ходил, как туча,
медногорлый и солнцеликий,
чтобы шли за саженным гробом
вероники и брехобрики!?

Как ты выстрелил прямо в сердце,
как ты слабости их поддался,
тот которого даже Горький
после смерти твоей боялся?

Мы глядим сейчас с уваженьем,
руки выпростав из карманов,
на вершинную эту ссору
двух рассерженных великанов.

Ты себя под Лениным чистил,
чтобы плыть в Революцию дальше.
Мы простили тебе посмертно
револьверную ноту фальши.

Станислав Куняев вспоминал: «Какой шабаш поднялся после его публикации! Как же! Смеляков замахнулся на святая святых – на нашу касту! Симонов бегал в ЦК и требовал наказания виновных, утверждал, что стихи написаны Ярославом Смеляковым в невменяемом состоянии, что автор сам был против их публикации, что они были опубликованы против его воли. Борис Слуцкий звонил вдове поэта Татьяне Стрешневой и угрожал, что она не получит больше ни строчки переводов, что все «порядочные люди отшатнутся от неё», что копейки больше нигде не заработает… Хорошо ещё, что у Вадима Кузнецова, опубликовавшего стихотворение в альманахе «Поэзия», сохранилась вёрстка стихотворения, завизированного Смеляковым. А сам поэт к тому времени был уже недоступен для гнева ничего не забывших и ничему не научившихся поклонников бриковского салона – он уже спал вечным сном под каменной плитой Новодевичьего кладбища».

Интересны воспоминания Эдуарда Лимонова:

«Я никогда не был охотником за знаменитостями. Я ни к кому не примазывался и поддерживать нужные отношения не умел. Тем не менее, ко мне стали примазываться, я писал странные стихи, постепенно вокруг меня образовались люди. К Лиле Брик меня привела поэтесса Муза Павлова, жена поэта Владимира Бурича. Бурич был лысый мужик из Харькова, уехал давно, до нашей ещё волны эмиграции из города на Украине, переводил польских поэтов. Муза Павлова была похожа на ведьму из детских спектаклей, но тетка она оказалась хорошая. Потащила меня к Брик, чтобы меня «записали». «Вася должен вас записать», – сказала она. Мы прибыли. Дверь открыл старичок, последний муж Лили – Василий Катанян, «исследователь творчества Маяковского» – так объяснила мне Муза Павлова. Квартира была тщательно возделана. То есть обычно в квартирах стариков от культуры каждый квадратный сантиметр возделан. Даже в коридорах, кухне, туалете висят и стоят картины и картиночки или раритеты, штучки, флакончики, абажурчики, накопленные за всю жизнь. (Мне это не грозит, я столько раз лишался всех вещей и начинал сначала, что потери невосполнимы, да и судьба другая.) Катанян привычно демонстрировал музей. Точнее, ненавязчиво, вдумчивым экскурсоводом указывал на особо выдающиеся экспонаты. Мыльницы Маяковского, конечно, не было, но, может быть, где-то в недрах дома и хранилась. Вдруг из этих самых недр вышло ярко раскрашенное существо. Я был поражён тем, что старая маленькая женщина так себя разрисовала и так одета. Веки её были густо накрашены синим. Я не одобрил её. Точнее, мораль моей пуританской мамы, жены офицера, самурайская простая этика семьи бедных солдат отвергла её внешний вид. Однако femme fatale Володи Маяковского оказалась умной и насмешливой, и я ей простил её пошлый (я так тогда и подумал: пошлый) вид. Катанян записал меня на какой-то сверхпрофессиональный магнитофон с бобинами, я читал долго – кажется, час – стихи. «Я думаю, вы ей понравились», – сказала Муза Павлова, когда мы вышли.

Я не умею дружить с легендами. Может быть, потому, что сам нахально всегда считал себя легендой, даже тогда, когда не имел на это никаких оснований. Наилучшие наблюдатели «гениев», «живых легенд» и «выдающихся личностей» – это их обожатели, иногда они становятся биографами. Нужно быть профессиональным обожателем, чтобы помнить все их прелести, этих «легенд». Ещё нужно быть ниже их, восхищаться ими. А я чувствовал себя вровень, а то и выше. Это плохо. Когда они останавливали вдруг мой взгляд чем-нибудь необычным в поведении, я непременно откликался. Фиксировал. Как в случае с Саломеей Андрониковой. О ней я написал рассказ «Красавица, вдохновлявшая поэта».

С Лилей Брик я бы, наверное, не встретился больше, я бы вряд ли ей позвонил, а она, наверное, не позвонила бы мне, если бы вдруг в моей жизни не появилась Елена, тогда ещё чужая жена. Жену нужно было развлекать, и я вспомнил о Лиле. Лена любила всё красивое, всё знаменитое, всё известное. И она заставила меня дозвониться Брикам.

Они вцепились друг в друга. Живая легенда, размалёванная, как в цирке, и моя «фифа», как называл её злой, ворчливый Бачурин, художник и бард, мой друг. Тогда Лена была экстравагантной, тонкокостной белёсой красивой девочкой, случайным трогательным сорняком, помесью бледного папы-профессора и тяжеловесной мамы; от мамы у неё не было ничего, от папы нос, и только. Лена носила парики, высокие сапоги на шнуровках, шубы, мини-юбки, чёрт знает что. Её можно было увидеть в толпе безошибочно. Правда, толпу она не выносила. Они друг другу подходили. Поэтому старая накинулась на молодую, а молодая на старую, а мы с Катаняном говорили о Хлебникове. Потому что Хлебников интересовал меня много больше Маяковского. Мы говорили о том, что в могиле на Новодевичьем лежат чьи-то кости, перенесённые из деревни Санталово, но вот кости ли это Велимира? Я с удовольствием вспоминал, как Хлебников бросил Петровского в степи, сказал: «Степь отпоёт» – на прощание.

Лена осуществила живую связь, у них, что называется, были общие интересы. Потому мы стали ходить к Лиле, а она стала нас приглашать… В конце концов дело дошло даже до того, что запрещавшая фотографировать себя Лиля согласилась сниматься в компании «Леночки». Фотограф «Литературной газеты» Лёва Несневич приехал с нами в Переделкино и отснял всю нашу компанию…

Так что сама Лиля никак особенно меня не поразила при знакомстве. Гораздо более поразила она меня лет за пять до этого, в крематории Донского монастыря. Там в душный, если я не ошибаюсь, это был августовский день, предавали мы кремации соратника Великого Хлебникова, последнего футуриста Алексея Кручёных. Это был не то 1968-й, а вероятнее даже, 1969 год. Стране было глубоко положить на Кручёных. Только мы, молодые поэты, смогисты Володька Алейников, Саша Морозов, примкнувший к ним Лимонов, да безумная Анна Рубинштейн явились на кремацию. Кроме этого, присутствовали Геннадий Айги, поэт Слуцкий. И в самый последний момент, гроб должны были уже опускать в преисподнюю, чтобы сжечь останки, в последний момент появились – тогда стройный ещё Андрей Вознесенский в кепочке и Лиля Брик в белых коротких сапогах. Она стала на колени и положила цветы на гроб. Помню, что переживал за неё со стороны. Колени её стояли на площадке у гроба, который, я знал, должен будет вот-вот, сейчас, опуститься, а носки её белых сапог были на кафеле зала для прощаний с близкими. Я переживал, что там, внизу, они не могут видеть, что происходит наверху. Они не могут знать, что вот опоздали двое, Лиля Брик и Андрей Вознесенский. Что она в этот момент неудобно стоит на коленях, колени у гроба, ноги вне. Гвозди в это время уже забили. Два символических гвоздя».

В возрасте 87-ми лет, 12 мая 1978 года, находясь в своей квартире на Кутузовском проспекте, она, упав, сломала шейку бедра. В начале июня Лилю Юрьевну перевезли на переделкинскую дачу, где кровать стала местом её постоянного пребывания. Так жить она не хотела, и в начале августа написала записку мужу Василию Катаняну и близким друзьям, прося никого не винить в своей смерти. Она не хотела, чтобы ее закопали в землю: «…Я завещаю после смерти меня не хоронить, а прах развеять по ветру… Знаете, почему? Обязательно найдутся желающие меня и после смерти обидеть, осквернить мою могилу…» После этого она проглотила жменю снотворного.

В гробу была одета в белое холщовое украинское платье, вышитое по вороту и рукавам белой гладью. Это платье подарил ей пять лет назад режиссёр Сергей Параджанов. Прах развеяли в поле под Звенигородом.

Скоро на Первом канале покажут сериал «Лиля». Да, это о ней. И о Маяковском. После сериала о Троцком я уже ничему не удивляюсь.

В прошлую войну у нас снимали «В шесть часов вечера после войны», «Жди меня», «Секретарь райкома», «Свинарка и пастух»…

А война у нас идёт уже пятый год… какая, к чёртовой матери, Лиля?

Комментариев:

Вверх

Вверх