| |
ЖАЖДА «ПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ»
Городская проза второй половины ХХ века – это, в первую очередь, Юрий Трифонов, Василий Аксёнов, Владимир Маканин, Юрий Казаков, драматург Александр Вампилов. В основе своей вся эта проза о том, как город делает людей, говоря словами Игоря Золотусского, - «средними». Город нивелирует людей, усредняет, перетирает в пыль, порошок. Удаляет от вечных ценностей. Ценностей, которые всегда есть там, где люди живут ближе к земле. Там, где на глазах человека происходит круговорот жизни – рождение, рост, смерть, т.е. то, в чём сам участвует человек: он сеет хлеб, растит его, убирает. Где он сам себя кормит. В городе нас кормит чужой труд. Сегодняшние дети (очень многие из них!) даже не знают, что хлеб выращивают на земле и что булки не растут на деревьях. Также город не знает, не помнит – традиции. Традиции, в которой веками, поколения за поколениями жили наши предки. Мы потеряли уклад жизни. Этот уклад, «строй», «лад», гармонию семьи, смены поколений сегодня агрессивно разрушают средства массовой информации, массовая культура. И главное – это секуляризация и апостасийность современного мира, то есть – с одной стороны, всё большее отдаление государства и общества от церкви, от христианской морали (секуляризация), всё большее обмирщение государства. И как следствие этого, с другой стороны, - покинутость мира Богом, богооставленность человека, нечувствие человеком Бога, страха Божьего, Страшного суда, ответственности за свои земные поступки, чего, конечно, особенно в России никогда не было. В этом – глубинная причина всех бед человека, человеческого общества. В этом – изменение всей психологии человека. И мы видим признаки этого изменения, распада, начиная уже с героев Чехова – в «Ионыче» и в большинстве его драматургических и прозаических персонажей. У Льва Толстого обиженный и обманутый мужик говорит: «Эх, барин, помирать будем!..» И барину становилось стыдно, в нём просыпалась совесть. Ведь совесть, как говорил Николай Бердяев, это «место, где человек встречается с Богом». И чтобы нам ни говорила критика о каких-то социальных причинах, но «Ионыч» не просто опускается, омещанивается.
Как истинный художник, верный правде жизни, Чехов невольно, даже сам того не подозревая, не озвучивая это пояснениями, показывает, как человек утрачивает Небо в своей душе, утрачивает вечность, утрачивает страх Божий. Если поначалу Ионыч ещё мучается слабыми угрызениями совести, обирая бедных своих пациентов, то в конце он уже окончательно становится духовным и душевным мертвецом, каким-то механизмом по увеличению количества денег, в его душе и сердце не осталось ни малейшего уголка для света, для веры, для сострадания, для любви. Ведь главная благая весть Нового Завета в словах Спасителя: «Новую заповедь даю вам, да любите друг друга». Однако, трагедия горожанина «Ионыча» ещё и в том, что он – истинно русский человек, которому в конце концов когда-нибудь обязательно наскучивает накопление денег. «Ионычу» становится скучно, его мучает необъяснимая тоска, свидетельство того, что какая-та часть его души ещё не полностью умерла.
Герои же Трифонова – о чём автор вслух, разумеется, не говорит, и о чём сам нисколько не задумывается, - люди без Бога, без Неба в душе изначально, по воспитанию, по советской традиции. Они материалисты до мозга костей. Это вовсе не значит, что материалистам не ведомо понятие этических ценностей, морали, нравственности. Как раз большинство из них пытаются, стараются жить в рамках общественной морали, определённой шкалы нравственных ценностей. За это собственно и возводили Трифонова на литературный пьедестал, считая, что он является как бы серьёзным исследователем человеческих характеров, видя в нём чуть ли не скрытого оппонента политической советской системы, вернее, её прямолинейной, примитивной плакатной идеологии.
Беда в том, что весь конфликт, вся драма взаимоотношений его героев происходит в одной плоскости, делая и чувства и переживания их плоскими. Трифонов описывает быт, он бытописатель, его зрение и зрение его героев – горизонтальное, а не вертикальное. Но для человека верующего, в душе которого есть Бог, Небо, - более органичен взгляд вертикальный, он ощущает себя не в быте, а в бытии, и думает не о сиюминутном, не «малом» времени, как говорил Мих. Бахтин, а о «большом» времени, о вечности, куда включены и малое время, и быт. И такой человек, совершая те или иные поступки, думает не о том, как он ответит за них завтра, перед законом, перед судом общества, но, в первую очередь, о том, как он предстанет пред Страшным судом, перед судом собственной совести.
Достоевский говорил, что сердце человека есть поле битвы, где борется добро со злом, тьма со светом, дьявол с Богом. Это делает человека объёмным, глубоким, включённым в контекст всей истории человечества, в бытие, в вечность. От того и трагедия, и грехи и соблазны такого человека глубже, как глубже и возвышенней его раскаяния, покаяние. Потому в России народ всегда чувствовал, что самый справедливый суд – это суд «по совести», а не по закону. Об этом и говорит толстовский мужик барину. Это в начале двадцатого века ещё в значительной мере было живо в России, о чём свидетельствует прекрасная проза Ивана Шмелёва, где город («Няня из Москвы») питается от корней русской культуры, русской истории, русской традиции. Ещё живы носители, хранители и хранительницы («няня из Москвы») этой культуры, ещё они передают память поколений, «любовь к отеческим гробам», как говорил Пушкин.
Героям Трифонова понятнее и страшнее суд общества, общественного мнения, «гражданского кодекса». Они могут повиниться, раскаяться, признаться в проступке и преступлении, но покаяние, но ощущение своей греховности им неведомо. Как раз «Ионыч», в силу своей не столь далёкой оторванности от традиции, может хотя бы перед смертью (наверняка, так и случилось с ним в жизни!), исповедаться в собственных грехах, омыться очистительными слезами покаяния перед батюшкой и принять последнее причастие… Герои же Трифонова, не имеющие в себе исторической и культурной памяти исконной России, в подобной ситуации могут лишь вслед за Павкой Корчагиным утешать себя мыслью о том, что «жизнь прожить надо так, чтобы, умирая, не было мучительно больно за бесцельно прожитые дни». В том и отличие этих героев: именно в целепологании, в целепоставлении. Главная цель (есть, разумеется, и семья, и дом, и дети, и труд, но всё это - часть главной цели!) для православного человека - это спасение души, для Корчагиных же цели все (высокие цели - также!) - земные, материальные (в том числе и социальная справедливость), светлое будущее на земле, земное светлое будущее.
Отсюда и «обмены» и обманы, и «Домá на Набережной»... Ведь каждый по-своему желает приблизить свое личное «светлое будущее». Однако, если обратиться к героям Александра Вампилова (к его Зилову, например, из «Утиной охоты»), то можно наблюдать, как настоящая русская литература ещё в 60-70-е годы почувствовала и зафиксировала инстинктивное, можно даже сказать, «генное» пробуждение народа. То, что в героях Вампилова проявляется как беспричинная, немотивированная тоска, безысходность, скука, оголённость всех нервов – на самом деле есть не что иное, как тоска по другой жизни, по другой России, тоска по утраченной душе, по утраченному Небу. То было пророческое предчувствие перемен в государстве, предчувствие освобождения из идеологического плена, предчувствие возвращения к своим духовным истокам. Трагическое предчувствие, которого нет в героях Трифонова. Их страдания, если можно так выразиться, «коммунальные», мелкобытовые. Страдания же вампиловских героев, опять же, как у Чехова, в силу истинности таланта художника, метафизические, необъяснимые никакими словами, немотивированные никакими материальными и даже социальными обстоятельствами. Хотя это именно о них сказано режиссёром Ю. Погребничко: «Себя можно постичь в соотношении с какой-то последней инстанцией, с некоей абсолютной истиной. У героев Вампилова этой последней инстанции нет». Но они потому и сходят с ума, не находят себе места, инстинктивно, безотчётно, метафизически тоскуя по этой «абсолютной истине» и «последней инстанции».
В этом смысле вампиловские беспокойные герои гораздо ближе к успокоившемуся «Ионычу», чем морализирующие и рефлектирующие трифоновские или аксёновские персонажи, ищущие правильности, а не праведности. Ибо они ближе к истинному и светоносному источнику жизни. Да, у Вампилова они неосознанно, инстинктивно, вслепую тоскуют об этом источнике жизни, о душе, о том, чтобы из горизонтального положения принять вертикальное, от земли – к Небу, «Ионыч» же добровольно в своём безволии утрачивает в себе собственную душу, принимая удобное усыпляющее горизонтальное положение. Трифоновским героям источник света (вечного света!) – просто неизвестен. У них другие радости, переживания, цели. По тем временам это, так сказать, будущие правозащитники, для которых «последняя инстанция» в Европейском союзе и в Гаагском трибунале. Увы, писатель, быть может, и не так ярко, но всё-таки отразил свою эпоху, пласт людей и свою собственную психологию через этих людей. В каком-то смысле он равновелик своим героям, чего не скажешь ведь о Чехове, который в своём «Ионыче», как врач по первой профессии, дал лишь диагноз определённой части общества.
«ЖИВИТЕ В ДОМЕ – И НЕ РУХНЕТ ДОМ»
Дорога и дом, дом и дорога – вот два основополагающих смысловых (архетипных) понятия всей русской (российской) жизни, а значит, и всей отечественной литературы, искусства. Для западного человека (по свидетельству англичан): мой дом – моя крепость, а в России изначально: мой дом – не просто жилище, но - моя философия, мой уклад, мой язык, моя культура, традиция, быт, перерастающий в бытиё, история семьи, рода, где главное – открытость, распахнутость навстречу миру, гостю, страннику, путнику, друзьям, просящему Христа ради… И в то же время - это нечто щемящее, родное, кровное, связывающее с поколениями предков, с близкими дорогими людьми, с воспоминаниями детства, с колыбельными песнями матери, с горечью первых расставаний и радостью встреч. «Дома и солома едома» - говорит народная мудрость, имея ввиду, что даже и под самою небогатой родною крышей всё лучше и теплее чем на чужбине, хлеб которой, как известно, горек и печален…
Сотни песен, пословиц и поговорок о доме… Какое сердце не замирало в детстве, слушая вечерней порой простые строки стихотворения Ивана Сурикова: «Вот моя деревня; Вот мой дом родной; Вот качусь я в санках По горе крутой…» - от истоков жизни это звучит в каждом из нас…
Потом приходит Пушкин с его няней в занесённой снегом усадьбе зимним вечером, где «Буря мглою небо кроет» и «То по кровле обветшалой Вдруг соломой зашумит, То, как путник запоздалый, К нам в окошко застучит…» Это всё дом… И пушкинский шалун, который «заморозил пальчик: Ему и больно и смешно, А мать грозит ему в окно» - это ведь всё о доме, о том, с чем мы росли, возрастали как народ, как личности, что будет помниться всю жизнь… И то, что больно и страшно терять, о чём напишет Иван Бунин в 1922 году, не по своей воле оказавшись вдали от Родины:
У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.
Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
Сказать прости родному дому!..
В этих пронзительных бунинских стихах суть всего его творчества периода изгнанничества. Ибо нет ничего трагичнее для человека, как остаться без отчего дома, без Отечества, без истории, без надежды на последний приют рядом с могилами предков! Дом – это начало и конец, неслучайно на Руси и последний приют человека называли словом от одного корня с домом - домовиной…
Замечательный русский поэт Л. Мартынов всю Россию неизменно видел в б о л ь ш о м историческом времени, в котором страна воспринимается в движении, не закоснелой, как порою представляют, но полной творческой энергии и фантазии, где даже архитектура отнюдь не застывшая, а по-русски звучащая музыка:
«Я знаю, чем была Ты в нимбе старой славы, Качая величаво Свои колокола… Была ты избяной, Была ты деревянной, Тележною и санной, Лучинной и свечной. Но были вместе с тем Отели, скетинг-ринги И всякие новинки, Машинки всех систем. Хоромы, терема – Всё это были ширмы, За ними были фирмы, Торговые дома. Любил народ честной Нехитрое веселье, Цветные карусели Вертелись на Страстной… («Я знаю, чем была…», 1957).
И если Булгаков в известном романе говорил, что «квартирный вопрос» испортил людей, то Маяковский, с его мощной социальной публицистичностью видел обновление революционной страны в новом созидательном порыве: «Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть», а в стихотворении «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» показывает радостную реализацию своей мечты.
А какие разные дома в русской литературе, передающие характеры их хозяев!.. Вспомним хотя бы «Мёртвые души» Гоголя, блестяще создающего целую галерею ярких образов: как разительно дом Плюшкина отличается от дома Собакевича, а дом Коробочки от дома Ноздрёва и Манилова…
И совсем иной дом в стихах Г. Державина - то полный угощений для дорогих гостей, то печальный «Где стол был яств, там гроб стоит», то живой и озорной как в оде «Фелица», в которой Державин рядом с царственной особой находит место и для себя, смело и без всяких прикрас изображая собственную персону:
Сидя дома, я прокажу,
Играя в дураки с женой...
Получается, что действительно в каком-то смысле дом – душа, портрет его хозяина… Неслучайно одним из самых известных памятников древнерусской литературы – является сборник Домострой, книга о домоустройстве, где речь идёт не только о домашней утваре, о порядке, о традициях, но о спасении души, о семье, о воспитании детей… То, что потом, на современном этапе, так талантливо и подробно отзовётся в книге Василия Белова – «Лад», целой философии домашней жизни от рождения до смерти, о культуре устроения домашнего обихода, о праздниках, обычаях русского мира и русского дома, что по сути одно и то же…
Понимание темы дома как темы бытия, а не только быта, архитектуры, принципиально, тут порою возникают серьёзные противоречия. Даже такой тонкий и проницательный мыслитель как В. Розанов в рассуждении о русской избе как-то слишком утилитарно утверждал, что огромные, почти над всей избой, полати представляют основу еды: «Еда и сон и труд - это всё!» Насколько тоньше, человечней взгляд с «другой», крестьянской, стороны, «изнутри». «Ключи Марии» С. Есенина блестяще доказывают, что там, где иным виделась заурядная этнография, привязка через быт к земле, к почве, к элементарному продолжению рода, - там мировая культура, мировая философия:
«...наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только “избяной обоз” <...> Все наши коньки на крышах, петухи на ставнях, голуби на князьке крыльца, цветы на постельном и тельном белье вместе с полотенцами носят не простой характер узорочья, это великая значная эпопея исходу мира и назначению человека...» (А не «еда и сон и труд» только!)
И совершенно справедливо вторит Есенину другой поэт и мыслитель из крестьян Н. Клюев: «Тайная культура народа, о которой на высоте своей учёности и не подозревает наше так называемое образованное общество, не перестаёт излучаться и до сего часа. (“Избяной рай” - величайшая тайна эзотерического мужицкого ведения: печь - сердце избы, конёк на кровле - знак всемирного пути)». (Это бы вот в школе нашей не вдалбливать, а россыпью рассыпать на радость и поэтическое пробуждение детям - как бы они понимали себя и своё в своём доме!)
В этом, кстати, наше отличие не понимающего нас Запада, который никуда не собирается; в своём времени, на земле – он у себя дома, он уверен, что прибыл на место своего назначения раз и навсегда, и по расписанию. Он не знает тоски, потому что не чувствует вечного, «конёк на кровле» как знак всемирного пути ему неведом. Россия – вокзал, вечный зал ожидания, она живёт в ожидании вечного, в ожидании Воскресения, в ожидании Града Небесного, Страшного суда. Её расписание – Евангелие.
На Западе – закон превыше совести, цель – горизонтальна, а необходимость – выше жалости. В России совесть – превыше закона, а жалость – превыше целесообразности, цель – вертикальна.
Оттого и Дом в литературе разный – один в романе у Фёдора Абрамова, где герой признаётся: «Мне вся страна домом была», и совсем иной, отдельный от народа, номенклатурный «Дом на Набережной» у Юрия Трифонова, и обожжённый трагедией войны «Дом у дороги» Александра Твардовского, и в его же великом стихотворении о матери Дом становится символом вечности, в которую предстоит каждому возвращаться: «Перевозчик-водогрёбщик, Старичок седой, Перевези меня на ту сторону, Сторону - домой...»
Дом в фильмах, в живописи, в музыке, в поэзии… П. Чайковский: «У камелька». Г. Свиридов – музыка на стихи С. Есенина, для которого «дом с голубыми ставнями» – это Россия, бесконечная, нескончаемая тема о драме расставания и возвращения. Быть может, окажись Есенин в декабре 1925 года не в гостиничном номере «Англетера», а у себя дома – он бы остался жив… Не оттого ли так по евангельски звучит у А. Тарковского: «Живите в доме - и не рухнет дом»…
А в замечательном стихотворении «Русский огонёк» самого бесприютного поэта, познавшего сиротскую долю Николая Рубцова, рассказывается о скромном крестьянском доме, приютившем в ненастную ночь затерявшегося «в поле бездорожном» одинокого путника, а в ответ на благодарность были сказаны ему удивительные слова, которые и есть надежда на то, что Дом наш построен не на песке, а потому стоит и стоять будет вечно:
— Господь с тобой! Мы денег не берём.
— Что ж, — говорю, — желаю вам здоровья!
За всё добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся любовью… |
|
