Александр Снесарев: Я буду жить!

А ведь Александр Снесарев – не только одарённый поэт, не только юноша, добровольно вступивший в ряды ополчения и отдавший жизнь во имя Великой Победы, но и сын выдающегося военного, учёного, геополитика Андрея Евгеньевича Снесарева¹ , потомок известного историка, митрополита Галицкого и Киевского Евгения (Болховитинова)! А ещё он – крестник генерала Лавра Корнилова, как свидетельствует выписка из метрической книги Богоявленской церкви города Острогожска Воронежской губернии. В конце концов, мой земляк… Как же можно было забыть о Саше, выбросить его из сердца? И он всё чаще являлся, всё настойчивей напоминал о себе…

И вот настал миг – и мечта моя сбылась. Сложными путями судьба свела меня с Андреем Андреевичем Снесаревым, внуком Андрея Евгеньевича. Он тоже – видный учёный, соавтор большого числа научных работ, ведущий инженер-электроник, более тридцати лет работает в области физики высоких энергий (Физический Институт Академии Наук, Объединённый Институт Ядерных Исследований, г. Дубна)… И завязалось наше общение, наша переписка.

У Андрея Андреевича оказалось отзывчивое, семейное сердце. Он с радостью поделился со мной материалами из бережно хранимого архива Снесаревых. Так в основу глубокого знакомства с Сашей было положено «Литинститутское дело», в своё время полученное по запросу Снесаревых (к слову, на мемориальной доске этого учебного заведения значится и имя нашего подопечного). Тогда искали информацию об Александре, поэтому и обращались в Литинститут (да, кстати говоря, и в Подольский архив Министерства обороны тоже обращались). Надеялись, что обнаружится индивидуальное фото последних лет в литинститутской зачётной книжке или в студенческом билете – увы…

Но – обо всём по порядку. В этот раз позволю себе отказаться от традиционного вступительного слова, и, в первую очередь ориентируясь на столь ценные и волнующие документы литинститутского дела, буду руководствоваться их очерёдностью, пусть даже в ущерб динамике событий и красоте стиля. Да, где-то возможны небольшие повторы, разрывы, но тем яснее от документа к документу будет вырисовываться личность молодого Снесарева – словно через увеличительные стёкла всё большей кратности.

Итак, 18 июля 1938 года в дирекцию Литинститута поступило заявление Александра Андреевича Снесарева: «Прошу допустить меня к вступительным экзаменам в Ваш институт на отделение поэзии. Необходимое прилагаю». Следующий документ – личная карточка. Год рождения в ней указан (неверно): 1918. Место рождения – Острогожск Воронежской губернии. Ещё указано, что по национальности Александр – русский, происхождение имеет дворянское, холост, находится на иждивении; что он выбыл из 10-го класса по болезни. Далее абитуриент скромно пишет, что немного знает французский и немецкий; что поступлению предшествовали временные работы по рисованию, работа в газете; что состоит в литкружке молодых поэтов при издательстве «Советский писатель»; что проживает на станции Кусково (ж.д. им. Дзержинского); что публиковал в 1937 году в крымских газетах стихи – короткие, часто без названия.

Из следующего документа, автобиографии, становится ясно, что вскоре после рождения Саши семья Снесаревых перебирается в Москву. «Отец был профессором востоковедения, – пишет Александр, – мать же занималась детьми, в чём ей усердно помогала француженка» (вот откуда знание французского). Оказывается, в школу он поступил сразу в пятую группу, в 1930 году. Сначала Саша, как он признаётся, учился хорошо, но после «увлёкся рисованием, драмкружком, стенгазетами и т.д.». Юношу настигла чахотка, и он был вынужден бросить школу, не доучившись три-четыре месяца (забегая вперёд, отмечу, что от туберкулёза ранее умерли его братья – Кирилл и Евгений). Александр лечился в тубинституте, а после незамедлительно отправился в Крым, где и прожил два года. «В Крыму жил совершенно один… Поэтому серьёзно и занялся литературой и начал слегка печататься», – немного иронизируя, сообщает он. – В Москву вернулся в 38 году и в продолжение всего года строил дом (семью по реконструкции выселили)». И снова упоминает он о литкружке…

Что же по разным причинам не вошло в автобиографию? То, что Снесарев родился на год раньше – в первой половине октября 1917 года, одновременно с двойняшкой Георгием (по-домашнему Юрой); что имя Георгию выбрал папа, а Александру – мама; что крестили близнецов 17 октября; что «при крещении их одним из восприемников (заочно) был Лавр Георгиевич Корнилов. Возможно, этот факт стал позже причиной изменения года рождения. Я не уверен, что дядя Саша знал об этом», – предполагает в письме Андрей Андреевич Снесарев. Бросается в глаза и многозначительное многоточие после Сашиных слов «в Крыму жил совершенно один…». Это ещё один повод для размышления… К тому же Александр (домашние ласково называли его то Сюся, то Шура) недавно лишился отца, который после возвращения из лагерей сильно болел… Что такое тяжелый, нахмуренный дом, «опасный» для друзей, дом, полный страха и тревог, Саша знал давно и не понаслышке.

Перелистываю справку, выданную Александру 61-й школой Киевского района Москвы (Плотников переулок, 19) и подтверждающую его обучение. Далее идёт заявление студента II курса А. Снесарева с просьбой зачислить на стипендию, так как нигде не работает, на иждивении не состоит и задолженностей по учёбе не имеет. Следующая бумага – характеристика в Ухтомский райвоенкомат, подтверждающая, что Александр – «отличник учёбы… способный и дисциплинированный товарищ». Отличия в учёбе подтверждает и оценочный лист – там одни пятёрки. В конце декабря 1940 года Снесарев освобождается от платы за I полугодие – как отличник; в конце января 1941 года – премируется двухнедельной путёвкой в дом отдыха; в начале февраля ему назначается стипендия 160 рублей; и через несколько дней он освобождается от платы за II полугодие.

Все эти данные весьма далеки от поэзии. Но без этих уникальных документов, без этих анкетных данных, кажущихся на первый взгляд такими сухими, сегодня обойтись нельзя, потому что это – немаловажные штрихи к первому словесному портрету Александра Снесарева. К земному портрету. А без изучения человеческого, обыденного выражения лица нельзя постичь и творческий облик. Но до самогó творчества мы обязательно доберёмся. Да мы уже совсем близко! Вот перед глазами – заявление студента II курса Снесарева зав. учебной частью Аниксту: «Я работаю в семинаре поэзии тов. Кирсанова. Но по условию своей творческой работы я бы хотел одновременно работать и в семинаре драматургическом тов. Ромашова. Так как семинар тов. Кирсанова занимается по субботам, а семинар тов. Ромашова – по вторникам, то я смог бы свободно работать в обоих. 5.X.<1940 г.> А. Снесарев». Через два дня заявление было рассмотрено, и просьба студента была удовлетворена.

Каковы стремления, работоспособность, ответственность! Наверняка в лице Александра погиб не только незаурядный поэт, но и замечательный драматург. (Надо сказать, что Снесарев-младший, чтобы материально помочь семье, неоднократно пытался устроить свои пьесы. Так, сохранилось заявление начинающего автора в Главрепертком по поводу лирической комедии в 4 действиях, 6 картинах «…Жить хорошо!»; а к пьесе в 4 действиях, 6 картинах «Выпускники» приложены рецензии А. Бородина и Г. Штайна, что говорит о многом.) Касаемо стремлений, ответственности и работоспособности, стоит только посмотреть варианты поэтических текстов юного Снесарева…

Да, до творчества мы уже совсем добрались, потому что следующий документ – рецензия на представленные в Литинститут стихи Александра Снесарева. Автор рецензии – О. Карпова. Документ интересен, как прижизненный (а вполне возможно, что и единственный сохранившийся) отзыв профессионального литератора о снесаревской поэзии. Вот что пишет Карпова: «Творчество Снесарева безусловно интересно. Им стоит всерьёз заняться». Далее она бегло прослеживает этапы его развития, отмечает неизбежную подражательность первых поэтических опытов, увлечение Гумилёвым, Блоком и Брюсовым. «Всё это совершенно естественно и закономерно, – констатирует рецензент. – Снесарев начал работу над стихом с того же, с чего начинает большинство “молодых”. Поэтому особенно отрадно видеть, как Снесарев, без посторонней помощи, преодолевает инерцию подражательности, как у него постепенно начинает появляться, а потом и крепнуть его собственный поэтический голос». Далее О. Карпова приводит ряд стихотворений, имеющих, по её мнению, собственную поэтическую интонацию. Особенно пришлись ей по душе «Стихи о последнем выстреле»: «Всё оно (стихотворение – С.Л.) написано “глубоким поэтическим дыханьем”, в нём просто и законченно рассказано о дружбе, о мужестве… Эта суровая, мужественная интонация мелькает и в других стихах Снесарева».

Можно многое добавить к этому отзыву. Это и напряженная работа Снесарева над стихами (для понимания степени поэтической ответственности в конце подборки приводится вариант стихотворения «Эпизод»); и широта взгляда юного поэта; и непринуждённый, глубокий, хотя порой ещё срывающийся голос; и потаённые, но от этого не менее ощутимые нежность и боль; и смелые подходы к теме и к её воплощению; и гармоничное разнообразие ритмов и рифм… Хотя Снесарев использует современные ритмы, нередко применяет лестничную разбивку стиха, но всё же он явный приверженец классической поэзии – мировидение его кристально ясное, можно сказать, песенное. И это, думается, большой плюс…

Говоря о жизни и творчестве Александра, для полноты картины нельзя не воспользоваться и другими источниками, любезно предоставленными семьёй Снесаревых. Вот предо мной – неопубликованные мемуары Евгении Андреевны, дочери А.Е. Снесарева. Из богатейших эпохальных, семейных воспоминаний, от которых поистине трудно оторваться, приходится выбирать самые значимые факты, касающиеся жизни Саши. Итак…

1930 год. В доме на Воздвиженке, где, ожидая выселения, живут Снесаревы, производится ремонт. Начали долбить стены внизу – обрушились балки, и пол в большой розовой комнате близнецов вдруг на полметра отделился от стены, мебель заскользила, что-то полетело вниз. После внезапного исчезновения отца это была новое серьезное потрясение для Саши-подростка. А дальше – больше: спешное и трудное переселение, и не одно – на Зубовскую площадь, в Кусково, что, безусловно, сказывалось на тонкой организации мальчика.

1931 год, 28 сентября. Свидание с папой в Бутырском изоляторе. На улице ужасная погода, проливной дождь, слякоть. Внутри – двойная решетка, между решетками ходят два охранника. Очень много народу, дикий шум. Андрей Евгеньевич страшно волнуется. Почти ничего не слышно. Всего-то 15-20 минут, чтобы посмотреть друг на друга…

1932 год, 23 января. Лагерь, Важино. Андрей Евгеньевич перебирает привезённые женой – Евгенией Васильевной школьные сочинения сыновей, их контрольные работы, рисунки, чертежи, слушает рассказы об их увлечениях, интересах, склонностях. Перед его глазами оживают «их мордочки, движения, улыбки, причуды». В этот день Снесарев-старший пишет сыновьям: «Вы уже большие, вам уже многое становится яснее – положение наше – семьи, моё, мамино, ваше, для вас теперь открытая книга... Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно... Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами... Ваш путь должен быть усеян трудом и потом... Каждый ваш шаг вперёд несёт мне покой и надежды… Папа». Саша читает, внимательно слушает маму, думает об отце – и всё это глубоко западает в его сердце.

1932 год, июнь. «Дни уюта и ласки» – первые за три года. В лагерь приехали жёнушка и трое мальчишек. Теплые, почти жаркие дни. Прогулки с семьёй в лесу – травы, цветы… Июль – Александр с братьями две недели в Ленинграде, осматривает город. И – 14 числа пишет папе в лагерь открытку…

1933 год, июнь. Тяжело умирает Евгений – Геня, брат Саши (а до того смерть приходила за Кириллом – Кирой). Мама разрывается душой между Москвой и Кемью, где в это время находится тяжело больной Андрей Евгеньевич. Она не успевает на похороны сына. А как только приезжает, сразу начинает собирать детей – сестру Женю и брата Сашу к отцу – так было необходимо для улучшения его состояния. 23 июня родные приезжают, а на третий день их неожиданно и бесповоротно выселяют. Снова – разлука…

1934 год, июнь. Андрей Евгеньевич наконец вернулся из лагеря. Но он тяжело болен и пока находится на лечении в Ленинграде, в больнице имени доктора Гааза. В конце июня к папе приезжает Саша. «Он много заработал на плакатах, объявлениях и оформлении, и мама решила, что лучше всего на эти деньги поехать в Ленинград». Юноша несколько раз бывает на свидании с папой, делает много зарисовок, пишет несколько картин. К началу учебного года сын возвращается в Москву.

Близнецы учатся в 17-й школе. Они уже почти взрослые, вовсю помогают маме бороться с нуждой. Александр, в частности, оформляет мероприятия, делает плакаты. Иногда их заработки даже превышают мамины, чем ребята очень гордятся. Но – постоянное безденежье не отпускает, и Александр с Георгием вынуждены обходиться короткими штанишками. Длинные брюки – мечта. Пока же залатали чужие белые теннисные брюки, и Саша-Сюся радостно «щеголяет» в них.

«Сюся все больше отдается рисованию, литературе, театру». Учитель рисования, сулит ему большие успехи и связывает с ним свои надежды (тут нельзя не сказать, что автопортрет, портреты брата Андрея, портреты знакомых весьма выразительны, а особенно – портреты отца…). Помимо того, с 1934 по 1936 годы драмкружковцами, близнецами Сашей и Юрой в школе были поставлены «Интервенция», «Сёстры Жерар», отрывки из пьесы «На дне».

Огромная радость: 5 октября 1934 года домой, в Москву возвращается папа. В поезде дочь Женя, автор мемуаров, поит его валерьянкой, чтобы ослабить нервное напряжение и предотвратить новый удар. В машине, по пути домой, растерянный, очень постаревший отец плачет и всё время гладит Сюсю и Юру по голове. Дома Саша всё время находится на расстоянии вытянутой руки от папы – так Андрею Евгеньевичу легче, он очень боится одиночества.

У Андрея Евгеньевича – второй инсульт. Он постепенно отходит от его последствий, и очень переживает, что стал обузой семье. Свои знания по математике и физике он передает Саше и Юре, решает с ними задачи.

1935 год, июнь. У Александра вспыхивает туберкулёз, идёт горлом кровь. Состояние угрожающее. Его помещают в Туберкулезный Институт в Сокольниках. Он почти не ест. Измученный болезнью папа очень беспокоится о Саше, страшно тоскует, плачет. Все переживают за Сюсю, мама разрывается между двумя тяжелобольными…

Середина 1936 года. Александр отправлен в Старый Крым, его состояние много лучше. Показания рентгена хорошие, вернулся аппетит. «Стихи текли легко и свободно, и результат радовал». От поэзии он то и дело переходит к драматургии.

Здесь осмелюсь прервать воспоминания Евгении Андреевны и обратиться к другому источнику. Передо мной – двухстраничное ответное письмо Александра младшему брату Андрею. Письмо датировано третьим сентября, год не указан. Но после окончания письма – позднейшая пометка Евгении Андреевны: «Письмо Сюси к Андрюше. 1941 г.». Думается, это ошибка памяти. В литинститутском деле есть неброская карандашная запись, что Александр Снесарев был призван в действующую армию 21.VII.1941 года. (Требуется уточнение: Саша отправился на фронт добровольцем. Сын выдающегося военачальника Андрея Евгеньевича Снесарева не мог поступить иначе!). Выходит, 3 сентября 1941 года он должен был находиться в армии. Повсюду шли тяжёлые бои, но тон письма – шутливый, порхающий, искромётный. Он дружески подшучивает над математическим уклоном школьника Андрея, пишет, что из него «получится какой-нибудь, прости господи, химик…». Сюся живо, но почти безмятежно интересуется повседневными школьными и домашними новостями, осведомляется, есть ли молоко, котлеты, яйца, «не попали ли все куры во щи», долго ли Женя проверяет тетрадки, как идёт подготовка к зиме – «сколько дров, угля, или брикеты», есть ли у всех калоши… О себе же только иронически сообщает, что «потолстел до неприличия, до глянца на щеках», что трудно объяснить, «чего это мне жир ударил в голову»… В общем, пробует сам отвести душу и развлечь домашних – и, надо сказать, это у него неплохо получается. Думается, это и настрой человека, идущего на поправку после тяжёлой затяжной болезни. В письме о фронтовых реалиях – ни полслова. Так ведь не бывает, даже под цензурой что-нибудь да проскользнёт. Поэтому, скорее всего, это письмо – из Старого Крыма. Поэзия, драматургия, и – порхнувшее в Москву письмо, написанное в не самый тяжёлый час жизни…

«Что касается Вашей мысли о том, что письмо написано не в 41-м, а ранее в Крыму. Я понимаю причины ее возникновения, Вы хорошо объяснили, но не думаю, что готов эту мысль разделить, и вот по каким соображениям, – пишет мне Андрей Андреевич. – Отец был младшим ребенком в семье (он родился в 1928 г.), на его глазах прошла нескончаемая на то время чёрная полоса – арест отца и всё с этим связанное, переселение, смерть деда (В.Н. Зайцева) и старших братьев, тяжёлое положение семьи и болезни, болезнь и смерть отца, вновь переселение, смерть матери, война, уход брата на фронт... Это и взрослому тяжело, что говорить о ребёнке... Братья и сестра были сильно старше и, думается, в меру сил берегли младшего как умели. Полагаю, что тот, действительно, необычный тон письма, на который Вы обратили внимание, как раз из этой заботы о младшем брате – отвлечь, оградить от тяжёлых дум и переживаний. Второе обстоятельство – даты. Разрешение на отвод земли в Кусково было получено в середине июля 1937 г. – не думаю, что подходящее время для разбивки огорода (в письме о нём идет речь), ещё мелочи (время возвращения Жени, выгребание уборной и пр.), убеждают меня в том, что письмо нельзя датировать 37-м годом. А в 38-м дядя Саша вернулся. Так что, видимо, получается 1941 г., и тётушка была права в датировке.»

Цитирую письмо и думаю: это очень интересно – разные мнения! Пусть читатели (а может, будущие исследователи), задумаются – вдруг это подвигнет кого-то на дальнейшую работу.

Теперь откладываю в сторону письмо и снова обращаюсь к рукописи Евгении Андреевны Снесаревой.

1937, январь. Очередной удар судьбы. Тяжело заболевает мама, сильно сдаёт бабушка, на которой держалась вся семья. А тут ещё по генеральной реконструкции Москвы сносится дом, где проживают Снесаревы. Опять – выселение, переезд. Андрея Евгеньевича в бессознательном состоянии увозят в клинику профессора Сеппа. Семья физически разъединяется: все ищут приют, где могут. Саша с братьями и мамой живёт у своего тёзки-дяди в Аптекарском переулке. Продолжаются поиски участка для строительства (вот откуда в литинститутской анкете появляется – Кусково: там семье отводят треугольный участок), поиски материалов, обманы хитрых, пронырливых людей…

Но всё меркнет перед предсказуемой, но оттого не менее ужасной бедой: 4 декабря 1937 года умирает Андрей Евгеньевич. Можно только представить, какой силы удар испытал больной, ранимый Саша. Но он – не сдался, об этом свидетельствуют анкеты поступающего Литературный институт. Свидетельствуют стихи, пьесы. Он всё время твердил завет отца: «Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно... Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами...».

А впереди – через два года – смерть мамы. И – война, война!.. И Бог весть какая страшная гибель…

Да, подари ему судьба ещё десять-пятнадцать лет жизни, он поднялся бы на самые высокие поэтические, драматургические, художнические вершины! Но, увы…

Его последний этап жизни теряется в неизвестности. Остаётся только предполагать. «Я даже не совсем понимаю, ушёл ли он в армию по месту жительства или по месту учебы, – признаётся Андрей Андреевич. – По месту жительства – Ухтомский райвоенкомат, я просмотрел ныне опубликованные списки за июнь-июль-август 1941 г. – его в этих списках нет. По месту учёбы дело осложняется тем, что нет понимания, в какую дивизию народного ополчения он попал – Свердловский район Москвы, где был Литинститут, невелик, и его призывников присоединяли к другим, более крупным районам, на базе которых и формировались дивизии. Можно пробовать проследить лишь по боевому пути дивизий – однополчанин дяди Саши, видевший его в окружении, вышел из него в районе Наро-Фоминска, в тех краях выходили остатки 2-3 ополченческих дивизий. Я пытался найти что-то в этом направлении, но не удалось. Время идёт, оцифровываются и выкладываются новые документы, так что надежд не теряю и через некоторое время думаю вновь этим серьезно заняться».

Выходит, ныне ясно одно: Александр Снесарев пропал без вести в конце 1941 года в районе Наро-Фоминска. Об обстоятельствах гибели, о месте упокоения Саши пока остаётся только гадать….

Ах, если бы ещё хотя бы десять-пятнадцать лет жизни! Но, сколько не сетуй, уже ничего изменить нельзя. Да, его земная жизнь завершена. Но поэтическая судьба продолжается – и во времени, и в пространстве. И сегодня мы, спустя 85 лет после гибели Александра Снесарева, благоговейно входим в его духовный, творческий мир, приобщаемся к тайне его жизни, его поэзии. И можно ли предугадать, где и как отзовётся этот молодой и глубокий голос, можно ли предугадать, что случится дальше…

Сергей ЛУЦЕНКО

Комментариев:

Вверх

Вверх