Светлана ЛЕОНТЬЕВА
(Нижний Новгород)

***
В Вознесенье Господне обычно звонила Тёть Жене,
в Константиновку – город, на стыке железных дорог!
Сколько судеб смешалось.
Но тётя – за нас! В Вознесенье
она в церковь ходила,
твердя – не судья я. Есть Бог!

Да, конечно же, есть! У него нынче праздник весенний.
Ну а мы?
Что же мы? Как все люди, по-разному всяк!
Потому продвигаются наши войска в городах милосердно!
Берегут каждый дом, и сарай, и барак, где мирняк.

А Тёть Женя моя очень старенькая – в девяносто
разве выедешь? В землю врастёшь, а земля-то земля
вся дымится, горит-полыхает. Земли-то с напёрсток
нам осталось занять. И начать, как известно, с нуля.

Сколько боли во мне, все слова мои всмятку от боли,
я не знаю, как в узкое слово вселенскую выплакать боль.
Как язычников Бог Вознесеньем своим приневолил,
так и землю очистить от дьявола ты приневоль!

***
…Родная, лучшая, священная, твой мир,
как выпуклая чаша цветом красным
на карте там, где ты – Россия, зри! –
как продвигаются полки твои с Попасной
сквозь Константиновку. И мёртвый взвод стоит
заборов вдоль, сараев и пригорков.
О, сколько раз нас убивали! В монолит
закатывали. Я считать устала – сколько!
теперь мы ждём – закончится кошмар…
И снова живы мы. Так зри, Россия!
В меня, в тебя, то не дожди косые,
летят снаряды, бомбы, в Краснодар,
в Москву, Челябинск, в Пермь, в заводы наши,
в детишек наших, в наших первоклашек;
то там, то тут – вой, крики да пожар.
Но кажется,
ещё чуть-чуть дожать,
и мы взойдём на русские границы!
Летят, летят бпла, как птицы,
смертельно в наших воинов летят.
Их целый рой с Европы подоспел:
из Англии, Германии, из Польши.
А их всё больше, больше, больше,
они летят, летят.
И где предел?
И где тот купол? Где тот Божий план,
чтоб нас укрыть прочнее и надёжней?

Я думала, что вовсе никогда
такого с нами не могло случиться,
когда читала я стихи «для милых дам»,
ученикам читала, ученицам,
ворам в тюрьме, бойцам в госпиталях
и мужикам из ЧВК,
парням, девицам.
Родная, лучшая, священная земля,
зри! Даже если вытекли глазницы!

***
…я у твоей бы постели, в любой час, когда
ты занедужила, я бы меняла повязки.
Пусть моё чрево рожает сынов твоих ясных,
пусть моя речь из глаголов твоих – навсегда!

Этих рязанских, поволжских, тюменских, льняных,
эти сибирских, уральских, твоих костромских всех наречий,
маслом подсолнечным пахнущих, как сизый жмых,
чтоб говорить на твоих языках человечьих!

Буду сидеть у кроватки твоей, колыбель
буду качать, хоть без сна, без еды, без питья я,
я средь убитых твоих дорогих дочерей,
я средь живых твоих, ибо росла – боевая!

Но никогда, никогда, слышишь ты, никогда
не предавала тебя ни за сладкую корку арбуза,
ибо в печи твоя вечностью пахнет руда,
ибо силён в моей памяти подвиг Кутузова.

Ибо горжусь, что курносая, правдой лица!
Всех-то грехов – первородный и тот мне отпущен
белой берёзкой и этой наивной, поющей
синею птахой, взмывающей мимо крыльца.

Я бы покорно пошла за тобой в тьму веков,
но ты – есмь свет, да по этой овечьей тропинке,
да по тропинке твоих рудников и платков
с песней весёлой калинка-перинка-малинка!

Я никого не хочу слушать, только тебя,
ибо, как все я иду от конца до начала.
И точно знаю – люблю! И ты тоже, любя,
веткой берёзы сегодня меня обнимала!

***
Степь! Она огромная!
Соль! Она солёная!
Шахты с терриконами, солнышко над склонами.
Церкви православные.
Люди, не обидно вам,
что над нами сделали? Евро-сателлитами
запад переполненный.

С миру по кусочку из овечьей пряжи,
с миру по мелодии – будет вам адажио!

Раньше я стеснялась заниматься сборами
на бинты, на вату, на еду, напитки.
Мне теперь не стыдно. Мне теперь почётно.
Стыдно лишь подсчитывать нам свои ошибки,
нам свои убытки!
Эти Евро-кражи!
золото-валютных и иных резервов.
В нашем Центре вяжем, вяжем, вяжем, вяжем
мы с тобой масксети, делаем консервы!

Не для слабонервных наше длится время.
Не для слабонервных. Для иного ранга.
Не зовите рану, я прошу вас, ранкой.
Что их остановит сих капиталистов?
Рубище на поле.
Наш несмертный Ваня.
Мужество танкистов, лётчиков, радистов.
А иначе 300.
Все мы будем 300.
Это я пророчу из своих неистовств!
Это я кричу вам:
- Землю мы зачистим!

И что было наше, снова станет нашим,
с каждого по нитке – голому рубашка,
с каждого по мере, с каждого по силе:
Русь моя небесная, Родина-София!

***
Мой дед Артемий не пришёл с войны,
его все ждали: семеро по лавкам:
Таисья, Нонна, Коля, Шура-бабка,
да Витенька, да Толенька с весны
и до весны. Не верили проклятой похоронке,
да, всякое бывает…
А вчерась
вернулся, хоть и весть была, дед Влас.
Всё ждали, что с чужой придёт сторонки.
А вдруг ошибка?
Не убит? Придёт?
Ну, задержался, всякое бывает:
раненье, госпитали, лагеря. Вот-вот
он по земле пройдёт: земля большая!
И ждали сыновья всю жизнь его,
и ждали дочери: приди! Попробуй, ну-ка!
Теперь его мы ждём – родные внуки.
А он идёт,
идёт,
идёт,
идёт!
Идёт по лугу – этот луг несёт,
идёт по водам – ноженьки босые.
И по огромной он идёт России,
наш каждый день ему, что огонёк,
и каждый век ему, как наш денёк,
мы помним, значит, длим его бессмертье.
Деревья – его руки, тянут ветки.
И небо его солнцем в окна светит.
Ты ранен?
Так вставай! Болит в груди…
Убит? Но всё равно – иди, иди!

***
Вот – камень. Памятник. Я прислонюсь к бедру
и к позвоночнику Креста шипами розы.
Я говорю. Пришла и говорю:
да, крест неровен – дедов! В сколиозе.
Но это лучший родовой мой крест!
Мне говорят, чего нашла ты здесь?
Один мужчина в очереди крикнул.
Я не могу забыть его поступок:
- От имени кого ты, баба, в рупор
твердишь, что победим мы? (Ел он сникерс!).
- Меня уполномочила Россия
в победу верить!
Верить, верить, верить!
И в крест старинный дедов – Крест старинный.
И в нашу правду, она безмерна!
О да просчёты есть и есть ошибки.
От имени я говорю убитых, павших,
лежащих, не схороненных пока что,
от имени я говорю мальчишек,
от имени их матерей кричу я,
от имени поэтовой удавки.
Неповоротлив Кремль, пуская слюни,
как будто бы купцы торгуют в лавке.
И даже это мы преодолеем.

Россия – не земля, она – идея
отца и сына, и святого духа.

ОРАНКИ

Что мне делать вот с этим огромным полем?
Где ни кочки нет, муравейника, ямки?
Со времён ордынских, татаро-монголов.
Я кричу
- Оратай!
А слышу
- Оранки!

Ягод, ягод сплошные здесь алые ранки,
за крупяникой шагают в Ключищи,
за земляникой идут направо.
Крикну
- Оранки!
В ответ мне: дышит
прямо в лицо история края!

Видишь трассы изгиб на планшете?
Вместе сошлись здесь тюрьма, церковь, лагерь,
вкривь изогнулась мокшанская челюсть,
место торнадо, место цугцванга.
Грех отмолить громко, грешно, по-бабьи!
Пусть на запястье щёлкнут тряпицы!
То ли мой смертный вещий журавлик
вылупился из синицы!

Сквозь свет оконный – синенький в глянце,
дверь деревянную рыженькой меди
вижу я пленных финнов, германцев,
вижу крикливых я итальянцев,
кто воевал с нами, венгров.

В поле я вышла. Где ветры, туманы.
Крикну я
-  Манна.
А слышу:
- Оранки!
Я посолила хлеба буханку.
И съела дочиста. Плачьте гурманы.

Против войны. А скажи, кто не против?
Против пленённых. А кто будет спорить?
Катится поле, катится поле
из огурцов дяди Виктора Цоя.

Во монастырь дальше! Под белы своды.
Губы к иконе тяну так, что словно
внутрь проникаю в краски и мёды,
но не телесно – духовно.
Мы православны, мы православны.
Русь православна, край мой и время.

…Вы, обо мне, рабе Божьей Светлане
здесь помолитесь Оранками всеми!

* * *
Она святее всех, она роднее
поруганных могил, разбитого хряща.
И ничего я в жизни не умею,
лишь только родину умею защищать!

От тех, кто распинал, плевал, топтал без счёта,
кто на Болотную её хулить ходил.
Я помню одного из воротил
и всю орду, скопившуюся в квоту.

И стаю жуликов, конгломерат певиц,
и новорусских стаю каганата.
Их тьмы и тьмы вот этих светских львиц,
их мрак и мрак по кличке «навальнята».

А чуть поодаль, нет, не у Кремля,
а дальше за Тверской и за Коломной
старухи-вдовы! Им доковылять
до старой церкви, вот идут в укромных

и, прямо я скажу, из всех одежд
лишь стиранные по сто раз дешёвки.
А где же родина, скажи мне, где ж
вот в этом Судном дне? Вот в этой вдовке?

Вот в этом, скифском, губы сжав, молчать?
Или в молодёжном? Вайпить да скриншопить?
Сотри мне с губ молчания печать!
Сотри с лица мне жалкую Европу!

Оставь мне Азию. Светлейшую, как мир,
индийскую, российскую, иранскую.
Всё, что умею – родину любить,
одну её, что под защитой, панцирем!

Коль вновь враги напали на неё,
на песни плавные, на речи! Речи дивные!
На алтари в Печёрской Лавре в Киеве,
собор Успенский, где медовый свод.

И Храм у Каменца-ручья где высь, где вал!
Я родине безмерно благодарна,
что ни сейчас, ни в 90-е не стала
она клониться извергам-врагам!

А вышла в поле, запахнув в горсти,
в щепотку сжав трёхперстие безмолвно,
неся пшеничное, где зреет хлеб, нам поле
с целебным свойством нас вослед крестить!

***
А знаешь, мёрзнешь как в одеждах лайковых?
Когда везёшь ты груз с гуманитаркою?

Как каждый палец мёрзнет до тупения?
Не поздравляй меня ты с днём рождения!
А знаешь, как хрустят мои колени, и
когда…А, впрочем, знает это только ангел,
кому я помогала. Помогала ль?

Копеечная помощь – рубль с полтиною,
как сдерживали дружно наглый натиск.
Как будто родилась опять из глины,
во тьме корячась.

А что ответят, пояс рвя на талии:
«Мы вас туда, где вы, не посылали!»

Ещё бы. Вам послать – не в вашей власти.
Там всё моё. Нелепистое счастье.

Я не хочу Европу красть. На кой мне?
Мне нынче отоспаться бы на койке.
Я не хочу корявых ваших строчек
ни красть, ни видеть, ни читать воочию.

Одно хочу: к Оранской Божьей Матери
прижаться и молить о вразумлении
тупых сестёр
и, нас предавших, братьев.
У нас трагедия огромней, чем вселенная.

Трагедия убитых, не схороненных,
кому молиться Ксении, Матронушке?
Спаси, царица, матушка небесная…

Ты не отверзни мя…

***
Читай по губам! А я научилась
читать по рукам: маскировочных сеток
по узелкам: их сто сорок тысяч,
и каждый моими руками продетый!
Вот этими
тонкими
пальцами! Этим
моим искривлённым остеопорозом,
петляющим с ленточками виртуозно!
Читай по рукам ты!
Ни в Турцию я, ни в Египет с Майями,
в Японию ехать, как быть дураками!

А я здесь осталась, где бабки с склерозом,
а я здесь осталась, где церкви стояли,
проросшие крепко корнями, веками.
Читай по рукам ты!
Здесь осень. Здесь просинь. Здесь пахнет котами,
всем детством поим пахнет, праязыками
моими славянскими – Камо грядешь ты,
аутентичными! И пахнет рожью!

Слушай меня! Говорю, как руками я!
И говорю крепкими узелками,
словно мужскими крутыми словами,
словно бы женскими нежными трогаю.
Все-все! Масксети – когда под покровом мы
от вражьих пуль, от ракет, взрывов атомных.
Этими вот я руками так плакала!
Этими вот я руками рыдала!
Город – он голый с детьми и дорогами,
с глиной, песками и красноталами,
электростанциями. Скажу правду вам!
Этими сморщенными я руками!

***
В чёрное тело себя закую,
крик свой закрою платком, чёрной шалью.
Знаю, что я бесталанным мешаю,
знаю, бездарным я тоже мешаю,
сопротивляюсь невежам, хамью.

Маленькое, но безгрешное счастье:
сопротивляться!
Сопротивляться!
Но не отдам ни коня, ни полцарства,
царство мне нужно самой! Конь – цыганский.

Словно дорогу, где травы, деревья,
что переехали танки, рвы, люди,
так мои косточки перемололи
на языках до кровавых мозолей.
А я сильнее, сильнее, сильнее
чёрных камней, белых градов, орудий!

Вот говорили, она, мол, гулёна,
да говорили, сорока крикливая,
волчья Рука золотистая Сонька.
Я просто сильная.
Сильная.
Сильная!

Галич, Сорокин да Евтушенко
так написали: «Быть сильной – профессия!»
Сильная, значит, не гнутся коленки,
плечи не гнутся для равновесия!

Те, кто ломали – сломаны сами,
кто ненавидел – влюбился по ушки,
кто прогонял – те бросались к ногам. И
те, кто ловил, сами впали в ловушки,
в бусы-стекляшки да погремушки…

Надо терпеть. Зубы стиснуть. Игнорить.
Выжить, где сгинули даже атланты,
скифы, ольмеки навек, безвозвратно.
Это такое, поверьте мне, благо,
чтоб не кричать от безумнейшей боли!

***
За фонтан свернёшь, как в девяностых:
памятник с облупленным лицом.
Это те, кто грабили киоски,
где бубль-гум с пивасом и тунцом.

Где кафе «Три лошади», где в паре
с девками гуляли. Девок – тьма!
Ипотеку под проценты брали,
домолчавшись до небес в домах.

Это те – в тельняшках наизнанку
да в футболках с надписью «the boys»
от ментов сбегали на «Лапшанку»
по дороге, по тропе гурьбой.

Те, кто шайкой шастали в слободке,
они нынче выросли, взошли,
более не пьют ни капли водки
там они, на краешке земли!
Каждый день о них приходят сводки,
чижики,
трещотки,
снегири!

Помню их, пацанчиков, в штанишках,
в куртках полустёртых, полунищих:
пуговки оторваны с мясцом,
шапки-хиппи, из цигейки шубы,
варежки из пряжи изумрудной
да подшивки с бабкиным песцом.

Убиенные в бою жить будут вечно,
там, на небе, сигаретку закурив,
с деревянной дудкою в сердечке,
с чебурашкой на булавке млечной:
Чижики, Трещотки, Снегири…

Комментариев:

Вверх

Вверх