| |
АЛЕКСАНДР ДЕНИСЕНКО (1947—2023)
 Литобъединение, скажу я вам, хорошая школа для начинающего писателя. Там ты выслушиваешь издевательства в свой адрес и похвалу, мудрые и совершенно дурацкие советы, там ты обретаешь товарищей на всю жизнь. У меня таких лито несколько.
После Сахалина меня занесло в Новосибирск. Там лито вёл ленинградский поэт Илья Фоняков. Очень внимательный к стихам, образованный. Из лито вышло несколько хороших писателей, хотя известной стала лишь уехавшая в Москву Нина Садур с пьесами. Остальные остались на местном уровне. Поговорка — «поэты рождаются в провинции, а умирают в столицах» — не всегда верна. Они остались в своей провинции, но поэты действительно хорошие: Саша Плитченко, Саша Денисенко, Ваня Овчинников, Валерий Малышев, Женя Лазарчук, Адольф Белопашенцев, Нина Грехова. Однажды договорились ездить во вторых вагонах трамвая, — чтобы встретиться. До сих пор так езжу.
Классиком тогда считалась Елизавета Стюарт, её называли сибирской Ахматовой. Помню её юбилей: на сцене сидела величественная старорежимная, — и как мне казалось, — старуха, а ей тогда было всего 60 лет.
Больше мы сдружились с Сашей Денисенко, снимали комнату в избе на окраине Новосибирска. Голодные, выходили на улицу чинарики стрелять.
Теперь он, наверное, лучший поэт Сибири. Посмертно.
Пётр КОШЕЛЬ
* * *
Умер дед. Семья сидит у тела.
Самый старый дед в селе Мотково.
Самый-самый старый дед Валера
Будет жить на небе голубом.
Дед отцвел. Про тонкую рябину
Замолчал его аккордеон,
Перед смертью он сходил на почту,
Пацанам раздал аккредитив.
Я-то знал, что деда умирает...
Мы соседи. Через городьбу.
Светлый стал. Глядит невыносимо.
Я сосед его. Колхозный тракторист.
Надо ж быть мальчишкой, кавалером.
Чтоб с такой улыбкой помереть.
Бабы его белым коленкором
Спеленали, будто он родился,
Мужики на белых полотенцах
Отнесли, наверно, в самый рай.
Брат мой, Саша, из пединститута,
Раньше брал у дедушки фольклор,
А теперь сидит, тоскует, курит,
Повторяет: замять... синий цвет...
Так мы дедушку весной и схоронили.
День был серенький, но чей-то самолет
Прозвенел над тополем, заврался...
Видно, летчик деревенский был и вот
С нашим дедушкой на небе повстречался.
* * *
Посадили меня на цепь,
Отошли на сотню шагов,
Сели в пыль на дорожный шов.
Бродит ястреб поверх тополей,
Молодой, вороной мясоед.
О, кошмарный и быстрый, о нет.
Вдруг раздался свисток соловья,
Он упал, как кусок хрусталя,
За пшеничную цепь
Приподнял мою степь
И повлек в голубые края.
Там на небе одно есть село.
Не достанет туда жевело.
Как у первых ворот
Меня встретит народ
Целовать мой запекшийся рот.
А когда я разжал кулаки,
Были полными обе руки
Горьких трав земляных,
А из ран пулевых
Я достал двух шмелей полевых.
Васильков синеглазый комок
Взял с ладони, потупившись, Бог,
Был он в первом ряду
И у всех на виду
На пилотке потрогал звезду.
И стоял я убитый в степи,
Куда Бог меня сам опустил,
А навстречу уже
Шли ко мне по меже...
... шмель уснул в моем нежном ружье.
В землю Русьскую мой соловей
Всё спешит из небесных полей,
Но тяжелый, как ртуть,
Воздух бьет его в грудь,
Помогите ему кто-нибудь...
Товарняк
Когда цветам кранты —
Поеду в Коченево,
Поеду в Верх-Тулу,
Поеду в Сталинград,
А сердце защемит,
Так вылезу в Линево,
Где старенький вокзал
Да тополь-самосад.
Не холодно еще
Сидеть вблизи чугунки,
Где поезд грузовой
Провозит светлый лес,
Печалиться сильней
И сравнивать рисунки
Ладони и путей
Системы МПС.
Подсядет человек —
Какой-нибудь Валера,
Наверно по нему
Проехал товарняк —
Такое у него
Задумчивое тело,
Но, к счастью, но лицу
Проехал порожняк.
Стакан всегда при нем
Для самовоскресения,
Как хорошо молчать
Среди пустых небес,
Бутыль из-под вина,
Как госпожа Каренина,
Вся выпита до дна
Уже летит на рельс.
Валера долго ждет,
Пока усталый поезд
Обратно провезет
Такой же светлый лес,
Вздохнет и из груди
Печально хлынет повесть,
Как будто перед ним
Открылся переезд.
— Однажды я прочел
У графа Льва Толстого,
Что счастие тому
Дается целиком,
Кто служит для других.
(А ехал из Ростова).
Да выпил три 0,5
С одним проводником.
Он мне и говорит:
— Вы врете, братцы, оба.
Вся наша жизнь — плацкарт
И лишь в конце — купе,
А тот, кому служил —
Захлопнет крышку гроба:
Транзитный пассажир...
Что может быть глупей?
Вот если бы в зачет
При жизни шли услуги,
Тогда бы порадеть
Любому был бы рад:
Я первый положил бы
Голову за друга,
Но прежде положи
Мне в лапу миллиард.
— Схватились за грудки
Мы с этим кроманьонцем,
Я честь и славу графа
Толстого поддержал...
В вагонное окно
Два раз садилось солнце,
А он на поле боя
Бездыханный лежал.
Но все же из скотов
Мы все стремимся в люди
Я вышел в ту же ночь
В подлунный березняк,
Как будто точно знал,
Что он меня остудит,
Но вдруг в лесной глуши
Увидел товарняк.
На нем цветы цвели,
Он был обвит вьюнками,
Огромная луна
Горела над трубой —
Он мертвым был давно.
Хотя и под парами,
На тендере сычи
Стонали вразнобой.
Змеиная семья
Опутала кулисы,
И страшен был в ночи
Их мелодичный свист,
По поручням ползли
Чудовищные крысы
Туда, где был распят
На раме машинист.
Рывком раздвинув дверь
У первого вагона,
Отпрянул я назад,
Едва сдержавши крик —
В печали и тоске
Из глубины вагона
С заплаканным лицом
Смотрел в меня двойник.
Какой-то лиходей
И пара проституток,
Одетых в черный дым
И рыжее вино,
Снимали с меня крест,
А светлый промежуток,
Где корчилась душа,
Снимали на кино.
И тотчас по стене
Задергался проектор,
Показывая мне,
Что жизнь моя — дерьмо.
И, брызгая слюной,
С горбатым носом лектор
Озвучивал меня
Сквозь грязное бельмо.
— Се — русская душа.
Проклятая черница —
Вместилище добра,
Обитель красоты,
В смиреньи и любви —
Христова ученица,
Пока она жива —
Мы будем у черты.
О, если б было льзя
Прельстить ее к измене,
Гордыню распалить,
А нет — так на правеж!
Кто служит для других —
С того взымайте пени:
Рассудка золотник,
Да сердца ржавый грош.
Какая благодать
Сожрать простолюдина,
Который повернул
На желтый огонек,
И в самый мозг шептать:
Налево — Палестина,
А душу нам оставь
В проценты под залог.
Наш адский товарняк
Загружен до предела —
Так рвите ж на куски
Последний экземпляр!
Ростовский проводник
Прислал нам это тело,
В нем — русская душа
Любимый наш товар.
— Я бросился бежать,
Расталкивая нечисть,
За мною по пятам
Летел локомотив,
Но рыжий березняк
Уже бежал навстречу
И с ходу меня взял
В свой нежный коллектив.
Весь в дьявольских огнях
Состав промчался мимо.
Да я и сам в огне
Метался и дрожал...
...Нет слаще ничего
Махорочного дыма,
Когда твоя душа
Обращена в пожар.
Моя штрафная жизнь
Пошла перед глазами:
Я многое любил,
Да, видно, все не в цвет
Гордыня не дала
Упасть пред образами,
А с тех, кому служил,
Стал взыскивать процент.
Попалась на пути
Мне женщина с ребенком,
Как будто в грудь вошла
Щемящая волна,
Как раньше, когда был
Во флоте боцманенком,
Но нас с ней развела
Печали глубина.
Я бросился к другим
С прощенным поцелуем,
Всем руку подавал,
Как в праздник годовой,
Но желтые огни,
Увиденные всуе
Сквозь дым товарняка —
Владели головой.
...Так дни наши текут,
А жизнь стоит на месте,
Цветами дол пестрит
Все реже, но любой —
Двумужняя жена
Глядит в глаза невесте,
Что стала для меня
Красивее людей.
А через пару лет
Уже в угрюмом платье
Придет она встречать
Вечерний товарняк,
И черный проводник
Возьмет ее в объятья,
А через пару лет
С ней будет жить сквозняк.
А впрочем, милый мой,
Мы все сидим в вагоне,
Но если попадешь
В отдельное купе,
То выгляни в окно,
Увидишь: на перроне
Несут твою любовь
Из-под колес в толпе.
Да не смотри ты так
Своими васильками!
Неужто записал
Меня в проводники?
Да я б всю жизнь ходил
На воле с ямщиками,
А эти — в поездах,
Как в банке пауки.
Минуется напасть,
Найдутся одноверцы,
Ведь русская душа
Не может без любви,
Но, отчего, скажи,
Так горько плачет сердце,
Когда в конце концов
Становимся людьми?
— Валера закурил.
Садовая синичка
Гуляла между шпал,
Выискивая кровь
— Чу — поезд грузовой?
Да нет, брат, электричка,
Ты едешь? Ну прощай.
Любви не прекословь...
Вот тронулся вагон,
Земля пошла рывками,
Потом ее сменил
Щемящий березняк,
Потом в окне стонал,
Обвешанный вьюнками,
По встречной полосе
Тяжелый товарняк...
Приеду я домой —
Окно горит в калине.
Плакучая вода
Омоет палисад,
В котором будут жить
От веку и доныне
Нездешние цветы
Да тополь-самосад.
* * *
Черный снег замаячит на взгорье,
И метель дорогих деревень,
Нарыдавшись, вплетет в изголовье
Отгоревшую в горе сирень.
Там на небе цвета побежалости,
Разливаясь в причудливый свет,
Просияют печалью и жалостью,
Для которых названия нет.
Вот и хлынула кровь из России,
Вот и замерли руки по швам —
Всем всучили, хоть мы не просили,
Кому срам, кому шарм, кому шрам.
В мавзолее вечернего сада
Поплывет по рукам стеарин,
Есть в России одна лишь награда —
Крест нагрудный из двух крестовин.
Журавли
На прощание выпью сто граммов
И пойду по деревне брести,
Чтобы каждая встречная рама
Отпустила меня, покрестив.
До свиданья, родные избушки,
До свиданья, родительский дом,
Александра Сергеича Пушкина
В голове отпечатанный том.
Я открою консервную банку
На траве, за последней избой,
Где деревня меня спозаранку
Провожать соберется гурьбой.
И отец золотую литовку,
Победив луговую траву,
Вытрет ветошью, словно винтовку,
И невольно вздохнет про войну.
Мама с тяпкой придет с огорода,
Мы простимся у всех на виду.
Знает только родная природа,
Что, как он, я уйду и приду.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Лишь когда изношу я шинель
И утрачу души постоянство,
Как транзитный ночной журавель,
Над деревней нарушу пространство.
И ударясь тогда о крыльцо
Позолоченной солнцем избушки,
Я, как в детстве, подставлю лицо,
Чтобы птицы клевали веснушки.
Из колодца взглянули глаза:
Все такая ж вода молодая,
Как в окладе хранит образа,
Когда пьем их, свои отдавая.
Вот и мой. Он остался в тот день,
Когда я уходил из деревни —
Словно облака быстрая тень
Зацепилась за ветку сирени.
Отцеплю от ведерка вьюнок,
Что обвил наш журавль из сада,
И достану с водой из-под ног
Два последних родительских взгляда.
* * *
Месяц тихое пламя зажег
На картине у Виктора Савина,
И душа, получивши ожог,
Поднялась над землей и растаяла.
И заплакал тогда человек,
Беззащитный пред этим сиянием,
Он не мог опустить своих век,
Золотое приняв подаяние.
И смотрел он, не веря себе,
На давно позабытое зрелище —
Вновь к нему в акварельной судьбе
Шла прекрасная глупая женщина.
Все качалось пред ним впереди,
И опять его с ней разлучали
Монотонные дали любви,
Лесотундра стыда и печали.
Но душа, как бессмертная вещь,
Вновь разрезала грудь господину,
И сияли остатки надежд,
Примирившие гнев и гордыню.
И на тихий предел мирозданья
Лейтенант нерастраченных сил
Нам прикажет идти на свиданье,
Лишь бы месяц светил и светил.
* * *
О чем ты плачешь, русская душа, присноцветущая в наследственных угодьях,
Попеременно с ландышем дыша животворящим воздухом Господним?
За той чертой, где праздник нашей жизни еще сверкает светлою слезой,
По берегам моей живой отчизны цветы покрыты пеплом и золой.
Вся эта жизнь была почти как свадьба — теперь пора замаливать грехи:
Родной души сорокалетняя усадьба давно уж спущена в уплату за стихи.
Добро ограблено разбойническим делом, в садах российских розги разом расцвели,
Как будто розы кто-то резко переделал, чтобы Россию до добра не довели.
Так в беззакониях, во мраке и стыде проходят дни и ночи годовые —
Кто брал Берлин, кто жег себя в труде — тех стерли в прах ботинки молодые.
Дружиться с правдою уж больше мочи нет — пойду на речку, простираю гимнастерку,
А вместе с нею мой родной бронежилет — рубаху ситцевую с запахом махорки.
Моя печаль такая, как всегда, — и потому так плотно сжаты губы,
Пускай тяжелая сибирская вода расскажет вам, как жили однолюбы.
* * *
Я забыл, что со мною случилось
За минувшие несколько лет,
Отчего так душа омрачилась,
Кто убавил в ней ласковый свет…
Этой вежливой жизни изжога,
Выжигая свой жадный узор,
Ничего не жалела живого,
Вынуждая на стыд и позор.
Никогдаже не быть нам счастливыми,
Никомуждо не княжить в любви —
Ангел жизни губами правдивыми
Осень жизни уже протрубил.
Ветер гонит пьянящие волны —
Голова полукружится в дым.
Все быстрей бечева колокольни,
Все блаженней поет серафим…
Облака, что столпились у церкви, —
Словно девушки в белом цвету,
Лишь скользнет по ним взгляд офицерский
С сигаретой цветущей во рту.
По высоким сугробам лабазника
Разливается ласковый свет…
Никакого сегодня нет праздника,
Потому что любви больше нет.
* * *
Я вспомнил себя и заплакал —
Как мальчиком русским я был,
Как с черной кудрявой собакой
Зеленую землю любил.
Мы жили в Советском Союзе,
Наш дом был у самой реки,
Еще не развязан был узел
Моей и отцовской руки.
Была мне и радость, и вага,
Но что-то случилось в груди,
И хлынула первая влага
Про то, что вся жизнь позади…
— Вставай, — мне шептала собака, —
Уж поздно. Пора на покос.
Меня обнимала рубаха,
Служившая мне на износ.
Цветы с голубыми глазами
Смотрели мне прямо в лицо —
Мы сразу их с мамой узнали,
Попав в голубое кольцо.
По мокрой росистой дорожке
Мы с мамою шли босиком.
Два низких заросших окошка —
Заброшенный мельничный дом.
В том доме жила одиноко
Колхозная лошадь Звезда,
И часто смотрели из окон
Слепые от жизни глаза.
Из рук моих клевер и донник,
Сомлевший в кошелке, брала,
И вновь ее мельничный домик
Из детства в туман уплывал.
И мама опять улыбалась:
Для Звездочки шторки бы сшить…
И эта житейская малость
Запала на всю мою жизнь.
На этом позвольте закончить:
Мне слезы мешают писать,
Поскольку те горькие очи
Я так и не смог прочитать…
Пристально
Батюшки-светы, сватья Ермиловна,
Осень кидается в речку Сартык.
Кони колхоза имени Кирова
Стиснули конские рты.
Что рассказать? Возле почты — лыва,
В лыке корабль да пух петуха.
Жизнь поутихла, лицо уронила
В согнутый локоть стиха.
На перевозе — гладкие воды,
А на другом берегу,
Как на последней ступеньке природы,
Тополь застыл на бегу.
Что-то уж шибко он нынче кручинится.
В прошлом году по весне
Берег подмыло — я думал, он кинется
К левобережной сосне.
Сердце ль в обмане, иль мнится мне к вечеру,
Будто на том берегу
Кто-то спустился тропинкой заречною,
А различить не могу.
Завтра десятое августа. Осень.
Осень? Да нет же. Да осень же. Да.
Или почудилось вслед
...............................и понеже
...............................сильно-пресильно
...............................всегда
* * *
Гроза миновала. Мы ехали шагом.
Мы плыли по синим цветам.
Ребята, ребята, осталась за флагом
Земля деревенская. Шрам.
У всех нас открылися слезные токи.
Собаки заныли. Раздался скворец.
А мальчик крестьянский такой одинокий
Стоит на опушке. По ягодам спец.
Иль дроби забыл. Или ищет корову...
— Скажи нам, любезный, Москва далеко?
— Мы ездили с батей вчера чернобровым —
По правде сказать, притомился Серко.
— Просили чего? Или меду возили?
— Да так. Прогулялись. — Он сплюнул в траву
И долго смотрел, пока слюни скользили,
Потом попрощался и с криком ау.
Какой изумруд нам открылся за бором,
Тетрадка озимых, да горсть тополей,
Да старое синее небо, в котором
Бежит, задыхаясь, упряжка коней.
То едут на казнь молодые поэты
Со всей деревенской земли:
Их кони шальные — в цветы разодеты
И скорость у них — черт возьми.
О вы, черноземные летние ночи,
И ты, луговой институт —
Хлопчатобумажные синие очи
Недолго в деревне цветут.
Чуть свянут — и кони идут на посадку —
Все в лентах и мыле — предел:
На Троицын день разбиваются всмятку
О сладкую грудь цдл.
Воскресли! Подальше от этого места.
Есенину — первый букет.
Россия была влюблена, как невеста,
В поэта семнадцати лет.
Ему — наши песни и наши тетради —
Крестьянской печали оброк.
Всяк русский, плененный в чугунной ограде,
Вернется на волю. Дай срок.
Как душно. Как душно сегодня, ребята.
Ну где же ты, фронт грозовой?
Небесным огнем захолустье объято
И катится звук грузовой.
Все ближе, все ближе гроза обкладная —
Провинции черная шаль.
Накрой эту жирную землю, родная,
И жаль ее молоньей, жаль!
* * *
Как же так, с неба падала вода
Текла ревела вода влага
Сквозь огни вижу нежный как всегда
Идет по полю конь бродяга
Ох какой: по колена ноги стер
Лицо и торс размыты влагой
На груди (видно ночью где-то спер)
Шарф из андреевского флага
Серый конь я бы дал тебе ладонь
Да исписались мои руки
А вдали разгорается огонь
Опять на уровне разлуки
* * *
Еще не померкли цветы луговые,
А тополь с женою обнявшись идут,
И лошади бродят вокруг легковые,
Цветы непомеркшие бережно гнут.
Учитель с учителкой едут в тумане
(Крючков-Бархударов да Бойль-Мариотт)
Крючков-Бархударов смеется на раме,
А крутит педали мсье Мариотт.
А вот показалась большая большая
Корова корова — звезда между рог.
Она наклонилась, теленку читая
Зеленую книгу, зеленый лужок.
О чем ты так горько задумалось, лето?
Забыло на резкость поставить узор...
Стоит восклицательный флаг сельсовета,
Да школы неполной пронзительный взор
Напомнит, что в этом березовом корпусе
Есть время, и место, и род, и падеж —
Где милая мама, как в детстве... не в фокусе...
Даст хлеба два томика — с Пушкиным съешь.
Песня для кинофильма
Грустит собака. Грустные глаза.
Зеленые глаза. Над огородами
Подсолнухи потухшие. Роса.
Картошку уже выкопали. Продали.
Подруги за, плетнями: у да у
Да лодочница с горькими глазами
Мне встретится на быстром берегу
С большими довоенными слезами.
Грустит собака. Оные глаза
Набухли, растопырились, рехнулись.
Когда с войны вернулся я назад,
Собаки меж собой переглянулись. |
|
