Вася, отбрось костыли
Толстый голубь Никита
Дунайское похмелье
Женская дружба
Мария Сергеевна

ВАСЯ, ОТБРОСЬ КОСТЫЛИ

Правдивейшая история о том, как Вася Заремба, коммунист и зять генерала, при социализме чуть не попал в тюрьму, но был спасен демократами, о том, как те же демократы Васю погубили, о том, как Вася попал в лапы к протестантам, а потом прозрел.

Рожденный в эпоху культа личности, Вася Заремба возрастал при волюнтаризме, а начинал озираться по сторонам во времена застоя.

Дивно ли, что Вася вроде и не жил, а все готовился жить. Брошенный отцом, забытый матерью, Вася кое-как учился, чашки за собой не мыл, постель не убирал, любил жвачку, развлечения и американско-японское кино о деньгах, разврате и драках. Из школы Васю еле-еле вытащили за волосы, ибо было обязательное среднее образование.

До армии Вася слонялся по компаниям, рассказывал анекдоты, научился красиво сплевывать, а в армии служил так, чтобы все знали:

Васе ничего нельзя поручить, кроме дежурства на кухне и работы на складах - вещевых, продовольственных и горюче-смазочных материалов. На складах Вася прошел школу жизни. Он усвоил три правила: во-первых, под боком у начальства всегда бардак, во-вторых, надо уметь попадаться начальству на глаза, в-третьих, надо уметь пить и не надо болтать. А уж что и куда толкаешь, какие тюки и вагоны, какие канистры - это твое личное дело.

Вася остался на сверхсрочную. Это было очень по нему: еда и одежда, проезд и все остальное - не его забота. И с квартирой решилось, так как Вася женился на капитанской дочке. Женитьба была и по любви, и по расчету.

По пословице про веревочку, которая вьется, но до поры до времени, Вася попался. И попался-то глупо: списал десять кубометров леса на забор вокруг части. Кто-то случайно посмотрел, а забор-то бетонный. Ох, и горевал потом Вася, что случилось это не при Ельцине, Вася бы и бетонный вывез.

Пошел Вася служить в милицию. Там пастись было очень можно.

Тесть-капитан к этому времени стал тестем-полковником и содействовал. Но вот штука: жена прапорщика - это одно, а жена, которая полковничья дочь, - это другое. Ее одеть нужно, ее нужно на курорт отправить, ей нужно гостей принять по-человечески, ей надо и в гости сходить. Тебе принесли подарок, и ты тоже неси. Эту же вазу, которую подарили и все видели, ее же не понесешь, люстру неси. А люстру поди купи. А у полковничьей дочери друзья не какая-то шпана сверхсрочная, они хрусталь от стекла как-нибудь отличают, и фарфор от глины отличают, и ковер люберецкий от цыганского тоже. Но при Васином умении списывать новую технику в старую, а потом продавать ее опять за новую прихоти жены он преодолевал. Да и сам, в общем, был уже давно не такой сибирский валенок, каким начинал, уже успел полюбить двух гитаристов-певцов, Высоцкого и Окуджаву, потом, по ходу жизни, разлюбил, их органически вытеснили группы "Лесоповал" и "Дюна", так что жил Вася наполненно. Только вот в

отпуск не любил уходить. Не из-за рьяности к работе, а из-за того, что домой ничего не нес. И от этого уснуть не мог. Так он как придумал: перед сном закидывал свою фуражку к соседу во двор, потом украдкой лазил за нею - и уж тогда, счастливый, засыпал.

Но как ни возрастало Васино умение жить, попался Вася и в милиции. Он, как он выражался, прокачивал, продавливал очередную партию "уазиков". Он их реализнул своему начальнику, а Васины хлопцы их сперли. Начальник дело размотал, но, чтоб скандала не было, Васю не мочил, в ментовку не сдавал, а просто из органов попер. И как не попереть - сам начальник в Прибалтику цветной металл прокачивал.

А тесть уже тем временем генерал, а жена Васи к тому времени - генеральская дочь. Определился Вася в пожарники, осмотрелся. О, да и тут не все со шлангами да с лестницами бегают, не все дымами дышат, тут тылы есть, тут фуражку не надо в чужой двор кидать, есть чем заняться. К тому времени у Васи и армейских, и милицейских соратников накопилось изрядно. Вася их делил по сортам. Одни надыбывали, где, в какое место чего натаскано-наворовано, другие поджигали разными научными методами, например химической смесью, третьи ехали пожар тушить, а имущество спасали в свои машины. приезжал и Вася, писал протокол. Скребя в затылке, сочинял причину: от неисправной проводки, от небрежного обращения с газом, от курения в постели в такой-то стадии опьянения или, для разнообразия: причина выясняется.

Но вот невезуха - и тут Вася сгорел. Сгорел, когда в пожаре сгорели люди. Они и раньше горели, но тут двое спаслись и узрели, что пожарные тащат то, что уже утащено. От великой радости, что живы, и от великого огорчения, что у них воруют наворованное, эти погорельцы настучали на Васю. Вася пробовал их заткнуть, подмазать, но затычка и подмазка очень намного превышала стоимость нарядов генеральской дочки, и Вася ушел по собственному желанию.

"Но работать все равно не буду!" - твердо сказал себе Вася. Тут, на Васино счастье, состоялся август 91-го. Пошел Вася на игрушечные баррикады защищать демократию, вернулся пьяный и с банкой ветчины. Но он ее там не крал, ее там даром давали.

Очень были рады демократии Васины кореша - воры армейские, воры милицейские и воры пожарные. Вышли из подполья и воры-торгаши. Все они ходили по митингам и драли глотки за демократов. Очень нравились Васе и его компании крики всяких новозадворских о том, что коммунистов надо вешать. Естественно, что и Вася, и дружки были до роспуска компартии в ней, но теперь оказалось, что они были самые настоящие герои, ибо они специально были плохими коммунистами, чтобы подрывать партию изнутри, а вот были и хорошие, честные коммунисты - вот их и надо вешать.

Воровать стало вольготно. Воровали в открытую, только одно досаждало - стрельба. Вот, например, кто-то много украдет, а другой меньше, ему и обидно. Он выпьет, да и давай стрелять. Но Вася был осторожен. Жена его уж и не знала, в какую бы еще страну съездить, на каком бы еще пляже полежать. Она даже и Васю выучила выговаривать слово "Копакабана". А вот папаша ее уже ничего не выговорил: не выдержали его легкие воздуха свободы, задохнулся генерал, лег в гроб в своем полном обмундировании, которое с него к ночи сняли и на Арбате продали.

В генеральской квартире стали жить, а свою сдавать за валюту. Вроде бы живи и радуйся, но жена, как старуха из сказки о рыбаке и рыбке, все была недовольна.

– Сволочь какая, - говорила она подругам о муже, - ничего не умеет.

– Как это так ничего? - возражали ей. -  Да у тебя всего с краями. У нас и на стенах того нет, что у тебя на полу.

– Барахло-то и дурак натащит, - отвечала на это Васина жена, - я не о том, я о том, что у него руки не оттуда растут. Ничего не умеет, гад ползучий. Тесто раскатывает - толсто, стирать начнет - наволочки рвет. Борщ варит - свеклу крупно нашинкует, ну не сволочь? А пол моет - только грязь развезет, такая свинья. А гладить примется - на блузке одни морщины. Поживи с таким!

– А ты сама? - осмеливались спросить подруги.

– Когда мне, - возмущалась жена, - я встаю к обеду, пока причешусь, уже вечер, пора в гости. Когда мне? Не-ет, пусть Васька хоть наизнанку вывернется, но что-то делает...

Вася не был бы Васей, если б не нашел выход. Он привел в дом служанку. Служанка нравилась Васе как женшина, а Васиной жене нравилось, что у нее еще, кроме мужа, появилось, на кого кричать.

Для этой служанки, которая для удобства жизни стала его любовницей, Вася снял квартиру. И очень полюбил суточные наряды. Ночевал, естественно, у служанки. Жаловался ей на жизнь и на жену, служанка жалела Васю и тоже говорила о трудностях.

Содержать жену и любовницу было сложновато, но при Васиных талантах к махинациям сложности он преодолевал. Вася вообще человек был не жадный. Если купит жене перстень, то и любовнице тоже купит.

После дежурства Вася шагал домой, где уже шипел на него сиамский кот, а в бассейне передвигались рыбки, шевеля водоросли.

Детей своих (ведь были же у Васи и дети) они с женой отправили в Америку, в которой дети так и остались, даже выучили английский для всех, а русский забыли. Когда они один раз вернулись, то с Васей на русском не разговаривали, а английского он не знал. Но мама их, жена Васина, видимо, знала, они же с нею как-то договорились. Договорились до чего? Или о чем? А о том, что вскоре она тайком от Васи продала две квартиры, свою и папашину, две дачи, две машины, перевернула рубли в драгоценности, сложила их в сумочку, сумочку повесила на шею, напоила Васю и...

и утром он проснулся, услышав в коридоре стук кованых сапог, в квартиру вошли люди, лишенные эмоций, в змеиной зелено-желтой форме, символизирующей единение желтого рубля и зеленого доллара, в ней, в форме, было бы удобно ползать по джунглям. Сейчас они поползли по просторам квартиры, сверяясь с обстановкой и со списком в руках. Обозрев и отметив галочками (ковры, хрусталь, мебель, заглянув в бассейн, отопнув ногой сиамского кота, люди в форме убедились, что все соответствует, но что в квартире есть что-то лишнее, которое в списках не значилось. Это лишнее был Вася. Васю выкинули. Как? Да вот так: взяли и выкинули. Причем это же не была какая-то шушера, это был народ при исполнении, звали их гавриками, по имени их начальника Гавриила.

Стал Вася очень бедный. Показали дружки Васе кукиш. Пошел Вася к подругам, они не все показали кукиш. Одна накормила один раз, другая, новая русская (кстати, бывшая служанка), даже выпить дала, даже предложила дачу охранять. Отправился Вася на просторы дачного пространства, а там запил, что при его положении очень естественно. А тут новая русская с проверкой. А Вася лежит в борозде, причем не в позе, удобной для прополки, а в позе для просушки организма. Когда новая русская сюда же приплюсовала частичное опустошение винных запасов, убыль солений и копчений да еще услышала крик из-за бетонной ограды: "Васька, гад, где похмелка?" - то в результате такой арифметики Вася был разбужен, в дом больше не впущен, из дому был вынесен пиджак с проверенными карманами, и Васе было указано на выход.

И пошел Вася, палимый солнцем демократии и провожаемый лаем старой собаки новых русских. А ведь, сволочь такую, еще утром кормил тушенкой.

Стал Вася бомжем. Жил, скитался по вокзалам и чердакам. На хлеб и пиво собирал бутылки, всяко шакалил. От мебельных магазинов гнали: там была еще та мафия, да и не те уже были мышцы, чтобы комоды таранить. Гнали и от пивных: тоже своя клиентура. Как и в винно-водочных.

Зацепился Вася за оптовиков-книжников. Получал от них товар - всякие книжки в цветных обложках - и продавал по пригородным поездам. Велели говорить фразу, что в электричке книги в три раза дешевле, чем на лотках. Я его услышал, когда ехал с Ярославского вокзала до Сергиева Посада:

- Впервые на русском языке!

В вагоне почти никого не было, подвыпивший Вася подсел ко мне и разговорился про свою историю жизни.

– Хорошо, - спросил я, - вот ты всю жизнь воровал, не работал, а дальше что?

– Дальше мне подыхать, - отвечал Вася Заремба.

Мы подъезжали к Сергиеву Посаду. Вася шел на обратную электричку, а мне, вроде как в благодарность за его рассказ, пришлось купить роман. Я даже в него заглянул, перед тем как выкинуть, наткнулся на такое место: "...надевая на вечер новый скафандр, Эола наконец решилась сказать Джону, чтобы он не играл более на бирже на повышение инвестиций компании Пьера, ведь Пьер связан с Джуди, а она опасна. О Пьер, думала Эола...

Думал ли я, прощаясь, что скоро еще увижу Васю. Дело было уже после октября девяносто третьего года. В субботу пришел ко мне сосед и принялся переключать программы телевидения. И вот - он не даст соврать - по трем, я повторяю: по трем программам вещали заезжие проповедники. Все бритые, все англоязычные.

- Выключи, - сказал я соседу, - не оскверняй квартиру их кваканьем. - И вдруг... и вдруг увидел... Васю. Вася на экране телевизора сидел в кресле. - Стоп, оставь!

Мы вслушались. Оказывается, пастор, по фамилии, кажется,

Шуллер, обещал, что сейчас вот этот больной всю жизнь (это Вася-то всю жизнь?), сидящий в кресле, встанет. Произойдет чудо исцеления. И если еще и после этого зрители (дело было в каком-то кинотеатре), если еще и после этого зрители не поверят в адвентистов, или баптистов, или евангелистов, или там мормонов, я не запомнил, то Шуллер даст руку на отсечение.

Женщины в годах, все в белых платьях, стоящие сзади Шул-лера, спели какую-то песню. Васю подкатили поближе, и Шул-лер закричал на него через переводчицу:

- Ты исцелен, ты исцелен! Милость Божия снизошла на тебя! Вставай!

Вася силился встать, но, видно, не мог. Шуллер делал над его головой движения руками, вроде тех, что совершают разные чумовые джуны.

- Встань и иди!

В общем, Вася встал. Вначале изобразил, что ему трудно, потом пошатался, сделал шаг, другой, третий. Шуллер неистовствовал, орал в микрофон, зал хлопал. Крупным планом показа-ли подсадную (плачущую) утку.

Долго ли, коротко ли, опять я встретил Васю все в той же электричке, идущей к Сергиеву Посаду. Вася вновь торговал.

– Ну, Вася, - сказал я вместо приветствия, - видел я, видел, как ты на врагов России работаешь. Что ж ты, уж совсем одичал, не видишь, что все это жулье и шпана, все эти билли грэмы, всякие фин-дифигли, всех их у себя давно не слушают, они сюда подрядились ездить и здесь пакостить.

– Шпана, это точно, - отвечал Вася, - я их изнутри изучил, а из-за этого телевидения я заработка лишился. Как теперь по гастролям ездить, когда кто-нибудь меня видел?

– А вы гастролировали?

– Круглосуточно! Везде зеленый свет. Эти волокут с собой всякую технику, видики, радиотелефоны для подарков, залы снимают. Они же меня на улице подобрали. Ты только часть видел, у нас же там еще он садится в каталку, а я его сзади толкаю, вроде как окончательно исцелел. А то с костылями выходил. Он пошаманит, пошаманит, руками помашет, кричит через переводчицу: брось костыли, брось! Я отбрасывал. Жрать захочешь, отбросишь. Ты ж видишь, - Вася показал на бесчисленные надписи на бесконечных заборах вдоль железной дороги. В надписях кратко излагалось народное отношение к демократи-ческому строю. - Свобода, - сказал Вася, понурясь, - ори что хошь, но все равно подыхай.

– Ну на гастролях-то ты, думаю, пожил.

– О! - Вася поднял голову. - Отдельное купе, ужин в купе. Меня до сеанса нельзя светить, прячут. Я там у них много чего приватизировал. Удобно компьютеры воровать: маленькие. Но тоже почти бесполезно, кому они счас нужны? Вся цена - пузырек.

– Вася, - спросил я, - а ты крещеный?

– Не знаю.

– А эти, баптисты или как их... свидетели Иеговы тебя окрестили?

– Нет. Я и не хотел. Уж больно какой-то цирк, несерьезно. Вообще, я хотел их изнутри взорвать. Думаю, вот вывезут, вот надо показать чудо исцеления, а я возьму и не исцелюсь. Вот, думаю, вы попляшете. А опять как подумаю, что деньги дают, кормят, можно чего и оприходовать, тогда думаю: надо исцеляться. А ты как думал! - Вася и не спросил, а как бы за меня ответил: - А то я сунулся к "Белому дому" в октябре, дорожка знакомая, думаю, подхарчусь, думал, как в августе 91-го, будут поить. А там не то чтоб кормить, там по морде получил, да еще от своего, от бывшего. Вместе воровали. Меня лупят, вижу знакомого красноперка (ментов же красноперками зовут, по цвету петлиц), кричу: "Витька!" А Витька как неродной, а его дубинники меня лупят. Тут пойдешь на арену. Но чего ж теперь: со мной расстались, не успел я им навредить.

– Давай, - предложил я, - в Сергиевом Посаде выйдем - и в Лавру к преподобному Сергию.

– Я еще не созрел, - отвечал Вася, - я ещё где-то на подходе. Тут дорога такая, я ж вижу, непростая. Тут бывает, что едут старухи и не присядут, ходят насквозь электричку, от хвоста до головы. Я спрашиваю, чего не сидится, говорят: надо бы, по правилам, идти в Лавру пешком, а тут хоть так. Я созреваю. Я еще, может, и литературу буду продавать религиозную.

– И когда ты созреешь?

– А вот еще раз встретимся, тогда.

И ведь встретились же мы с Васей, встретились. Да еще как! Я сижу читаю. Поезд идет на Сергиев Посад. По проходу идет женщина-книгоноша и так четко, уверенно сообщает, что у нее книги дешевле, чем на лотках и в магазинах, в два раза, а за нею идет Вася, который ничего не рекламирует. Увидел меня, обрадовался, как родному!

- Жена! - радостно представил мне Вася женщину. - Американка!

И что же оказалось? А оказалось все так просто, что даже долго и нечего рассказывать. Жена Васи, бросив его, фактически обокрав, улетела к детям, а там дети, воспитанные передовой цивилизацией Америки, обчистили ее. То есть как обустроили: она вложила деньги и драгоценности в их дела и... стала лишней. Ее под предлогом устройства американо-российских связей их фирм посадили на самолет, дали адрес, куда ей надо прийти, и помахали рукой. Она пришла по адресу, но там не только фирмы, но и адреса не было. Вот и вся история.

Вася увидел жену, когда и она и он сдавали бутылки в приемном пункте. Утешать супругов мне не пришлось, оба они враз говорили. Что так им и надо, что богатство их было нечестное, что оно и детям в пользу не пойдет. Детей вот жалко.

– А внуки, - заплакала женщина, - уже ни слова по-русски.

– Но как иначе, - защитил их Вася, - они же новые русские.

На прощание Вася с гордостью сказал мне, что носит крестик на груди, что жена тоже носит, что живут они из милости у ее бывшей подруги

– И у твоей тоже?

– Нет, у другой. А та-то с дачей и дочерью куда-то пропала. Я ездил, там теперь какие-то новые с Кавказа. И собака другая. Ничего, даст Бог, встанем. Я еще думаю, может, в компартию поступлю. Ты за кого будешь голосовать? Это же надо, до чего довели богатейшую страну.

Жена позвала Васю. Они ушли дальше.

Может, еще и встречу их когда. Может, и из вас кто встретит, они по электричкам Ярославского вокзала ходят. По тем, которые идут на Сергиев Посад.

ТОЛСТЫЙ ГОЛУБЬ НИКИТА

Позорно и трусливо сдал Хрущев Украину. Преступно уничтожал армию, православные храмы. А все свалил на Сталина. Видимо, мстил за то, что тот называл его "толстый голубь Никита" и однажды заставил плясать за сушку к чаю.

Ему потом «Голубь» жестоко отомстил. Всю кровь, все беззакония, все неудачи свалил на Сталина. И вот интересно: уже десять лет надрываются демократы, обливая грязью Сталина и обеливая Никиту. Ничего не выходит, ибо Сталин собирал страну и укреплял, а Никита как был Никитой, так и остается. Страну разрушал и разбазаривал.

О любой личности можно смело судить по ее детям. Про дочь Хрущева ничего не знаю, но сын его пошел куда дальше папаши - на животе уполз просить американское гражданство. Демократы обрадовались: граждан мира прибавилось, но все нормальные люди оценили поступок как предательство. Это закономерный финал отцовских подлостей.

Хотя мне лично сердиться на Н.С. Хрущева не за что. Более того, я ему благодарен, из его рук получил отпуск на родину осенью 1962-го. Теперь об этом можно рассказать. Долгое время все связанное с ракетными войсками было засекречено. А как раз в них я и служил. Был командиром стартового расчета, когда нас откомандировали из нашего учебного центра "Кубинка" в Чапаевку, где на аэродроме готови-лась выставка авиационной и ракетной военной техники. Все красилось и мазалось. Моему расчету было доверено провести показательный перевод ракеты из транспортного положения в боевое. На это отводилось две минуты. Тренируясь круглосуточно, мы сбавили время до минуты сорока секунд. Ох, и орлы были мои парни: первый номер Мыкола Гончар, второй Ваня Падалко, третий Венька Малых, а водитель, о, водитель - Леха Чертовских. Где вы, парни? Где ты, наш боевой комбат Шелестюк?..

На смотр техники Хрущев привез огромное количество иностранцев. Комбат ворчал, мы слышали, что это свинство, - показывать врагам секреты. Он подошел к нам, видно было, как он волновался. Мы меньше, потому что нам надо было работать, а не смотреть со стороны.

Показ техники начался с самолетов. Они взлетали (тогда я впервые видел вертикальный взлет. Иностранцы хлопались от страха в обморок: русские не будут тратиться на взлетные полосы), самолеты уносились вдаль, мгновенно возвращались после разворота и именно над нами переходили звуковой барьер. Гости глохли. Мы ликовали. Было на что поглядеть.

Подошли и к нам. Надо сказать, что в последнее перед показом утром Шелестюк, пряча глаза, велел (не могу сказать - приказал) подготовить ТЗМ, транспортно-заряжающую машину, в просторечии тэзэмку, то есть заранее отстегнуть стяжки, вынуть чуть не до конца дуги, на которые натягивался укрывающий ракету брезент, открутить чуть ли не до конца винты скрепов, это сокращало, конечно, время на операцию, но, конечно, было обманом. Шелестюк посмотрел на расстегнутый ворот Лехи, но все-таки смолчал. Этот Леха был такой разгильдяй, что командир части пообещал ему демобилизовать его только 31 декабря в одиннадцать часов вечера. Но как водитель Леха был лучшим в части.

Дали команду на перевод ракеты в боевое положение. Леха рванул тэзэмку, по-моему, с четвертой скорости, влетел на стартовую площадку и замер перед пусковой установкой с точностью до миллиметра. Потом сержанты говорили, что нам начали хлопать именно с этого Лехиного рывка. Я ничего не слышал. Тогда я понял, что такое одно дыхание и одна воля. Все было в одно касание. Я был глух для всего, только слышал летящее ко мне: "Первый готов! Второй готов! Третий готов!" Команды мои были помимо меня, я был частью того, что вместе с ракетой вздымалось, поворачивалось, ложилось на направляющие установки, неслось к газоотражателю, ложилось на курс. Последнее, что я обязан был сделать, - схватить телефон батарейной связи и доложить командиру батареи о готовности. Этого не потребовалось, помешали Хрущев и маршал Гречко. Они подошли первыми. Мы стояли у готовой к пуску ракеты. Когда Леха угнал пустую тэзэмку, я не видел. Хрущев сказал:

- Кто первый, второй год - тому отпуск. Кто третий - досрочный дембель. - Так и сказал по-солдатски - дембель. Наш мужик! Ох, мы с ним покажем всем кузькину мать! Недаром мы знали частушку: "Подрастает год от года сила молодецкая. По всему земному шару будет власть советская".

Тут к ним подошел еще один маршал и что-то сообщил. Хрущев вспыхнул и гневно закричал:

- Как это не верят? Какая подтасовка? Какая липа? Повторить!

Мы поняли, что иностранные наблюдатели не верят, что так быстро можно перевести ракету из походного в боевое положение. Еще бы: подъехать, расчехлить, заправить окислителем, развернуть ракету, сровнять с направляющими рельсиками пусковой установки, загнать по ним ракету на установку, выйти на угол слежения - и все это за минуту?

Нам приказали повторить все сначала. О, здесь за нами следили сто глаз, особенно зырили иностранцы в высоких фуражках. Может, привыкли, что в их армиях их тоже обманывают? Все у нас проверили: все винты, все ремни. Один длинный даже противогаз у Гончара проверил, может, думал, воздухоочиститель вырван. А как он мог быть вырван, окислитель же был настоящим. Пролейся он, будь Мыкола без противогаза, остались бы Мыколины тато и мамо без внуков.

Дали команду приготовиться. Леха поехал на исходную позицию. Хорошо помню тот азарт, то четкое, почти озорное напряжение, с которым мы радостно и рьяно переводили ракету и первый, и второй раз. А ведь во второй предстояла операция посложнее первой: уже все было без обмана. Затянуто до предела. Пошла сигнальная ракета, я услышал крик Шелестюка: "К бою!" - и махнул Лехе Чертовских. Леха рванул и через секунду, опять же с точностью до миллиметра, поставил ТЗМ около установки. Выскочил из кабины помогать. Это уставом не запрещалось. Парни мои, парни! Пишу сейчас, и слезы проступили, золотые мои парни, стартовый наш расчет. Что, Мыкола и Иван, неужели мы с Лехой и Ванькой для вас - кляты москали, кацапня собачья, а? Так вам ваши кощеи бессмертные, по-украински чахлики невмерующие, внушают, так? Нет, не верю, седые мои однополчане. Как верил в вас тогда, на аэродроме в Чапаевке.

Итак, нам были даны отпуска на родину, капитан Шелестюк стал майором. А куда же делся дембель Леха Чертовских? Обманули Леху наши командиры, не послушались главу государства. Мы уже снаряжали Лехе почетный дембельский рюкзак. Обшитый тряпками с названиями городов Рио-де-Жанейро, Токио, Лондон, Париж, уже достали ему через макаронников (сверх-срочников) форму ПШ - полушерстяную, а дембеля все не было. И не только досрочного - срочного. "Октябрь уж наступил", уже старики-третьегодники поехали, Леха сидел. Сам бы он ни в жизнь никуда не пошел права качать, пошли мы за него. Пошли к замполиту.

Мы напомнили ему о приказе Хрущева досрочно демобилизовать водителя ТЗМ Чертовских. Замполит обещал помочь. Но помог своеобразно. Лехе вышел приказ - вырыть самостоятельно огромную яму для общего туалета на сорок посадочных мест, по двадцать с каждой стороны. Помогать ему запрещалось. Леха молча начал рыть. Когда он ел, когда спал, никто не видел. Он провел в котлован свет и рыл ночью. Да, учил нас Леха любить свободу. А уезжал - разревелся как мальчишка, бестолково и неловко тыкался губами к нашим щекам.

Вот куда увело меня воспоминание о Хрущеве, а к нему привело сообщение о том, что сын его - теперь гражданин США. Что он обязан стоя петь гимн Америки "Звездное знамя". Что обязан знать историю новой для него, этой, страны. По телевидению сообщили, что он сдавал комиссии экзамен и в одном ответе ошибся. Его спрашивают: какая форма правления в США, он отвечает: президент и кабинет. Неправильно. Надо отвечать просто: демократическая. Ну хоть не на пятерку, а сдал. Волновался сильно - вдруг не зачтут, вдруг переэкзаменовка. Зачли. Повесил в доме полосатый звездный флаг и днем, проходя мимо него, отдает честь.

ДУНАЙСКОЕ ПОХМЕЛЬЕ

Север Болгарии, Силистра, набережная Дуная, осень. Я сижу у стоящего на постаменте танка Т-34 и погибаю с похмелья. Накануне был торжественный вечер, перешедший в еще более торжественную ночь. Здравиц пять или больше я сказал о русско-болгарской дружбе, мне отвечали тем же. Мои сопровождающие переводчики Ваня и Петя курили и хлопали кофе, делать им было нечего, в Болгарии все, по крайней мере тогда (это было лет десять назад), понимали по-русски.

Конечно, пели: "Дунай, Дунай, а ну узнай, где чей подарок", конечно, клялись в любви до гроба. Под утро я упал в своем номере, но вскоре вскочил. Меня подняла мысль: я еще не умылся из Дуная.

До чего же я любил Болгарию! Все в ней незабываемо, все такое прекрасное, женственное: и юг, и побережье, и горы. В ушах стояло птичье разноголосие Среберны, в памяти зрения навсегда запечатлелись скальные монастыри, Купрившиц, Сливен, Пловдив, Русе, Жеравна. Теперь вот Силистра, Дунай. Но до Дуная еще надо было пройти метров сто. Я решил посидеть у танка, все-таки свой, уральский, может, он даст сил. Дал. Я немножко заправился из посудины под названием "Каберне", вздохнул и огляделся. Осень. Ну, осень, она везде осень. Листья падают под ноги деревьям, шуршат. Хорошо, тихо.

Ощущение счастья охватило меня. Никого не обидел, никому не должен, ни перед кем не виноват. Все проблемы потом, в России, а пока счастье: дружба, братство, любовь и взаимопонимание. Тем более до обеда свобода, беспривязное содержание. Искать не будут, я оставил записку Ване и Пете. Да, ведь Ваня и Петя - это не мужчины Иван и Петр, это женщины, это имена такие женские в Болгарии - Ваня и Петя. Переводчицы мне достались непьющие, но зато непрерывно курящие. Едем с ними - курят без передышки, я погибаю. Вот остановили машину, вышли. "Ваня, кури, пока стоим, Петя". - "На воздухе неинтересно, - отвечают Ваня и Петя, - надо же иногда и подышать". Садимся в машину, они начинают смолить. Да еще обе пьют страшное количество чашек кофе. А так как я кофе совсем не пью, то это для Вани и Пети очень подходит. Они на меня заказывают сразу четыре чашки, а потом эти чашки у меня утаскивают. А заказать чай, по которому тоскую, вроде уже неудобно, поневоле хлещу прекрасные сухие болгарские вина.

Увы, вчера были не только они. Но сегодня, решаю я, только сухое. Только. Хотя бы до обеда. На обеде, а тем более вечером, все равно пить. Все равно говорить здравицы о дружбе. Не тосты, именно здравицы. Тосты - слово, нам навязанное. Тем более болгары, поднимая бокалы, говорят: "Наздрав!"

Ну, наздрав, говорил я себе, все более оживляясь от солнечной виноградной лозы. Наздрав! Наздрав-то наздрав, а одному становилось тоскливо. Да, умыться же из Дуная. Я быстро пришагал к берегу, спустился к воде. Недалеко рыбак возился у лодки.

– Доброе утро, брат! - крикнул я.

– Доброе утро! - откликнулся он.

Вот с кем я выпью. А пока умоюсь. Есть же славянская примета: умыться за год из двенадцати рек - и помолодеешь. А Дунай надо считать за три реки, не меньше: по всему же славянскому миру течет.

– Эй, эй! - услышал я крик. - Не можно, не можно! Химия, химия!

– Что делать, везде экология, - сказал я, подходя к рыбаку.

Мы поздоровались. Рука у него была могучая. Но я вроде тоже крепко тиснул

– Нож у тебя есть? А то я первую открывал, палец чуть не сломал.

У него были и нож, и штопор, и стаканы. Правда, не граненые, пластмасса. Звуку от чоканья не было, но выпили от души. И допили от души.

– Слушай, - сказал я, - у меня еще одна есть. Но знаешь чего, давай ее выпьем в Румынии. Я везде был, а в Румынии не был. Или пристрелят? А?

– То можно, - сказал рыбак.

Мы столкали лодку на воду, сели. Мотор взревел, мы понеслись к румынскому берегу.

– Вот тут, - кричал я, - наш Святослав, киевский князь, (слышал?) сказал: скорее камни со дна Дуная всплывут, скорее хмель утонет, нежели прервется русско-болгарская дружба! Вот тут, именно тут.

– То так! - кричал и кивал головой рыбак.

Обдуваемый ветром, обдаваемый брызгами, я чувствовал себя

превосходно. И продолжал просвещать рыбака:

– Отсюда - именно отсюда, понял? - от Суворова ушла депеша, донесение Екатерине, императрице, - слышал? Депеша: "Слава Богу, слава нам, Гуртукай взят, и я там". Турок гнал отсюда. А Святослав печенегов изгонял. Его предали, Святослава.

– Предал кто?

– Кто! Свои, кто! Славяне. А в эту войну наши гнали отсюда фашистов, вот! А теперь мы с тобой тут собрались.

Лодка ощутимо ткнулась в отмель, я даже со скамьи слетел. Вытащили лодку на берег. Не успели изъять пробку, как подошли трое румын. Но не пограничники, тоже, может быть, рыбаки. Они по-русски не говорили, рыбак им объяснил, что я из Москвы. Восторг был превосходительный. Но что такое бутылка сухого на пятерых это несерьезно.

– Гагарин, - кричали румыны, - спутник, дружба! - И все примеряли на меня свои цыганские меховые шапки.

Дружба, оказывается, была не румыно-советская, а нефтепровод "Дружба", спасающий страны Варшавского договора. Дружба дружбой, а одними словами ее не укрепишь. Мужики смотрели на меня как на старшего брата в социалистическом содружестве, как на представителя сверхдержавы, защищавшей их от нападок империализма, да и просто как на человека, экономически способного оплатить продолжение радости.

– Выдержит твоя лодка пятерых? - спросил я рыбака. - У меня только болгарские левы.

– Хо! - отвечал рыбак. - Левы они любят. Лишнего не давай.

Самый молодой румын умчался и примчался мгновенно. Принес какое-то "Романешти". Оно было хуже болгарского, но крепче. Очень интернационально мы выпили. И еще этот румын сбегал. И еще.

- Парни, - сказал я, - меня эта песня про Дунай заколебала.

Давайте споем, а то она из меня не выветрится. Диктую: "Вышла мадьярка на берег Дуная, бросила в воду венок. Утренней Венгрии дар принимая, дальше помчался цветок. Этот цветок увидали словаки...". Я, правда, не понимаю, как мадьярка бросила венок, а дальше поплыл цветок, но неважно. Давайте разом. Три-четыре!

– Мадьяры - тьфу! - сказал один румын.

– Тьфу мадьяры, тьфу, - поддержали его два других.

– И словаки - тьфу. - сказал румын.

– Хватит тьфу, - сказал я как старший брат. - Давай еще беги.

Вскоре мы дружно ругали и Николае Чаушеску, и Тодора Живкова, и особенно крепко Брежнева. Оказалось, что все мы монархисты. Это солизило окончательно. Правда, румын время от времени плевался и сообщал, что и поляки - тьфу, и чехи - тем более тьфу, а уж немцы - это очень большое тьфу, такая мать. Румын ругался по-русски.

– И сербы, и албанцы…

– Сербы не, - возразил мой рыбак. - Албанцы - то да, сербы - не.

Время летело. Начали обниматься, прощаться, меняться часами и адресами. В знак признательности румыны забежали в воду, провожая нашу лодку. С меня содрали оброк за то, что уезжаю.

Лодка наша петляла по межгосударственному водному пространству, будто мы сдавали экзамен на фигурное вождение. Румыны нам махали своими шапками.

На берегу... на берегу меня ждали Ваня и Петя. Конечно, меня легко было вычислить - русских тянет к воде. Я закричал им по-болгарски:

– На дружбата на вечната на времената! Ура, товариши! Каждой по пять чашек кофе, и немедленно. Я был в Румынии, чего и вам желаю. Там я вам нашел по кандидату в мужья. Мне же вас надо отучить от сигарет и кофе и выдать замуж к концу визита. Милко, жаль, ты женат, пошли с нами. Или грузим Ваню и Петю - и в Румынию.

– Румыны-тьфу, - сказали Ваня и Петя.

– Тьфу румыны, - подтвердил мой рыбак.

– Да что вы, японский бог, - сказал я. - Варшавский же договор. Так на кого же тогда не тьфу? Чур, на Россию не сметь. СССР - одно, Россия, Россия... тоже одно. Вот! - воздел я руки к небу в подтверждение своих слов - по небу проносился сверх-звуковой самолет-перехватчик МиГ.

– О, только без самолетов, - сказала Ваня или Петя, я их путал.

– Хорошо. Допустим. А допустить турок, вас истребляющих? А пляски печенегов и питье из черепа славян, а? Было же. Так само и буде, так?

– Вы, русские, сильно всех учите, вот в чем наша претензия - сказали переводчицы.

– То так, - поддакнул им мой рыбак.

– Теленка, - отвечал я, - тоже тащат насильно к вымени, а не подтащишь, умрет. Да, диктуем, тащим, значит, спасаем. Значит, перестрадали больше всех, испытали больше. Но и у вас учимся. Я ваши скальные монастыри навсегда запомню. Только почему они у вас уже не монастыри, а музеи?

– Вопрос из области диктата.

– Какой диктат - пожелание воскрешения церковной жизни. У меня диктат один - чтоб вы не курили, вы же черные уже внутри.

Петя и Ваня молча и оскорбленно пили кофе и курили.

– Хорошо, - нарушил я молчание, - все плохи, одни болгары да русские хороши. Но ведь это тоже гадательно. Мы для вас диктаторы. А мы, между прочим, вас любим, что доказывали. Вот тут Святослав, древнерусский князь…

– Ой, не повторяй, - сказали Ваня и Петя, - ты вчера это произносил. И про Суворова произносил. И про танк, - она дернула плечом в сторону Т-34.

– И мне произносил, - настучал на меня пьяный рыбак.

– Гогда немного филологии, - повернул я тему. - Вы - русистки, слушайте. И следите за ходом рассуждения. Вот я, вы же помните, во всех монастырях, церквях, куда мы заезжали и заходили, я же там читал все надписи совершенно свободно, особенно домонгольские. Да даже и ближе. Так же и в Чехословакии, и у чехов, и у словаков. Но современный болгарский для меня непонятен. То есть? То есть я к тому, что мы раньше были едины и по языку, и по судьбе. А судьба - это суд Божий. Потом, может быть со времен Святослава, может, позже или раньше, мы стали отдаляться. То есть своеобраз-ное славянское вавилонское столпотворение. Мы стали расходиться, перестали понимать друг друга. Так?

– То так, - подтвердил пьяный рыбак.

– И что же должно произойти, чтобы мы стали вновь сближаться, что? - вопросил я. - Какое потрясение, какой, так сказать, катаклизм? Неужели дойдет до такого сраму, что кого-то будут из славян убивать, а остальные будут на это взирать? А?

Ваня и Петя докурили, утопили окурки в чашках из-под допитого кофе и объявили, что мне пора на званный обед.

Так что было пора идти пить за дружбу. Между славянами.

ЖЕНСКАЯ ДРУЖБА

Наташа и Лена дружили с института, куда Наташа прошла по звонку, а Лена - по конкурсу. Наташе, в общем-то, было все равно, где учиться, она по специальности не работала ни дня, диплом ей был нужен для замужества. Замужем она побывала, но недолго, разошлась легко и весело.

– Лен, - говорила она, - плюнь ты мне сочувствовать, - отрицательный опыт - тоже опыт. Ты сама не промахнись. Я ж тебя знаю, ты такая доверчивая, тем более так все переживаешь. Да чтоб я когда стала из-за мужиков переживать, это ж бревна, это ж "здравствуй, дерево"

– Нет, - отвечала Лена, - если так думать, тогда зачем и муж? Я или по любви, или никак.

– По любви? Да где ты нынче любовь взяла? Очнись! Любовь! Ты еще сарафан надень да в хороводе суженого поджидай. Их дождешься! Их отлавливать надо. Но! Но знать, кого отлавливать.

– Нет, - твердо отвечала Лена. - Только по любви.

– Ну, - говорила Наташа, нервно закуривая, - пятая. Это я о сигаретах, сегодня пятая, все равно брошу. Любовь! Лен, я сама дура, и всяких дур видала, но такую дуру, как ты, - поискать. Любовь! А алкаша полюбишь, а идиота, а лупить тебя начнет? Любовь. А если сексуальное несовпадение? Вот тебе и обеспечено несчастье. Сидишь у компьютера и скажешь, что ни разу не посещала брачный отдел, а? Ни разу?

Лена, еще не разучившаяся краснеть, признавалась, что посещала. И что? И убедилась, что там никакой любви? Убедилась? Одни размеры бедер и груди, жилплощадь и требование к партнеру "не иметь вредных привычек". К партнеру! Любовь! - Наташу очень возмущало это слово. Лена сопротивлялась. Приводила в пример родителей. Наташа тут же перебивала:

– Они отжили свое, забудь. Они из эпохи тоталитаризма, волюнтаризма. При культе личности родились, ужас! Ты послушай умных людей, послушай. Вчера Гриша... (Наташа очень любила демократов, называла их уменьшительно-ласкательно: Немцова - Немчик, Хакамаду - Ирунчик, Гайдара - Егорка, иногда Пумпусик, Чубайса - Рыжик, Явлинского - Гриша). Слушала вчера по НТВ, как Гриша одну старорежимную ком-муняку уел? Вы, говорит, не учитывали в своей жизни многих привходящих извне факторов социальных обстоятельств, во как! А она чего-то вякала, что была счастлива, когда в бараке жила и завод строила, там и детей рожала. Представляю, кто из них вырос. Но вообще скажу, что этот состав Думы уже почище, уже жить можно. Аграриев уже воспитали, Гуся из Бутырки вытащили, неверных шагов президенту делать не дадим. Так что скоро выпрем на свалку истории этих мастодонтов. Немчик за-явил, а он становится фундатором на место Рыжика, что будущее за нами. Вот тогда и о любви поговорим. А пока ты ее не жди. Ищи, пробуй варианты, надо же о жизни думать, о совместимости. Пожить с одним, другим...

Тут Лена краснела окончательно и говорила:

– Как это пожить? Я буду верна только мужу. Бабушка говорит: с кем венчаться, с тем кончаться.

– Ну тебе хоть верть-круть, хоть круть-верть, ничего не докажешь. Ты ж у нас еще красна девица целомудренная. Кому ты свою девственность бережешь? В монастырь же не собираешься. - Наташу особенно донимало то, что у Лены нет мужчин. - Тебе понравится маляр со стройки, ему - пожалуйста, а если дипломат, человек высшего света, ему откажешь?

– Только по любви! - упрямо говорила Лена.

– Тьфу, - сплевывала Наташа, - с тобой никаких нервов не хватит. Вот из-за тебя шестую закуриваю. - Высший свет! О нем же только и пишут. Кто вошел в высший свет, тот может себе многое позволить…

– Что?

– Все. Дает интервью: "А я заявляю, что я гомосексуалист, вот так вот, и отстаньте от меня. Древние греки-философы были гомики, а я чем хуже?" В высшем свете девушек нет, с этим покончено. А у тебя ни одного даже любовника, стыд какой. Хоть бы уж курила, что ли! И не пьешь. И выругаться не можешь, роза-мимоза какая нашлась. Высшее общество стыда не знает, это все предрассудки. Нас начали американцы учить сексу, начиная с детского сада, пожалели нас, доллары тратят, а мы сопротивляемся, нам не нравится, видите ли, что детки научатся презервативом пользоваться, какие мы гордые... Ох, - говорила Наташа, - права Ирунчик: долго еще Россию воспитывать. Ты что, Ирунчику не веришь? У нее, знаешь, кто крестная мать? Новодворская. Вот это я понимаю, женский пол. Ох, Лен, отсталая ты, как Россия.

Но вот пришло такое время, когда отсталая Лена полюбила. Это Наташа сразу почувствовала. С языка Лены не сходило имя Петя. "Петя сказал, Петя говорит, мы с Петей..." Наташа увидела в Пете врага, еще бы, ее влияние на подругу стало падать.

– Петя, - говорила она, - имя какое. Уж хотя бы Эдуард, Руслан, Артур, хотя бы Влад, а то Петя. И сколько он в клюве приносит? Что уже подарил? Брюлики? - так Наташа называла бриллианты.

– Прекрати! - говорила Лена. Она стала как-то тверже говорить с подругой. - Ничего мне не надо. Я чувствую, с Петей мне будет надежно и спокойно.

– Спокойствия захотелось. А бури, а восторги? А страсть? В болото он тебя тянет. Смотри, заквакаешь. Ты должна знать о нем все, поняла? Как Штирлиц: кто, откуда, имущество, связи,..

– Я у него дома была. Приглашал, с родителями знакомил. Они раньше в бараке жили. Там и Петя родился.

– И что? Опиши квартиру. Техники много?

– Я ничего там не разглядывала.

– А чего ты там вообще видела?

– Мама хорошая, отец хороший. Называют Петю Петром первым, он у них старший.

– Так, значит, Петя еще и не единственный наследник? Ну ты, подруга, въехала. Повезет он тебя, твой Петя, на юг Франции?

– А зачем? У них, Петя сказал, садовый участок, домик.

– Домик! А конуру собачью тебе твой Петя не сулил?

Но и после поездки на садовый участок, который оказался и маленьким, и близким к железной дороге, Лена не разлюбила Петю. Единственное, чем смогла напугать Лену Наташа, так тем, что у нее и кожа лица не такая и не такая фигура, что Петя ее разлюбит из-за этого. Это Лену испугало. Она выложила большую сумму за рекомендованные кремы и мази, стала делать маски, но вскоре заявила:

– Петя говорит, что вся эта косметика - глупость и нажива для капиталистов.

– Посмотри, посмотри, - Наташа нервно листала модный лаковый журнал, - вот реклама.

– А Петя говорит, что реклама - это проститутка. Он говорит, хвалилась редька: я с медом хороша, а меду зачем хвалиться, он и без редьки хорош.

– Что, твой Петя больше ведущих парфюмеров понимает? Больше, а. Они всю жизнь на этом бизнесе. А у тебя уж морщины у глаз.

Лена пугалась морщин, послушно пользовалась кремом, но вскоре заявляла:

– А Петя говорит, что бороться с морщинами - это глупость, что у любимого человека и морщинки любимые. Что дело не в коже, а в женственности.

– В чем?

– В женственности. Что женственная женщина любима и желанна в любом возрасте. Да. А средство от морщин, кстати, вредно. Да. В нем в десятки раз больше жировых компонентов, чем надо коже. И это ее не молодит, а старит. Вот ты начни одно сало есть.

– Ну, Петя, - говорила Наташа. - Сам-то он, кстати, чем пользуется? В смысле, каким дезодорантом?

– Петя говорит, что дезодорант - это очень пошло, что это для охранников. Что русским дезодоранты не нужны, мы в бане моемся. И жвачка тоже очень вредна для желудка.

– Ну ты и достала ископаемое. Он, что, совсем умных людей не слушает? И Кису (Киселева) не слушает? И Дорика (Доренко)? И Светика (Сорокину)? Слушал бы их, набирался бы ума. Лен, тебе задание - узнай у твоего Пети год и дату рождения.

– Я и так знаю. Петя ничего не скрывает. Он говорит…

– Ой, хватит, хватит! Когда у него день рождения?

– В январе.

– Козерог, значит. А ты Овен, овечка. Вы совсем друг другу не подходите. Совсем! Ты что, гороскопам не веришь? Их же тысячелетия составляли. Цари верили. Македонский советовался с астрологами, а тут Петя. Козерог овечку забодает. Жизни тебе не будет. Все, Лен. Я предупредила. Не говори потом, что не знала.

Огорченная Лена замолчала. Однако через несколько дней сообщила:

– Петя говорит, что созвездия - это языческая глупость, и вообще всяческие гадания, экстрасенсы, ясновидящие - все нечистая сила.

– Да? И хиромантия? И карты? Тысячи лет миллионы людей гадали, а тут приходит Петя и объявляет, что все это глупость. Очень он умный, твой Петя.

– Да, умный, - твердо сказала Лена. - Петя умный, и я его люблю. И я тебя приглашаю на свадьбу.

– Какая свадьба? - завопила Наташа. - Не рой себе могилу! Ты же по японскому календарю мышь, а он змея. Змея тебя с костями проглотит, переварит и выплюнет. Зачем свадьба? Поживи по шведскому образцу. Учись у Европы.

Но Наташа увидела, что ни Европа, ни японский календарь на Лену не действуют, хотя на свадьбу пошла. Очень ей хотелось Петю увидеть. И как она ни настраивала себя заранее против Пети, все-таки поняла, что ее Ленке было кого любить. Высокий, спокойный, улыбчивый. А уж то, что он Лену любит, было заметно сразу. Когда Лена уходила на кухню, говоря свекрови: "Мама, я принесу" - то Петя только и ждал, когда она вернется. Возвращалась, он прямо весь озарялся.

"Мамой называет, - шипела про себя Наташа, - вот семейка собралась!" И квартира ей не нравилась - маленькая, видно было, что никакого в ней "евееремонта" , как хохмили телекомики из телевизора, не было. И телевизора даже не было. Но Наташа видела - было главное, была любовь, и перед нею все ее любимые демокра-ты, тот же Немчик, та же Ирунчик, Пумпусик, всякие Рыжики, меркли начисто. "А сама я?" - спрашивала себя Наташа. И, может быть, впервые за долгое время честно признавалась себе: "А ты - сучка продажная, ты ловишь кобелей двуногих, денежных. И так на тебя, как Петя на Лену, никто не смотрел. Подарили тебе перстень с брюликом, и что? "Мне миленок подарил золотые часики, и за это мне пришлось прыгать на матрасике". Свозили тебя на юг, использовали там всячески, и все. Он уже в самолете зевал, на часы глядел, не мог дождаться, чтоб отделаться. И встречали его охранники, и увезли как арестованного в черном джипе. А тебя затолкали в такси. А Ленка, уж точно, поедет на автобусе, зато с Петей. И ходит Петя без охраны и не боится никого".

Ах, как же захотелось Наташе такого Петю. Причем, опять же, может, впервые, Наташа не думала о том, какой Петя мужчина, а просто: какой человек!

Дома Наташа немного поплакала, стала листать телефонную книжку. Звонить было некому. Наташа умылась, никакого ночного крема на лицо не нанесла. "Зачем? Петя не терпит косметики" Утром ее разбудила Лена.

– Наташ, так много всего осталось, приезжай, будем доедать. Жалко же, все же домашнее. - И весело засмеялась: - Петя где-то вычитал, что муж, если он ест что-то, не приготовленное женой, частично ей изменяет. Приезжай. Ты Пете понравилась. Я рада.

Поеду, решила Наташа. Ехала и думала: "Частично. А как это будет, подруженька, когда будет не частично?" Да, Наташа всерьез решила взяться за Петю. Как? О, арсенал боевых приемов по захвату в плен мужского сердца у Натальи был велик. "Это у куриц домашних, у клуш лежит путь к сердцу через желудок, возьмем интеллектом. Тут-то уж я Ленке сто очков вперед дам".

Но не будем до конца раскрывать маленькие женские секреты, скажем только, что Петя пока держится. А как дальше? Наташа же влюбилась. И всерьез, впервые в жизни.

Петя, держись!

МАРИЯ СЕРГЕЕВНА

В этом году была такая длинная и такая теплая осень, что, казалось, и зима не наступит. Нет, наступила. Уже и приходила несколько раз, были даже метели, заморозки, но все потом таяло, хлюпало под ногами. Московские мостовые были как лотки с грязной снежной жижей. Воздух города и без того тяжелый прессовался еще и выхлопными газами, которых зимой становилось больше. Моторы, остывшие за ночь, подолгу грели. Так же много выхлопа копилось на перекрестках у светофоров.

Все поверили, что наступила зима, когда однажды утром город покрыл пушистый снег. Он шел тихо и празднично. Дети вытаскивали ладошки из варежек и ловили снежинки. Снег все шел и шел, будто небо так долго копило его запасы, именно такого, легкого узорного, копило до тех пор, пока не увидело, что земля готова его принять и сохранить.

Бездомная старуха, которая питалась, собирая пищу из помоек и мусорных баков, тоже когда-то была девочкой, и в ее жизни были такие радостные снега, но уже за такими занесенными снегом стеклами, что уже было и не разглядеть и не вспомнить. Снег для старухи означал одно: окончательно пришла зима и как-то надо было пережить пять месяцев до следующего тепла. Все-таки главное в холода - ночлег - у старухи был. Ее пускал в кочегарку тоже уже пенсионер Николай. Когда-то она учила его детей. Он узнал ее на улице, сразу понял по ее виду ее состояние и привел в кочегарку. Кочегарка уже была не на мазуте, не на угле, на газе, там было чистенько, даже уютно, и старуха молилась Богу, чтобы Николай не заболел, не запил.

Кочегарка была в полуокраинном районе, а искать еду старуха уезжала в центр, в один из дворов, рядом с Госдумой. Там было много баков для мусора, много и таких, как старуха. Ее не гоняли другие бомжи, не трогала милиция. Может быть, оттого, что старуха молилась за всех.

Она не могла сказать о себе, что очень набожна. Но ведь и у любого из нас в минуту, внезапную или тревожную, вырывается невольный возглас: "Господи!" Вырывается из глубины сердечной. Что-то же есть в нас, помимо нашего разума, управляющее нами в беде. Старуха давно не была в церкви. Куда она пойдет, такая? С ней рядом и стоять-то, наверное, стыдно. Наверное, и запах от нее нехороший. Вот чего больше всего боялась старуха, того, что ее будут сторониться. Конечно, она как могла держала чистоту. Даже ухитрилась стирать у Николая в кочегарке. В старом ведре, стараясь не касаться стенок. Сушила на горячих трубах. Но вот самой было вымыться негде. И для нее, бывшей необыкно-венной чистюлей в прошлой жизни, телесная нечистота была

самым ужасным испытанием.

Из всего Писания старуха помнила и часто повторяла для своего утешения два места, это то, что и Спаситель не имел места, где голову приклонить. Он сказал, что и лисицы имеют убежища, и птицы имеют гнезда, а его гонят отовсюду.

Ученики сказали: "Господи, давай пошлем на это селение, где нас не приняли, огонь. Его сведет с небес пророк Илья». Но Христос ответил, что Он пришел не губить, а спасать. И еще она запомнила о нищих, что Господь их любит, что нищие ничего не имеют, но всем обладают. Чем всем, старуха не очень понимала. Да ей уже и ничего почти не надо было. Одежда и пища. А и того и другого в нынешних помойках было много. Например, хлеба она совсем не покупала, хлеба выбрасывали много, иногда целые батоны. Зная, что живые люди есть и на загородных свалках, куда везут тонны московских отходов, старуха радовалась за "свалочников" как их называли, в отличие от "помоечников", что и им будет, что поесть.

Одна ежедневная забота была у старухи: как к вечеру набрать Николаю на бутылку. Это было как пропуск на ночлег. Николай, конечно, никогда бы не потребовал такой платы, но старуха считала себя обязанной принести к вечеру бутылку. Сама она капли в рот не брала, а у Николая насчет спиртного была целая теория. Водки он не пил, чтобы не одуреть и не лишиться места. Но постоянно пил красненькое. Теория была в том, что на юге тепло и солнце превращаются в виноградные кисти, из которым делают вино, а у нас тепла и солнца мало, значит, надо потреблять их в виде вина, куда солнце и тепло вошли в жидком виде.

Сумма на бутылку была вроде не очень велика: Николай был не привередлив и пил любую бормотуху, но и маленькую сумму надо было набрать. С этим старуха натерпелась. Даже при ее ангельском характере ей было трудно вынести побои и гонения от переходов в станциях метро, где промышляли просители покрепче. Даже и в деле прошения милостыни была отлаженная система изымания части дохода.

И куда более эффективная, чем налоговая полиция. Подходили пара парней в черных куртках, с голыми головами, говорили: "Тетка, отстегивай. Нечего? Вали отсюда. В следующий раз шею сломаем". Говорили так, что не верить было нельзя. Старуху не гнали только от молочного магазина, она стояла внутри при входе, прижавшись к стене и греясь теплом от калориферов. Намерзшись у баков, она прямо засыпала от тепла. Подавали мало и редко, но и за то спасибо. Хотя никто не говорил, что шла бы, мол, работать. Иногда даже бывало, что иной мужчина, обычно подвыпивший, давал бумажку. Тогда старуха сразу переставала стоять и отправлялась на свой любимый трамвай, шестой номер. Почему? Потому что до него надо было очень долго ехать в метро, значит, время шло, и потом этот район, был совсем на другой стороне Москвы от ее бывшего жительства. То есть встретить знакомых было маловероятно.

Трамвай шел по зеленым, а зимой по белым местам, проходил остановки с дивными названиями "Западный мост", "Восточный мост", потом разворот - и обратный долгий путь на «сходненскую». У церкви Всех святых старуха иногда выходила, но никогда не просила, ей самой хотелось подавать милостыню у церкви. Но и в церковь не заходила, стеснялась.

Супруги Кожемякины жили именно около тех мусорных баков, которые кормили старуху. От того, что супруга Лора много смотрела телевизор, она была прочно зомбирована и говорила по поводу всех происходящих событий слова, которые казались ей своими. А на самом деле были внушены каким-нибудь Поцнером. А муж Сергей Николаевич, телевизор не смотрел, поэтому мыслил самостоятельно.

Они стояли у окна и смотрели на то, как у мусорных баков шевелятся люди.

– Довели демократы страну, - говорил супруг. - Вот тебе знаковые фигуры демократии.

– Это коммуняки нам ее такой оставили, - отвечала супруга.

– Они работать не хотят. Развращены свободой. Вон какие еще все здоровые. Взяли бы в руки по метле, Москва бы сразу стала чище. А Лужкову бы надо подсказать этот резерв.

– Какие они в силе! Ты посмотри на ту старуху, ветром шатает.

– Небось, допилась, - отвечала супруга. - Конечно, такие, элементы тоже члены общества. Многие в прошлом труженики, хотя в основном это деклассированные элементы.

– Как большевик выражаешься: деклассированные.

– Не лови на слове. Элементы. Государство обязано создать целую сеть социальной защищенности от подобного явления. Собирать, вывозить, лечить. Они, конечно, все обовшивели, все в заразе, они опасны как источник туберкулеза.

– С которым покончили, было, коммунисты, - вставлял супруг.

В общем, они никогда ни до чего не договаривались и расходились по своим комнатам: она к телевизору, он к книгам.

Старуха у мусорных баков мучительно напоминала ему его бабушку.

Она так же, он помнил, тихонько и незаметно двигалась, была такая же худенькая, так же низко, по самые брови, повязывала платок, так же смотрела вниз, так же стеснялась внимания. Когда у них с супругой родились подряд два ребенка, старуха их вынянчила, а потом незаметно уехала. А потом из деревни сообщили, что умерла, что уже похоронили, а перед смертью, передали, просила никому не сообщать, что умирает, чтоб никого не беспокоить. Даже и такая у него мысль была, а уж не есть ли эта бомжиха его бабушка? Он все пытался, проходя мимо, заглянуть старухе в лицо, но та всегда отворачивалась.

У Николая в кочегарке появилась новая теория. Он всегда забывал как зовут старуху, бывшую учительницу его детей, но никогда не переходил на ты.

- Вы мне помогите оформить мою мысль, - просил он, выпив красненького и поглядев на просвет на остаток. - Мысль такая, что надо собак и кошек называть американскими именами. Гор и Буш - это же готовые клички. Или Мадлен - это же для красивой лохматой суки, а Олбрайт - это кобель. Это же предложение мое - оно же - целое открытие. Никсон - доберман, да? Или не походит? Ну, Клинтон - это бультерьер. Вы согласны?

Старуха робко говорила, что нехорошо называть даже и собак человеческими именами.

– Кабы это были имена, - возражал Николай, это клички. Кликухи, вроде уголовных. Я как узнал, что у американцев отчества нет, думаю, ну это разве люди? Как это - без отчества? Ничего себе, нация называется. А претензий, а разговоров. Наши Горбачев и Ельцин были до того рады, что они Боб и Майкл, то есть от отцов отказались.

– Ах, Николай, не будем судить.

– А я бы лично хотел судить, - сурово заявил Николай, взбалтывая бутылку и глядя сквозь нее на показания приборов. - Лично. И лично руководить расстрелом.

– Бог с вами, Николай, - пугалась старуха.

– Я так думаю очень далеко не один, - говорил Николай. - Мнение народа - это голос Божий, я так слыхал.

Новогодняя ночь в кочегарке прошла быстро. Старуха даже не ощутила момента полуночи, так как ни радио, ни телевидения у Николая не водилось. По случаю перехода в Новый год Николай принял больше, против привычного, количество южного солнца. Старуха и тут ничего не употребила и только радовалась теплу и сухости кочегарки. Намерзлась за день. Хотя, надо сказать, подавали в канун Нового года хорошо. Николай философствовал:

– Ежели бы все подлецы передохли к утру, это был бы праздник. А так - праздник вполовину. Ну ничего, подождем. Мы их, подлецов, измором возьмем, мы их перетерпим.

Николай успешно терпел всю ночь, а старуха хорошо выспалась. День наступил солнечный и не очень морозный. Но у старухи были крепкие зимние сапоги, кем-то вынесенные к бакам, теплое пальто, тоже кем-то выброшенное, а может, из жалости будто бы специально ей подаренное, так что старуха не мерзла. Около баков было пусто, но баки были полнехоньки отходами, отбросами или, лучше сказать, приношениями с праздничных столов. Сильно пахло мандаринами. Старуха набрала всего, даже отдельный пакетик заполнила для собак, которые паслись около кочегарки и всегда ее ждали.

Началась последняя неделя перед Рождеством Христовым.

Сергей Николаевич решился заговорить со старухой. Увидев ее в окно, он вышел, прихватив пакет с мусором. Старуха, заметив его, пошла как-то боком в сторону. Швырнув в бак звякнувший пакет, Кожемякин догнал старуху и сказал:

– Здравствуйте.

Старуха оглянулась, ища того, с кем поздоровался мужчина.

– Нет, это я вам, вам, - сказал Кожемякин. - Не сердитесь, вы можете поинять немножко денег? Новый год все-таки Старуха просто и спокойно сказала:

– Приму.

– Может быть, вам вынести еды?

– Нет, нет, спасибо, я ни в чем не нуждаюсь. За деньги спасибо. Это у меня своеобразный взнос за ночлег.

Сергей Николаевич вспомнил про третью комнату в их квартире на двоих. Мысль мелькнула и погасла - приютить старуху. Разве это возможно с его супругой? Они помолчали.

– Все-таки, может быть, я чем-то могу помочь?

И тут, краснея и запинаясь, старуха выговорила то, о чем все время думала:

– Вот если бы, если бы вот, если бы можно, я бы всего за десять минут, так-то у меня все чистое, вот бы самой, самой бы помыться, - почти прошептала она, и даже слезы выступили.

– Конечно, конечно, - торопливо сказал Сергей Николаевич, соображая, что супруга не должна прийти в это время. - Конечно. Поднимемся. Третий этаж. Лифт работает. Да даже и без лифта. Идемте.

Старуха покорно отдала ему свою большую сумку. Они пошли. В подъезде им никто не встретился. Лифт работал. В квартире Сергей Николаевич суетливо побежал в ванную, включил горячую воду. Мерзкая мысль, что у старухи может быть какая-либо зараза, никак не отступала. Не снимая пальто, старуха стояла в прихожей. Только разулась. От домашних тапочек отказалась, была в шерстяных носках.

– Пожалуйста, - сказал Сергей Николаевич. - Полотенце, мыло, шампунь, все берите. Не стесняйтесь. Давайте пальто.

– Ой, может, я уйду? - еще раз стала извиняться старуха. Но саму прямо-таки тянуло на шум воды, в сверкающую зеркалами ванную.

– Давайте, давайте, - подторопил Николай.

И старуха решилась. Отдала пальто, перешагнула порог ванной.

Дверь закрылась за ней сама. Обилие флаконов, бутылочек, тюбиков, тяжелые махровые халаты, висящие на бронзовых крючках, прозрачная, сияющая занавесь, электрические зайчики на узорных плитках стены и потолка из рифленого белого металла - все было таким сказочным.

Старуха стала мыться. Только никакого шампуня не взяла, боясь, что выльет на себя что-то не то. Взяла кусок мыла, старалась его поменьше расходовать. Полотенцем не осмелилась вытереться, вытерлась своей рубашкой. Стала мыть ванную. Сергей Николаевич услышал звуки, ею производимые, и громко сказал:

– Не надо мыть, не надо, что вы, я сам.

Но старуха все-таки все прибрала чисто-начисто, оглядела все придирчиво и тогда только вышла. Она даже в зеркало не погля-делась: боялась, что морщины после мытья обозначается еще сильнее. Взялась сразу за пальто.

– Бога буду за вас молить, как ваше имя?

– Сергей. Сергей Николаевич. А вас как по имени-отчеству?

– Да я-то, уж я-то что. Я Мария Сергеевна.

– Не обувайтесь, сразу на улицу после ванны нельзя. Нет, не отпущу. Идемте на кухню. Я чай приготовил.

Старуха присела на краешек кухонного углом дивана. Из всех сластей взяла только карамельку, с нею выпила чашку встала:

– Можно я посмотрю в окно? - Она подошла к окну, увидела сверху мусорные баки, у которых кормилась.

– Пойду. Спасибо, Сергей Николаевич. Вы не подумайте чего на моих детей, я от них сама попросилась в дом престарелых. И оттуда сама ушла. Меня оформили, я сдала все: и паспорт и пенсионное. Велели идти в столовую, а там подавальщица шваркнула мне в грязную тарелку жидкой каши, прямо брызги полетели. Я говорю: "Хотя бы вы чистую мне дали тарелку, давайте я сама помою". А она, она, ну, может, я сама виновата, могла бы и потерпеть, она прямо нехорошими словами, матом прямо: "Подыхать пришла, ну и подыхай. И с чистой будешь жрать - сдохнешь, и с грязной - сдохнешь". Я даже повторять не могу. Говорит: "Вы все тут - тюремщики с пожизненным сроком и не...», - старуха потупилась: - Не выламывайтесь, говорит. Вот. И я тогда же и ушла. Не задержали, потому что сказала, что навещала сестру.

– Давайте, я туда съезжу, - вызвался Сергей Николаевич.

– Нет, нет. Ни за что. Мне хорошо, не волнуйтесь. Я и нагляделась всего и в газетах читаю. Очень много газет выбрасывают, я на них даже сплю, в основном "Московский Комсомолец", всякие коммерческие, иностранные, журналов полно, там все время про убийства Ну все-все, я пойду. Я теперь обязательно в церковь пойду на Рождество и там за вас свечку поставлю. И за супругу, как ее святое имя?

– Лариса, - Сергей Николаевич решил про себя ничего Ларисе не говорить. - А можно вам хотя бы одеяло подарить?

– Все есть, - с усилием сказала старуха. - Все. Мне уже ничего не надо. Вот главное вы мне помогли, я прямо как родилась, ожила, легко как, радостно прямо. А то в баню же не попасть. И не то что дорого, я бы за неделю на билет собрала, но там все бани поделены между своими. И таких, как мы, никто не пустит. Но вы не думайте, я не заразная. Я слежу очень, я такая чистюля была, я и сейчас все стираю.

Ушла старуха. Прошла мимо мусорных баков, поглядела на них, оглянулась. Увидела или нет, что Сергей Николаевич смотрит на нее из своего окна? Он смотрел. Сердце его сжималось от жалости к старухе и от радости, что хоть чем-то он послужил ей. И в последующие дни он надеялся встретить ее, пригласить, напоить чаем. Но она больше не приходила.

Но теперь он уже всегда вспоминал ее, и особенно вспоминал, когда шел снег. Новогодний, легкий, кружевной снег, снежинки которого дети ловили своими маленькими ладошками.

Комментариев:

Вверх

Вверх