В давнее уже советское время была такая читательская традиция – заваливать писателей своими письмами. Почему-то каждый пятый читатель «Роман-газеты» или иного популярного издания считал своим долгом донести автору свои драгоценные похвалы, замечания, а порой и резкую критику.

Вот и я, как говорится «азъ есмь», следуя вышеописанной традиции, хочу огласить в нашей неравнодушной аудитории некоторые свои соображения о новой книге Захара Прилепина «Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе», вышедшей в 2026 году в издательстве «АСТ».

1.

Книга с виду добротная, немаленькая – 525 страниц, в твердом переплете, на котором читатель видит репродукцию картины венецианского художника  Джованни Баттиста Тьеполо «Старик, читающий книгу» (около 1740–1750).  Старик полностью погружен в чтение, его левая рука подпирает голову — классическая поза глубокого размышления и сосредоточенности. На его груди, под накрахмаленным воротником, видна крупная  застежка для плаща в виде человеческого лица (маска).

Картина представляет собой аллегорию Мудрости и, будучи помещенной на типовое типографское изделие, обещает нам (в лице старика-философа) незабываемый интеллектуальный восторг… а маска – это, видимо, какой-то намёк, но на что, Бог весть, главное, что в качестве визуального эпиграфа к своим «воспоминаниям и размышлениям» Прилепин выбрал образ сосредоточенного старца над фолиантом.

Но давайте подумаем, о чём еще может сказать нам сей «месседж», ну, правда, с чего бы вдруг Тьеполо? Полагаем, что для массового читателя, который в «Читай-городе» должен купить толстый том литературной критики, нужен понятный маркер «высокой культуры». Старик в экзотическом одеянии, углубленный в чтение фолианта, — это идеальный симулякр «умной книги».

Смущает немного подзаголовок книги — «Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе». Забегая вперед, скажем, что сухое слово «пособие» употреблено здесь напрасно, перед нами не ученый труд с классификацией «а-ля Карл Линней», а портретные наброски, краткие зарисовки, вовремя записанные впечатления от прочитанного, пересыпанные меткими быстрыми наблюдениями, сделанными, можно сказать, «на ходу».

Например, говоря о критике Алексее Колобродове, Прилепин для него находит такой образ: «Литература здесь в кои-то веки рассматривается не с точки зрения прекрасной филологической дамы, не с точки зрения старого филологического брюзги, или пусть даже и не брюзги, а умудрённого филолога, — но с точки зрения пожившего мужика, к тому ж из провинции, который вообще другими вещами занимается, но обладает, как часто водится у русских людей, какими-то совсем неожиданными талантами».

С поставленной задачей, если таковая была, – кратко ввести в курс дела, донести до читателя в двух словах, кто такой, например, Водолазкин или Терехов, Маленко или Долгарёва, - Захар Прилепин справился, эссе написаны почти в телеграфном стиле. Но за всё приходится платить, в данном случае  - изрядным налётом поверхностности, поэтому не приходится ждать каких-то открытий, озарений, чего-то сильно большего, чем, например, «Леха – он добрый» (это завершающая фраза о критике Колобродове).

Пародируя слог Прилепина, можно сказать, что его творение, - представляющее при знакомстве с ним довольно кинематографическое мельтешение почти сотни персонажей, - в определенный момент стало напоминать мне адлерский рынок, по которому 36 лет назад меня вёл местный бандит Саша Черный, бросая короткие поясняющие реплики при виде своих знакомых «коллег».

2.

В предисловии книга заявлена как «большой отчёт о случившемся в русской словесности» за последние 13 лет, ибо, как с античной простотой поведал автор, «больше четверти века я, волею судеб, приглядываю за русской литературой».

Ну, а коли это отчёт, а отчёты носят начальству, то мы, читатели, будем считать, что давали Захару такое поручение, и теперь настало время ознакомиться с самим отчётом.

Книга разбита не на старорежимные нумерованные «части» или «главы» (прошлый век), а на ненумерованные сгруппированные циклы (всего их девятнадцать), внутри которых суммарно не менее ста эссе. Все циклы не имеют никакой общей идеи, никак не связаны друг с другом, и их можно переставлять в произвольном порядке, как детали детского конструктора. Ну, наверно, для современного читателя это плюс.

Первый цикл называется «По классике», и в нём три коротких эссе – о Распутине, Проханове и Куняеве. В данном случае Прилепин, конечно, пошутил, дабы снизить пафос, но, кажется, не совсем удачно.

Да! несмотря на свой возраст, Прилепин в душе все еще немного хулиган, недаром книга заканчивается циклами «Масть» и «Расклады», хотя – если подыгрывать автору - эти циклы можно было бы назвать «хатами», в которых «чалится»  разнокалиберный народец.

3.

Текст о Валентине Григорьевиче Распутине – самый первый, и, вероятно, очень важный для Захара Прилепина, - называется «Не придет никогда».

Оцените эту поразительную глухоту к слову – как будто речь идет о трансильванском упыре Владе Дракуле, которого, наконец, навсегда уложили в землю и все, наконец, облегченно выдохнули.

Читаем:

«Валентина Григорьевича Распутина я видел однажды.

Был очередной вечер патриотической литературы. Выступали виднейшие представители русской консервативной интеллигенции. Распутин сидел в зале, возле прохода, привычно спокойный. У него почти всегда было одно и то же выражение лица: почти лишённое эмоций, но одновременно насыщенное какой-то, ну, скажем так, думой.

Слово «дума» очень подходит в его случае. Распутину – ни в прозе, ни в жизни – никогда не была свойственна легкомысленность; это вообще признак русского тяглового крестьянства – если русский мужик трезв, он серьёзен».

Прервём на время цитирование и спросим, а каков, собственно размер оперативной памяти у Прилепина? Распутина он видел один раз, но, не смущаясь, через два предложения, пишет: «у него почти всегда было одно и то же выражение лица» и далее: «Распутину – ни в прозе, ни в жизни – никогда не была свойственна легкомысленность».

Зато Прилепин, в отличие от Распутина, похвастаться отсутствием этого качества не может: ибо чем еще объяснить могучую прилепинскую проницательность, с первой же попытки увидевшего всю жизнь маститого писателя «как на ладони»?

Мало того, в цитируемом отрывке Прилепин надевает на нос очки Энгельгардта и «с легкостью необыкновенной» видит в распутинской серьезности признак крестьянина, но, как и положено знатоку русской деревни, делает оговорку: «если этот мужик трезв». Ну, вот почему, Захар, при обращении к Распутину у Вас возник только лишь образ «серьёзного русского мужика», а для себя, любимого, Вы приготовили старца с фолиантом?

Читаем дальше.

«Валентин Григорьевич был одним из немногих, кто осознавал огромное значение Леонова».

Нас мало, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.

Оцените похвалу: Распутину посчастливилось осознать масштаб Леонова и войти в узкий круг немногих избранных, очерченный сейчас Прилепиным. А ведь могло и не посчастливиться…

Далее:

«Леонов в своё время говорил, что русская литература передаётся через теплопожатие: Пушкин жал руку Гоголю, Гоголь – Тургеневу, Тургенев – Льву Толстому, Толстой – Горькому, Горький – Леонову.

А Леонов, знал я, жал руку Распутину».

Вот скажите, Захар, объясните, чем Леонова и Вас не устроило точное русское словосочетание «теплое рукопожатие» и Вы на пару с Леонидом Максимовичем исковеркали его в неведомое никому «теплопожатие»?

И с какой такой стати русская литература через него «передаётся»? Мы-то, наивные, до сих пор думали, что в большую русскую литературу можно войти через соразмерное ей духовное родство… ан нет! Пожал руку Распутину, и все, ты – прямой наследник Пушкина. Удивительное дело! Валентин Григорьевич жал руки сотням литераторов, но, кроме Прилепина, никто не придавал этому жесту столь сакрального характера.

«Признаться – сообщает далее Прилепин,- я всегда ставил его как писателя выше иных деревенщиков».

Захар, Вы бы написали просто, в обычной своей манере: «я всегда ставил его как писателя выше иных деревенщиков» и точка. К чему это вводное слово «признаться»? Перед кем Вы признаетесь? К Вам что, на радио Sputnik и на его официальных интернет-платформах постоянно пристают с этим вопросом неугомонные слушатели, дескать, скажите, Захар, кого из деревенщиков Вы цените выше остальных? Можно подумать, что Вы долго таили в себе, скрывали от всех как «военную тайну», что Валентин Распутин «выше иных» и вот только сейчас, наконец, решили открыться...

Или все-таки не пристают? а ключевыми словами в данной фразе, как всегда, являются слова «я всегда ставил его», ибо что нам «Гекуба» (то бишь Распутин), в центре повествования может находиться только Ваше самовлюбенное «эго».

И ведь правда, далеко за примерами ходить не надо: «Свои сочинения я никогда никому не дарю: кому надо, сами найдут», - не без гордости сообщает наш эссеист на самой первой странице.  А ведь не перевелись еще на Руси литераторы, которых Вы самолично одаривали книгами.

Ну, и коль мы затронули тему «эго», еще один пример из этого коротенького трехстраничного «эссе»: «Помню, пробовался я однажды в телеведущие на центральный культурный канал – тоже, видимо, от неумения молчать. Дело было в конце «нулевых». Меня, признаюсь заранее, не взяли».

Захар! Да, тогда не взяли. Но почему у Вас затесалось это словечко «однажды»? Ваша бурная карьера телеведущего («Соль», «Чай с Захаром», а затем и «Уроки русского» на НТВ), пусть и не на канале «Культура»,  но все-таки состоялась, пусть и значительно позже — в середине 2010-х годов, уже после Вашего окончательного перехода в высшую государственно-патриотическую лигу.

Но вернемся к Распутину.

«Во второй половине прошлого века он был в моём понимании – первым: неоспоримым, огромным, непостижимым – как Шолохов, как Леонов».

Не будем сейчас обращать внимание на бестолковый и бессвязный набор определений («неоспоримым, огромным, непостижимым»), - только чистая логика, Карл! – как можно быть первым, если вас тут таких трое? Ведь вторая половина прошлого века – ну то есть начало писательского забега на звание лучшего и первого – это 1951 год, Шолохову всего 46 лет, Леонову – 52, и как будто нет формальных причин запретить им принимать участие в забеге, как ни крути, а они тоже относятся к авторам второй половины прошлого века, а не только первой.

Что еще?

«Распутин был человек удивительно тактичный, глубоко русский, и за спокойной прямотой его взглядов всегда слышалось полное отсутствие оголтелости, вздорности, злобы. Он чувствовал за собой нерушимую силу традиции. Он знал, чьим наследником по прямой является».

Мы не сомневаемся, что Валентин Распутин знал, чьим прямым наследником он является – своего отца Григория Никитича.

Но пора, кажется, резюмировать: содержательной информации о В.Г.Распутине в эссе ноль. Нет ни одного факта или зоркого наблюдения, которые бы не просто рассказывали, какой он глубоко русский или удивительно тактичный, а показывали нам это наглядно. А так могло получиться и, к сожалению, получилось только «Я и Распутин».

4.

Эссе об А.А. Проханове («Проханов ковчег») еще короче, это, по сути, длинный хвалебный тост, судите сами.

«Проханов был главным человеком в моём становлении… Прожив полвека, я спокойно именую себя его учеником, и смотрю на него всё с тем же восхищением… Вижу его как Ноя… Выплыл сам и вывез весь русский род на чистый простор. И голубь несёт нам крымскую ветвь, донбасский цветок, киевский каштан в клюве»…

Библейская метафора и впрямь хороша и уместна, если учесть, что двоюродный дед, Иван Степанович Проханов, был вице-президентом Всемирного баптистского альянса, но в то же время слишком, на наш северный взгляд, панегирична. Но то ли еще будет!

Проханов, - продолжает набрасывать широкими мазками Прилепин, - «один из сутевых людей русской истории и русской словесности вообще. Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли»… Идя далее, видим Гаврилу Романовича Державина и Александра Семёновича Шишкова… В следующие времена прохановская страсть отражалась в суровом пути Александра Серафимовича… и, конечно же, в Шолохове»…

По Прилепину, быть «прохановым» - это «прославлять русское воинство и наставлять царей, императриц и вельмож», т.е. реальный Проханов оказывается как бы растворенным в русской истории, в которой бледные тени его предшественников получили, наконец, достойное воплощение в лице Александра Андреевича как наиболее «полной и окончательной» версии «проханизма».

И, кстати, где «киевский каштан»?

Следующий, и последний – С.Ю.Куняев. Он, как и Проханов, тоже удостоен длинного двухстраничного тоста. Тост почему-то называется «Устоявший на ветру», но в тексте далее ни про «ветер», ни про стоящего на нем Куняева ни звука.

«Знал этого человека – крепкого, похожего на землепроходца, а не поэта, – в прошлые ещё времена. Ему было 80, когда он где-то за кулисами – тогда ещё можно было курить в помещениях – стрельнул у меня сигарету, потом другую, потом спокойно в краткий промежуток опрокинул три рюмки водки, и тут же пошёл выступать: собранный, дерзкий, спокойный. Лёгкой есенинской походкой…»

Ключевое здесь, к сожалению, – «стрельнул у меня сигарету, потом другую». Это запомнилось. А вот о чём говорил Куняев на сцене, почему-то осталось за кадром.

Кстати, когда Прилепин, как Воланд на завтраке у Канта, последний раз видел Есенина?

«Долгие годы я ценил Куняева, -продолжает Прилепин,- куда больше как публициста, как бойца, – и чуть меньше как поэта… Всякий юбилей Куняева обязан становиться национальной датой».

Захар, Станислав Юрьевич, бесспорно, презамечательный человек, однако за свои литературные заслуги и общественную деятельность он уже удостоен множества государственных наград что СССР, что РФ, а также престижных литературных премий. Но сказать, что он настолько обделен вниманием со стороны государства, что надо отмечать еще и «всякие его юбилеи», это, кажется, перебор.

5.

Надо, однако, пояснить, что означает у Прилепина заявленная в подзаголовке метафора «раздела старинного имения». Под «старинным имением» он понимает (якобы имевшее место) единое пространство русской культуры. В 2014 году в «имении» началась бурная ссора, с 2022 года процесс сепарации ускорился, и «Чёт-нечет» — это разделение пишущих на своих и чужих, наших и не наших.

А также пояснить, зачем прилепинский текст появился именно сейчас. «Чёт-нечет» — это, по сути, «дорожная карта» для затеянной переаттестации писателей. Прилепин, будучи одной из главных официальных опор обновленного Союза, фактически выдал номенклатурный путеводитель: кто в новейшей литературе «чёт» (наш контур), а кто «нечет» (за бортом системы).

Вы можете удивляться, но, прочитав книгу, мы можем ответственно заявить: никакого «раздела старинного имения», в общем-то, нет. Такое ощущение, что эту метафору Прилепину навязали откуда-то «сверху», ибо по своим человеческим качествам Захар – человек удивительно отзывчивый, даже мягкосердечный, и в этой книге вы не найдете ни одного литератора, в адрес которого он бы не сказал хотя бы одного доброго слова, гораздо чаще он просто захлебывается от восхищения чужим талантом, и его восхищение можно цитировать страницами, настолько Захар щедр, и это его качество – душевная щедрость – не может не подкупать.

Вообще же Захар подтверждает ленинскую характеристику русских людей, как жалостливых и потому ненадежных для «дела». Вспомним, как Ленин (в мемуарах Троцкого) сетовал на нехватку жесткости в аппарате: «Добёр русский человек! — сокрушался Владимир Ильич... — Русский человек — рохля, тютя».

Другое неотъемлемое качество Прилепина – юмор, и он тоже добрый и беззлобный, и если Захар называет себя «приглядывающим» за русской литературой, то будем честны – ей, литературе, в кои веки повезло со «смотрящим».

Пошутим в конце выступления и мы.

Если бы я был дизайнером переплета, то на передней сторонке должен красоваться не «Старик» Тьеполо, а кадр из фильма «Брат-2», изображающий тот момент, когда питерский бандит Багров по кличке «Татарин» пытается объяснить офицеру иммиграционной службы США цель своего визита, - помните: «нью компьютер текнолоджис… конференс», - путается в словах и выдает короткое: «а, бизнес!». Этот кадр точнее бы передал суть книги Захара Прилепина.

Там, в Чикаго, лысый «Татарин», которого блестяще сыграл актер Виктор Сухоруков, изображал из себя программиста. Здесь, в «Чет-нечет», Прилепин изображает из себя  блестящего, - на взгляд Алексея Татаринова, - литературоведа.

6.

В заключение сделаем буквально пару штрихов. Ну, чего-то не хватает в нашем быстром рисунке с натуры. Что мы всё о литературе, да о литературе, не хватает некоего исторического контекста, тем более, что Прилепин в своих «историософских размышлениях» к нему регулярно обращается…

В цикле «Не по лжи» Захар решил выйти на ринг сами догадайтесь, против кого.

Перескажем своими словами (смеем надеяться, - выпуклее и ярче, чем это получилось у Сергея Белякова, - это его, как независимого эксперта, обширно цитирует Захар).

Люди, мол, сейчас думают, что в сталинском СССР только и делали, что тряслись от страха и ждали «черных воронков».

А на самом деле работали рестораны, пирамидами стояли в магазинах крабовые консервы (с надписью на латинице «KAMCHATKA»: на первых экспортных банках при наклеивании этикетки первый слог ушел под нахлёст, исправлять типографский баг не стали и при реализации консервов на внутреннем рынке советские граждане читали английские буквы как русские – «снатка»), на развес из огромных фарфоровых чаш в Гастрономе №1 продавалась черная икра, появились эскимо и пломбир (это Анастас Микоян закупил в  США промышленные фризеры непрерывного действия и эскимо-генераторы), майонез «Провансаль» (еще один американский трансфер Микояна), докторская колбаса для «поправки здоровья лиц, пострадавших от произвола царского режима» (цитата из распоряжения Наркомата здравоохранения СССР), и «советское шампанское».

Как розы в парке Чаир расцвела культурная жизнь: прогремели эпохальные постановки «Анны Карениной» во МХАТе (Немирович-Данченко) и «Ромео и Джульетты» в Кировском театре (Прокофьев), поразили мир грандиозные выставки, шли чередой  громкие театральные премьеры, звучали джазовые концерты, появилась эталонная кинематографическая «франшиза» Григория Александрова - «Веселые ребята», «Волга-Волга», - маршировали по Красной площади мускулистые физкультурники, и царило  прочее документально зафиксированное веселье.

За пределами Садового кольца строились гигантские конструктивистские ДК (например, ДК ЗИЛ, ДК МЭЛЗ) и туда, на рабочие окраины, в рамках «шефства» приезжали со своими программами ведущие театры и джаз-оркестры. Главным местом, где могли пересечься и сытые и не очень, были Измайловский парк, Сокольники и Парк Горького. Там по воскресеньям на открытых верандах играли духовые и джазовые оркестры, крутили кино. Попасть туда стоило копейки, и это был главный глоток «красивой жизни» для окраин.

Далее, разумеется, следует «доколе». Доколе Солженицына будут преподавать в школах, ведь он враг и предатель?

***

Видимо, для предполагаемой аудитории читателей «Чёта-нечета», как сказано в культовом советском рисованном мультфильме 1965 года «Вовка в Тридевятом царстве» - «и так сойдёт».

Но мы-то чуточку постарше, Захар. Тоже мне новость, что кому-то в Москве неплохо жилось. Моя бабушка, Антонина Елизаровна Зубкова (1922 г.р.) тоже говорила мне, что никогда не жила так хорошо, как за год-полтора до войны, будучи женой лейтенанта ВВС. Вот чудо! - в огромной стране смогли накормить два города и армию (спойлер: не смогли).

***

Описанная Прилепиным сытая и весёлая культурная Москва была таковой для узкой прослойки писателей, артистов, чекистов и стахановцев. Это они получали премии, квартиры, дачи и пропуска в закрытые распределители.

Основу домашнего рациона рабочих семей в том же 1940 году составляли картофель, капуста (квашеная и свежая), серый и черный хлеб, каши (пшено, перловка) и субпродукты. Рабочий съедал главный объем калорий в столовой своего завода (например, ЗИС или «Динамо») за обедом, состоявшим из щей или супа с крупой, котлеты с преобладанием хлеба над мясом и каши.

В госмагазинах за сахаром, маслом, мясом и молоком люди выстраивались в многотысячные очереди с глубокой ночи, составляя списки. Люди спасались покупкой сала, свиного жира или растительного масла «второго сорта». Сын Цветаевой, Мур, например, постоянно пишет о бесконечных очередях за обувью, керосином, маслом.

Информация к размышлению (уже несекретно, Захар).

В докладных записках Управления НКВД по Москве и Московской области в ЦК ВКП(б) и Совнарком за январь — апрель 1940 года фиксировалось, что к крупным столичным магазинам (например, на улицах Горького, Арбате, Петровке) люди начинали сходиться с 11–12 часов вечера предыдущего дня. К 5 часам утра очереди насчитывали от 3000 до 8000 человек.

Документы СНК СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) конца 1930-х — 1940 годов, например, Постановление СНК СССР от 17 января 1940 года (№ 99–49с) «О борьбе с очередями за продовольственными товарами в городах Москве и Ленинграде», раскрывают административную механику, с помощью которой советская власть пыталась ликвидировать гигантские очереди в крупных городах.

Ситуация настолько компрометировала власть, что Политбюро ЦК ВКП(б) вскоре издало еще одно постановление, запрещавшее гражданам собираться у магазинов до их открытия. Постановление вышло 4 мая 1940 года под названием «О борьбе с очередями за продовольственными товарами». В партийном делопроизводстве оно зафиксировано в протоколе заседания Политбюро № 17, пункт 41–42. Оригинал этого машинописного подлинника за подписью И. В. Сталина сегодня хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории под архивным шифром РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1022. Л. 41–42. Милиция получила приказ жестко разгонять ночные толпы. Это привело к тому, что очереди стали «мигрирующими» — люди прятались по дворам и подъездам вокруг магазинов, устраивая тайные переклички там.

А в архивных сводках Наркомторга СССР всплыл (описанный в работах историка Елены Осокиной) еще один пренеприятный факт: в Москве в 1940 году проживало немногим более 2% от общей численности населения СССР, но столица официально получала около 40% всего союзного рыночного фонда мяса и яиц.

Но вернемся к Солженицыну. Если он «враг и предатель», то тогда Вашими «врагами и предателями», Захар, должны стать и первый президент Б.Н.Ельцин, встречавший писателя и поселивший его на даче Кагановича, и нынешний президент России В.В.Путин, по прямому поручению которого «Архипелаг» включили в школьную программу.

Да, Захар, Солженицын ошибся. Убили меньше. За 1937-38 гг. суммарно было приговорено к высшей мере наказания 680 тысяч человек.

Среди них по статье 58-10 УК РСФСР («пропаганда или агитация…») и мой прадед, Зубков Елизар Михайлович (1875 г.р., место работы - рабочий, национальность – русский, образование – негр., место проживания – поселок Зубковский Актюбинской области, дата реабилитации - 29 июля 1989 года).

Кому и чем, Захар, в «рабоче-крестьянской стране» не угодил неграмотный пролетарий, что его – во имя крабов в пределах Садового кольца – непременно надо было расстрелять, а его жене сказать, что он «заболел» и умер?

Есть и другие вопросы. Иногда, знаете, приходит в голову, что, может, не обязательно было заставлять «ботать по фене» городское население бывших юго-восточных губерний… или там «по беспределу» ломать через колено крестьян…или - о, крамола! - «что ворюги мне милей, чем кровопийцы»…

Что, наконец, описанное Вами, Захар, предвоенное московское веселье – посреди огромной затихшей страны – напоминает дым коромыслом на воровской «малине».

Опубликовано в журнале "Родная Кубань"

Олег Макогон родился в 1962 году на Донбассе. Годы учёбы в школе прошли в Магаданской области. В 1989 году закончил филфак Армавирского пединститута, дипломную работу писал под руководством Ю.М.Павлова. С 1993 года связал свою жизнь с таможенными органами. Живёт в Краснодаре.

Комментариев:

Вверх

Вверх