Владимир МАКСИМОВ (Иркутск)
|
Всё как обычно...
Наташе С. посвящается То, что даётся человеку по силам его, В общем-то, это был вполне обычный понедельник. Семёнов, как обычно, встал в семь часов утра. И, как обычно, (куда же первым делом направляешь стопы свои после пробуждения, особенно, когда тебе прилично за шестьдесят) ванна была уже, или всё ещё, занята женой… Вторая жена Семёнова Анастасия была моложе его более чем на десяток лет. Поженились они три года назад. И глядя на неё – моложавую, энергичную, улыбчивую женщину, Семёнов нередко подумывал о том, что к моменту её появления на свет, в небольшом белорусском городке на Днепре, он успел уже закончить в своём сибирском посёлке начальную школу. И, порою, ощущал уже в себе, пусть и наивную, детскую, неведомую ему ранее, влюлённость к некоторым из своих одноклассниц. Особенно это непонятное чувство первой, ничем не замутнённой, романтической, чистой влюблённости проявлялось у него к тёмноволосой задумчивой девочке Асе с зелёными глазами из параллельного класса. И когда они в коридоре на переменах, среди всеобщего гвалта, беготни и толчеи, встречались вдруг где-нибудь в укромном не шумном уголке, то обменивались долгими, будто изучающими друг друга, взглядами… А в то же время, где-то там, в далёкой Белоруссии появилась на свет его будущая жена. Этакий голопузый, красноватый – какими бывают все новорождённые - орущий, дрыгающий ножками младенчик… Правда, значительную разницу в возрасте со своей, весьма симпатичной, женой Семёнов как-то не ощущал. Может быть оттого, что сам был ещё моложав, улыбчив, подтянут, мускулист. Ежедневно делал по утрам зарядку, принимая после этого контрастный душ. Завтракал он, - и это тоже было, как обычно, - уже после того, как Анастасия «убегала» на свою любимую работу. (Она имела звание подполковника и читала лекции по психологии в институте МВД). После завтрака Семёнов до обеда работал. Писал что-то новое или правил уже написанное ранее. Пытаясь оттачивать фразы до отсутствия в них всякой шероховатости. Так сказать, преображая обычный невзрачный алмаз в идеальный бриллиант, сверкающий всеми своими гранями. Причём, сколько труда ушло на то, чтобы эти грани засверкали всеми цветами радуги, читателю должно быть не ведомо. И порою его старания, как замечал, к счастью, не только он, достигали своей цели. А иногда не достигали (и это, обычно, было мнение уже самого Семёнова, весьма придирчиво относящегося к своему творчеству). Из-за спешки, недостаточности ли таланта. Или ещё по множеству каких-либо причин. Хотя книги его, обычно, раскупались довольно бойко и почти никогда не залёживались надолго на прилавках книжных магазинов. Так что на невнимание читателей (ещё сохранившихся кое-где, как не вымершие мамонты) он пожаловаться не мог. Читатель, правда, был теперь не в таком массовом количестве, как прежде, когда Семёнов только начинал свою литературную деятельность. Но, всё же, был. Одним словом, Семёнов мог считать себя человеком вполне успешным. Почти самодостаточным. Занимающимся любимым делом. Приносящим ему порою ощущение безмерного счастья, от осознания того, что он создаёт некие новые, никому не ведомые до него миры. «Нетленку», как он иногда говорил, оценивая мысленно свои произведения. Скорее всего, всё-таки по весьма завышенному курсу. Ко всему прочему, Семёнов умел, довольно прилично, готовить. Особенно, по мнению его друзей, ему удавался борщ и солянка. Именно благодаря этим обстоятельствам: любимое дело, умение готовить (овдовев несколько лет назад) Семёнов всерьёз подумывал о том, чтобы до конца своих дней оставаться бобылём. Тем более что дней этих, по его разумению, оставалось у него не так уж много. «Ведь не сто же лет я буду жить», - говорил он себе мысленно. Да и первую свою жену Наталью он искренне любил и долгое время, после её такого внезапного и быстрого ухода в мир иной, не мог прийти в своё прежнее, обычное, равновесное состояние, находясь почти всё время в угнетённом состоянии, не доходящем, к счастью, до беспробудного уныния. И это его угнетённое состояние под силу было развеивать только их единственному сыну Дмитрию, с которым они жили в их общей трёхкомнатной квартире в центре города. Но сын уже был достаточно взрослым и самостоятельным молодым человеком, имеющим массу своих дел и обязанностей, а потому не мог уделять отцу много времени… И вот, однажды, на вечерней субботней службе, исповедуясь настоятелю самого старинного в Иркутске храма, Спаса нерукотворного образа, отцу Александру, и сетуя на уже более чем двухлетнее не то чтобы уныние, но постоянную тоску по умершей жене, он услышал от батюшки следующий совет: - Я бы посоветовал вам Владимир жениться. Во-первых, потому, что сын ваш, как вы говорили, собирается в нынешнем году определиться с этим вопросом. И, скорее всего, отделиться от вас. Или вы отделитесь от них. Во-вторых, православным христианам, по кончине супруги, дозволяется не только жениться, но и даже венчаться во второй раз. В-третьих, вы ещё весьма энергичный человек. И вам, на мой взгляд, жить одному будет, мягко говоря, трудновато по целому ряду причин. И, в-четвёртых, посмотрите как много ныне вокруг одиноких, очень славных, женщин. И вы можете постараться, хотя бы одну из них сделать счастливой или счастливее, прекратив их и своё одиночество. Поверьте мне, одиночество – это не тот попутчик, который нужен человеку в жизни, даже такому творческому, как вы. Действительно сын (довольно поздно, уже за тридцать, как и сам Семёнов в своё время) собирался жениться. И, следовательно, неизбежно должен был распасться их мужской клуб, существующий уже несколько лет: он, Дмитрий, и их рыжий кот Карасик. Тем более что с сыном, после его объявления о женитьбе, и знакомстве с его девушкой, они заранее договорились что тот, со своей женой и будущими внуками (как давно уже мечталось Семёнову), по-прежнему будут жить, на улице Луговой, в их нынешней трёхкомнатной квартире. А сам Семёнов переберётся в однокомнатную, но весьма просторную квартиру – студию сына, которую тот пока сдавал в аренду. Квартира тоже была в центре города, в десяти минутах ходьбы от их нынешнего жилья. Впоследствии, со своей второй женой, наняв для ремонта бригаду профессиональных строителей, они однокомнатную, почти пустую, гулкую квартиру сына, превратили, в уютную, двухкомнатную. С небольшой, но такой милой спаленкой, большую часть которой занимала просторная кровать. Квартира эта, в своё время, когда сын уже оканчивал университет, и предполагал жить самостоятельно, была куплена ему в начале двадцать первого века. Цены на жильё тогда были, хоть и заоблачные, по мнению Семёнова, но, всё-таки, ещё подъёмные. Причём большая часть взноса на квартиру была сделана Семёновым, можно сказать, с первого огромного, по его мнению, гонорара, полученного им из Германии за его, переведённые там, «Байкальские повести». Однако, одного только гонорара, хоть и очень большого – более полумиллиона рублей - для покупки квартиры оказалось недостаточно. Даже, несмотря на то, что они с Диминой мамой считались довольно обеспеченными людьми. Он тогда работал в отраслевой газете и получал весьма приличную зарплату. Наталья руководила самой большой в Лимнологическом институте лабораторией ихтиологии и зарплата у неё была тоже не маленькая. Однако накоплений у них никаких не было. Поэтому, ещё половину необходимой для покупки квартиры суммы, «любимому племяннику», выделила бездетная сестра Семёнова Шура. Или тётя Шура, как называл её Дмитрий, продавшая для этого свою однокомнатную квартиру в соседнем с Иркутском городе Ангарске, и переехавшая с мужем в трёхкомнатную квартиру наших родителей, находящуюся в том же городе, к оставшемуся одному, после кончины мамы в 2003 году, отцу, за которым уже требовался присмотр. Помню, как отец не раз говорил мне, когда я приезжал по выходным из Иркутска навестить их обоих – сестру и его: - Так-то, вроде бы, и силы ещё есть, сынок (сынку к тому времени перевалило уже за пятьдесят, а отцу было за восемьдесят), но тоска меня непрерывно без моей Любушки-голубушки точит. Мы ведь с ней вместе больше пятидесяти лет прожили… Вот я и думаю, до шестидесятилетия Победы доживу (отец Семёнова был фронтовик), а там уж буду к своей женушке собираться… До 60-летия Победы во второй мировой войне 1941 – 45 годов, в 2005 году, отец не дожил всего два десятка дней. Опочив в возрасте 85-ти лет. За три дня до кончины ещё делая свою обычную зарядку, к которой пристрастился ещё будучи призванным в армию перед самым началом войны… В купленной же для Дмитрия квартире, на улице Некрасова, их сын самостоятельно прожил, наверное, месяца два, снова вернувшись в родные Пенаты, к отцу и матери, на Луговую. Где при жизни Наташи всегда, казалось, было в избытке света, тепла, любви, еды, и какого-то особенного уюта и доброты…
Не очень громко, но уже настойчиво, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, Семёнов постучался в дверь ванной комнаты. У них с женой была договорённость, что к семи утра, когда он просыпается, ванная должна быть свободна. Тем более что Анастасия вставала на час раньше Семёнова. Долго прихорашиваясь затем в ванной и сооружая там причёску, чтобы при его пробуждении «выглядеть для мужа, - как она говорила, - прилично». - Одну минутку! – послышался с той стороны двери жизнерадостный голос Анастасии. – Уже выхожу! Осталось только носик припудрить! Услышав весёлый голос жены, Семёнов почти самодовольно улыбнулся, представив её у большого зеркала над раковиной, в их просторной ванной комнате. С её аппетитной фигурой, как у Мерелин Монро (знаменитой американской киноактрисы середины ХХ века, восхищавшей своими влекущими формами в фильмах, в которых она снималась, не менее чем полмира) в почти прозрачной ночной сорочке, со смелым декольте. Из которого, так и просилась наружу её чудесная упругая грудь. Представил он и как деловито она, словно выполняя нечто крайне ответственное, вытянув к зеркалу шею, припудривает свой носик. Хотя, едва проступающие на нём и щеках веснушки, нравились Семёнову гораздо больше. И ещё он отчего-то вспомнил вдруг, как спросил однажды, вскоре после их знакомства, Анастасию: - Как вам удаётся всегда быть такой жизнерадостной? Поделитесь опытом… Разговор этот состоялся на кухне, в квартире на Луговой. Куда Семёнов пригласил её из прихожей, в которой они начали разговор, когда он открыл ей дверь. Она приехала к нему, «на минутку», на служебном автомобиле, как сразу сообщила Семёнову. Приехала, чтобы купить ещё некоторое количество его книг с автографами автора, для желающих книгу приобрести. То есть для тех, кому не хватило их, привезённых Семёновым на его выступление в институте МВД, состоявшемся несколькими днями ранее. Предшествовали же этому выступлению следующие обстоятельства. Знакомый генерал, начальник того самого института, пригласил Семёнова выступить перед подведомственным ему контингентом. - Можно на вольную тему, - обозначил задачу генерал. - Расскажешь (они были на ты) о своём творчестве, о твоей новой книге. Так можем и назвать мероприятие – творческая встреча, - уточнил генерал, разговаривая с Семёновым по телефону. И добавил. – Подобные встречи у нас изредка проводятся, чтобы мы уж совсем не очерствели на своей чёртовой работе. И помнится, Семёнов, собираясь на встречу, долго размышлял, брать ли ему с собой свои книги, которыми местные издательства, издающие их, в основном и рассчитывались с автором вместо гонорара. Купит ли их кто-нибудь в подобном полувоенном учреждении?.. В конечном итоге, скорее по привычке, он всё же засунул в портфель не вскрытую ещё пачку из десяти книг, обёрнутых в плотную сероватую бумагу. И, как это ни странно было для Семёнова, все книги, после его, более чем часового выступления быстро разошлись. Более того, выстроилась даже небольшая очередь из желающих получить от него на них автограф. Причём брали книги, как заметил Семёнов, люди уже состоявшиеся в жизни, с большими звёздами на погонах: майоры, подполковники, полковники… И вот теперь Анастасия, предварительно созвонившись с ним, приехала ещё за книгами, со списком тех, кому книг не досталось после выступления Семёнова в их институте. В списке галочкой были помечены имена тех, кто хотел получить не просто книгу, но и автограф автора на ней. На заданный Анастасии вопрос, уже во время их чаепития на крохотной кухоньке, она ответила не сразу, будто и вовсе не расслышав его или не собираясь на него отвечать. Она неспешно отпила из изящной фарфоровой, почти прозрачной на свет, китайской чашки несколько глотков (душистого, из-за богородской травы, которую Семёнов любил добавлять в заварку) крепкого чая. Погладила, уютно расположившегося на её юбке, туго обтянувшей бёдра, Карасика… Во время этой затянувшейся паузы Семёнов подумал что, может быть, зря предложил этой даме в погонах подполковника, сделав это, скорее, по инерции, по неискоренимому чувству гостеприимства, сначала выпить чашечку чая, а потом уж говорить о делах. На что Анастасия Павловна (они были ещё на вы) сразу же согласилась, весело ответив: - Возможно, это будет выглядеть не совсем вежливо по отношению к водителю, дожидающемуся меня во дворе дома, но от чая с вами я не откажусь. Когда ещё выпадет такая возможность почаёвничать с писателем… - Знаете, - наконец проговорила Анастасия, словно вспомнив вопрос Семёнова о том, как ей удаётся всегда быть такой жизнерадостной?- Я слишком долго жила одна. Хотя у меня есть дочь. И даже – трое внуков. Она, как и я, очень рано вышла замуж, - уточнила Анастасия, уловив лёгкое изумление Семёнова такому обилию внуков. – Но у дочери – свой дом, своя жизнь, своя семья. А у меня только своя квартира и работа. Хотя мы встречаемся и с дочерью, и с её мужем и с их детьми – моими внуками. Но это бывает лишь эпизодически. Не так часто, как хотелось бы. И всё, вроде бы, ничего, если бы не эти вот одинокие вечера. Особенно вечера, - с какой-то нескрываемой горечью уточнила она. - Днём ты, всё-таки, занят работой. А вечером, когда возвращаешься домой (причём стараешься вернуться, как можно позже), и дневной свет за окном уже поглощает темнота, сразу становиться так тревожно, и так тоскливо, и так одиноко, будто жизнь твоя прошла мимо тебя. Это вот, порою, просто невыносимо. А теперь я читаю вечерами вашу книгу, стараясь растянуть её, как можно на более долгое время. И мне уже не так одиноко. Я погружаюсь в ваш мир. Такой добрый и такой светлый. И я ощущаю, что и мой мир становиться будто бы немного ярче. И я даже стала верить, что что-то, непременно, измениться и в моей жизни. Причём, обязательно к лучшему. Мне, кстати, моя коллега с кафедры психологии из классического университета, как-то, давно уже правда, порекомендовала (Это было вскоре после моего развода с мужем.), что мне нужно, непременно, встретить хорошего человека. Лучше, вдовца лет пятидесяти. А мне самой тогда было чуть за тридцать. И я была в жуткой депрессии. Но с тех пор прошло уже почти двадцать лет, а вдовец такой мне так, увы, и не встретился… – Анастасия немного помолчала, словно обдумывая сказанное. И словно решая, правильно ли она поступила, так разоткровенничавшись с почти незнакомым человеком? Она ещё раз погладила, довольно заурчавшего от прикосновения её руки, Карасика и продолжила. Видимо на неё действовал эффект вагонного купе, когда малознакомому человеку иногда рассказываешь самое сокровенное, почти наверное зная, что больше с ним, скорее всего, никогда больше не встретишься. - Хотя, жить одной, быть замужем за своей работой, на мой взгляд, всё же, неправильно. А после вашего выступления у нас в институте, пожалуй, многие теперь думают, что работа это, всё-таки, не самое главное, не всё, во всяком случае. Что есть ещё что-то кроме неё… Анастасия замолчала, снова отпив несколько глотков чая. А я, вдруг, ни с того ни с сего, проговорил, будто меня кто за язык тянул: - Что касается «хорошего вдовца лет пятидесяти», то я, конечно же, вряд ли уже могу претендовать на это, поскольку мне за шестьдесят – это, во-первых. А, во-вторых, - продолжил я всё так же, с улыбкой, будто шутя. Хотя, как известно, в каждой шутке – лишь доля шутки. А к тому же Анастасия нравилась мне. С того самого момента, когда подошла после выступления в их институте к моему столику попросить автограф на купленной ею книге. Она была так строга, неприступна, недосягаема в своей форме и своих погонах с двумя большими звёздами на них. - Я не знаю насколько я «хорош», и какие параметры вы вкладываете в это своё определение. - Но и мне уже не тридцать, - тоже, как бы, шуткой на шутку ответила Анастасия, улыбнувшись. И уже серьёзно добавила. – По-моему, вы очень хороший человек. Это видно из ваших книг. Я их несколько штук взяла в библиотеке. А, к тому же, за шестьдесят это разве возраст? Например, знаменитый французский композитор Мишель Легран в 2014 году, в возрасте 83-х лет, женился на 74-х летней актрисе Маше Мериль, с которой у них был роман в далёкой юности. (Кстати, она по рождению княжна Мария Владимировна Гагарина.) И теперь собирается прожить «в радости, счастье, любви» до ста лет… И, отчего-то, уже поспешно допив чай, и собираясь уходить, предложила: - Можно я вам оставлю свой номер телефона? Ваш-то домашний я знаю. Мне его наш генерал Чернов дал, кажется, ваш знакомый? - Да, мы с ним знакомы с давних лет. Я помню его ещё майором в моём родном Ангарске, где я в то время как раз заканчивал одиннадцатый класс. И многих из моих приятелей и сверстников, да и меня самого тоже, он воспитывал в своём отделении, поскольку в юные лета я был весьма драчливым молодым человеком. И однажды по этому поводу попал к нему на весьма серьёзную беседу после драки на школьном вечере… - Так вот, - продолжила Анастасия о своём. – Я то вам могу позвонить, например, если нам ещё понадобятся ваши книги. А вы моего телефона не знаете. А может ведь возникнуть ситуация, когда вам захочется, чтобы вас сопровождала на какое-нибудь светское мероприятие (ну, скажем, открытие выставки знакомого художника или презентация новой книги, вашего коллеги) симпатичная дама… - Я согласен на подобные эскорт услуги, - будто продолжая шутить, ответил я, - при одном непременном условии – если вы будете сопровождать меня в форме. Она вам, очень идёт. - Спасибо, за весьма неожиданный для меня комплимент. Но форма мне и на работе успевает надоесть. И хочется, знаете ли, чувствовать себя не солдафоном, а женщиной. Но если это будет ваша настоятельная просьба, то я, так и быть, ей покорюсь. И буду вас сопровождать, если вы меня когда-нибудь всё же пригласите, исключительно в форме.
Примерно через неделю после этого разговора, записав телефон Анастасии Павловны в домашней телефонной книге, Семёнов пригласил её в дом-музей декабристов: «Усадьбу Волконских», где представлял свою новую книгу его давнишний приятель, профессор Виталий Иннокентьевич Зоркин, преподававший на филологическом факультете Иркутского госуниверситета. Книга его была о Пушкине. Точнее, о многочисленных друзьях поэта, так или иначе, связанных с Сибирью. - Начало в 16 часов, - проинформировал Семёнов Анастасию по телефону с утра того же дня, в который должно было состояться мероприятие. Раньше он ей позвонить не мог, поскольку Зоркин известил его о намечающемся мероприятии накануне вечером уже весьма поздно, после десяти вечера. – Кстати, в гостиной княгини Марии Волконской, - уведомил он Анастасию, - потом состоится небольшой банкет с икрой и шампанским, как обещал мне виновник сего торжества. Так что, если будет желание, приходите. А я встречу вас уже там, на месте - закончил Семёнов. - Ой, что же делать? – обескуражено, и как-то совсем по-детски, воскликнула Анастасия. – Я ещё буду на службе. Хотя лекций на это время у меня, к счастью, нет. Но мы, как военные люди, должны прибывать на службу и отбывать с неё строго по времени. Но я что-нибудь обязательно придумаю, - уже оптимистичнее добавила она. - Ну, тогда до встречи, - ответил Семёнов и, положив трубку, отчего-то раздражённо подумал. – Если не придёт – больше звонить не буду…
Анастасия появилась в небольшой зале с роялем как раз в тот момент, когда о своём друге, перед, не очень многочисленными, собравшимися (человек двадцать – тридцать), начал выступать Семёнов, которого ведущий вечера попросил сказать пару слов о книге и её авторе, уже после выступления самого автора. Она была не в форме. А в вечернем платье с достаточно смелым декольте, какие были в моде, как раз во времена Пушкина, в ту самую пору, о которой и поведал в своём фолианте, почти в тысячу страниц, Виталий Зоркин, вставив в него, кстати, и стихотворение самого Семёнова о памятнике Пушкину в Москве… Мельком взглянув на Анастасию, Семёнову даже на миг почудилось, что именно из девятнадцатого века, словно вплыла, в сей уютный зал, эта симпатичная женщина, на которую многие из присутствующих (особенно мужчины), сидящие полукругом на мягких стульях в три ряда, оборачивались, когда она тихонечко, в поисках свободного места, проходила мимо них. Правда, полной идентичности с девятнадцатым веком, всё же, не получалось поскольку юбки тогда носили почти в пол. И увидеть щиколотку дамы уже считалось большой удачей. Семёнов же мог видеть (усевшись на свободный стул, Анастасия закинула ногу на ногу) не только изящные колени дамы, но и часть бёдер. Взгляд, от которых, отводить не хотелось. Незаметно, во время своего выступления, взглянув на часы, Семёнов констатировал, что Анастасия опоздала минут на сорок. Причём, уселась она на единственный свободный стул, с краю во втором ряду, с которого и поднялся для своего выступления Семёнов, и потому была видна ему очень хорошо. От изящных туфелек, на не очень высоком каблуке, до причёски…
После представления книги и шумного, весёлого, к счастью не очень многолюдного, почти камерного, из друзей виновника сего мероприятия, банкета в гостиной княгини, Семёнов с Анастасией направились в сторону центрального рынка. Семёнову там нужно было купить овощи для борща. А Анастасии оттуда было проще, на маршрутном такси, добраться до своего дома на 1-ой Советской. Опоздание своё Анастасия объяснила тем, что ей не сразу удалось получить от руководства увольнительную, на оставшиеся два рабочих часа. - Ну, и нужно было соответственно выглядеть, - добавила она, пока они шагали вместе, - поэтому пришлось заказать такси от института до дома, а потом от дома до усадьбы Волконских. На рынке, среди толпящегося у прилавков на открытом воздухе народа, к ним подошла, точнее, подползла, поскольку ног до коленей у неё не было, нищенка и Семёнов бросил в её пластиковый стакан, в протянутой к ним руке, металлическую десятирублёвку. - Здоровья вам! И счастливой семейной жизни, - заулыбалась женщина с трудно определяемым возрастом, редкими зубами, и, судя по синюшному цвету лица, сильно пьющая… В голове Семёнова, всё ещё, весело играло шампанское, в изрядном количестве выпитое на банкете. Ему было как-то легко, весело, и даже дурашливо, чего уже давненько не случалось. Наверное, ещё и потому, что во время банкета Анастасия явно пользовалась успехом и вниманием мужчин. И возраста Семёнова и более молодых. Чуть отойдя от нищенки, продолжившей свой путь на коленях, на которых были навязаны полиэтиленовые пакеты, между рядами прилавков и ногами покупателей, он взглянул на Анастасию, которая была немного выше него ростом, и весьма игриво произнёс: - Вот, теперь Анастасия Павловна - не отвертитесь от семейной жизни. Тем более счастливой. Ибо глас убогого человека – это глас Божий. - Ещё неизвестно кто от кого не отвертится, - улыбнулась Анастасия.- И вдруг неожиданно предложила. – Может быть, зайдём в какое-нибудь кафе? Выпьем ещё по бокалу вина с фруктами. Я приглашаю. Так не хочется быстро прерывать всю эту чудесную сказку. - Нет, не могу, - поспешно, будто испугавшись чего-то, ответил Семёнов, ощутив, что весь такой весёлый, лёгкий хмель из его головы словно разом улетучился. – Мне надо борщ сварить. Сыну обещал, - словно извиняясь, добавил он. – До свидания. - До свидания, - обескуражено, ответила Анастасия, и улыбка на её лице погасла, как гаснет яркая лампочка от нажатия на выключатель. Поспешно юркнув в гулкое чрево центрального рынка, со множеством стоящих там за прилавками с овощами и фруктами, южных людей, Семёнов вдруг почувствовал, какую-то раздражающую неуверенность и в себе самом и во всём, что его сейчас окружало. Более того, он поймал себя на мысли, что боится того, что его размеренная, обычная жизнь может быть разрушена внедрением в неё постороннего человека. А ещё он опасался того - не выглядит ли он смешным, рядом с этой жизнерадостной, значительно моложе него, женщиной. И сможет ли он быть состоятельным в случае их близости. Будет ли, это, как бывало с Наташей, его первой женой, всегда желанно, неожиданно, чудесно для них обоих! Недаром же Пушкин, о котором сегодня так много говорили, писал: «Смешон и юноша степенный. Смешон и ветреный старик…»
А потом, этой поздней осенью, всё как-то само собой очень быстро и непредсказуемо, для самого Семёнова, закрутилось, словно весёлая, карнавальная карусель, как цветные осенние листья, напоминающие новогоднее конфетти. Причём, это совсем не мешало, так любимой Семёновым, размеренной жизни, с её обязательной работой до обеда. Но зато после обеда они с Анастасией, то устремлялись, в художественный музей, на открытие какой-нибудь очередной выставки знакомого Семёнову художника, то на представление новой книги, нашумевшего автора, в уютный, двухэтажный, особнячок – бывшую усадьбу купцов Бревновых, Союза писателей, на улице Почтамтской, 40. И обычно все эти презентации, как теперь назывались подобные мероприятия, сопровождались непременным банкетом. Или фуршетом, по-новому. Хотя, ни писатели, ни художники фуршетов – никак не признавали и всегда старались рассесться, поудобнее, вокруг обильно накрытых столов, а не стоять рядом с ними с бокалом шампанского или рюмкой водки, держа в другой руке тарелочку с закуской. Анастасия тоже, довольно часто, приглашала Семёнова, по поводу и без повода, в какой-нибудь ресторан: «Клермонт», «Тауэр» (консервативные, нешумные, немноголюдные) или кафе «Антарес», «Снежинка»… Больше всего им обоим нравилось бывать в «Снежинке». Хорошая кухня. Хорошее и быстрое обслуживание. Приемлемые цены. Иногда живая музыка. И никаких тебе орущих, включённых на всех стенах телевизоров, как ныне водиться в большинстве, так называемых «продвинутых» кафе. В «Снежинке» же всё было чинно, консервативно, благородно. К тому же, Семёнову это кафе нравилось ещё с его студенческой поры, когда он посещал сие заведение – тогда кафе-мороженое – в дни получения стипендии. Обычно он брал себе мороженое пломбир с клубничным сиропом, пирожное корзиночку, кофе, и двадцать грамм коньяка, который подавался в крохотной прозрачной рюмочке. И, сидя теперь в этом кафе с Анастасией, Семёнов не редко ловил себя на мысли, что их роман с ней начался уже очень давно, чуть ли не с тех самых его студенческих пор. Однако, сопоставляя сроки, он понимал, что это не так. И просто само время не то спрессовалось, не то неимоверно растянулось вдруг для него. И из-за этого реальность часто перемешивалась и перемещалась в те, уже такие далёки, дни его юности, давно минувшие, увы. Сверяя сроки, он помнил, что 20 октября выступил в институте МВД. Потом, в самые короткие дни и самые длинные ночи - 22-го декабря, по приглашению своего однокурсника по Литературному институту, поэта Владимира Корнилова, уехал в Братск. Где ребята из театральной студии Дворца творчества поставили небольшой спектакль по рассказу Семёнова «За шторой с этой стороны» - о первой школьной любви. И помнится, как он скучал по Анастасии, и по всем этим их походам куда-нибудь. И как ждал в поезде, несущем его на север области, а через неделю обратно в Иркутск, среди глубоких снегов, в призрачном свете луны, таких частых от неё СМС-ок, поступающих на его мобильный телефон даже ночью. А уже 5 января, вернувшись из ещё одной поездки, уже в Байкальск (куда он на маршрутном такси 30-го декабря отбыл к своим давнишним друзьям на Новогодние праздники, после своего возвращения из Братска), он, сразу же, с иркутского вокзала, не заезжая домой, отправился к Анастасии. Ведь, фактически, получалось, что они не виделись с прошлого года. Хотя с их последней встречи прошло только несколько дней. Тогда он в первый раз остался у неё. Успокаивая себя тем, что сын его не потеряет, решив что «отец ещё, на несколько дней, остался в Байкальске, и вернётся оттуда, скорее всего, к Рождеству». А потом, с обязательными теперь встречами у Анастасии по выходным, правда, без ночёвки, чтобы не волновать сына и не объяснять ему, где это ночует отец, миновала зима…. И, как-то незаметно, наступило лето. Семёнов уехал на дачу, на Байкал, в истоке Ангары. И теперь уже Анастасия приезжала к нему на выходные. Предварительно созвонившись с ним, уточняя, нет ли на даче гостей или сына? И если они бывали одни, то непременно парились в бане, которую Семёнов, как обычно, топил по субботам. Анастасия - первая. Семёнов - за ней. Потом, неспешно ужинали. Запивая всевозможные вкусности, приготовленные и привезённые из дома Анастасией, хорошим красным сухим вином. Поскольку еда была, по большей части, приготовлена из мяса. А ночью, в теплом, от протопленной днём печи, доме, едва освещённом через окно лунным светом, с бледными бликами на полу, они в полной мере ощущали, как оба наскучались по ласке и любви. И то, что впервые произошло у них в начале года, в январе, повторялось теперь снова с той же страстью и неудержимостью, которая удивляла их обоих. А Семёнова, в глубине души, ещё и радовала. И он мысленно говорил себе: «Значит не такой уж я ещё старик, раз способен на такие безумства». В одну из таких ночей, лёжа рядом, и отдыхая, они и решили, что им пора пожениться. И даже назначили срок – через год после знакомства, как предписывали стародавние традиции, то есть нынешней осенью, в конце октября. А перед этим они решили ещё съездить вдвоём, наконец-то, рассекретив перед сыном Семёнова, уже успевшего жениться вначале лета, свои отношения, к тётке Анастасии в Туапсе, на Чёрное море. Так сказать, в предсвадебное путешествие. Пожить там совместно и проверить окончательно крепость чувств. Поездка была намечена на конец августа – середину сентября. И устройством её, покупкой билетов на поезд туда – и обратно в двухместное – для проводников, купе, занималась Анастасия. Тётушка же её обещала предоставить им с Семёновым, почти на двадцать дней, целый коттедж в посёлке Михайловском, в котором сама не жила, купив в Туапсе обычную квартиру. Коттедж же летом она сдавала отдыхающим. На следующий день, в воскресенье, после этого их ночного разговора, провожая Анастасию со своей горушки на послеобеденный паром, Семёнов ощутил вдруг такую жгучую печаль от расставания, что сам тому удивился. И чтобы скрыть эту внезапно охватившую его тоску, он постарался, как можно беспечнее сказать ей, уже стоявшей на пароме: - Ты, как приедешь в город – позвони, чтобы я не волновался. Часа через три (он как раз ужинал на закрытой веранде, где всё в этот предвечерний час - от заходящего за гору солнца, было окрашено в красноватые тревожные тона) на его телефон поступила СМС-ка, которую Семёнов, по своей писательской привычке всё фиксировать, прежде чем удалить, записал: «…связь пропала, - писала Анастасия. – Сообщаю: добралась нормально, без происшествий. Чем дальше уезжала от тебя, тем более грустно мне становилось. Целую. Твоя А. 22 июля 2012 г. 18.30.» «Надо же, - подумал Семёнов, взглянув на дату послания, - именно в этот день, в первый год третьего тысячелетия мы с Наташей обвенчались в Богоявленском соборе Иркутска, прожив до этого в мире и согласии уже почти 22-а года». Свою первую жену Семёнов никогда не забывал и постоянно помнил о ней, вспоминая с благодарностью, за все те годы, что они прожили вместе. Может быть, именно поэтому ему так трудно было рассекретить свои отношения с Анастасией перед сыном, который мог бы воспринять их, как некое предательство перед матерью, которую любил, пожалуй, не меньше самого Семёнова… Ответные СМС-ки Семёнов отправлять так и не научился. Вернее, он мог написать, тыкая в нужные буквы одним пальцем, одно – два слова. Но составить целое послание ему было трудновато. А вот Анастасия, напротив, СМС-ки любила и посылала их Семёнову по любому поводу, особенно когда не было связи, ибо эти письменные послания до адресата, рано или поздно, всё равно доходили. «Прямо-таки роман в письмах Александра Сергеевича Пушкина, правда, односторонний», - нередко думал Семёнов, получив очередную СМС-ку. Некоторые, понравившиеся ему послания Анастасии он с телефона переписывал на бумагу, не зная даже точно, для чего это делает. «Авось, пригодится», - думал он. И, вот, пригодилось. Поскольку лучше этих посланий, говорящих сами за себя, было бы трудно описать их стремительно развивающиеся отношения. Для примера, вот лишь несколько таких, точно датированных, СМС-ок, переписанных Семёновым уже после их поезди с Анастасией на Чёрное море. Где им так хорошо, так спокойно, и так размеренно жилось вместе в огромном, пустующем, трёхэтажном коттедже с фруктовым садом: «Милый мой Володенька, наступил вечер. И я всей душой ощутила необходимость в твоём присутствии рядом. Такое желание обнять тебя, поужинать с тобой вместе, как это было в нашей поездке. Поговорить… Как жаль, что мне не удалось поехать с тобой на дачу из-за моей работы. Целую тебя крепко! Твоя А. 18 сент. 2012 г. 20.57.» Эта СМС-ка пришла Семёнову, когда он уже лежал в постели и, по своей стародавней привычке, читал перед сном. К концу сентября Семёнов окончательно вернулся с дачи в Иркутск, к себе на Луговую, где они с сыном, котом Карасиком, а теперь ещё и с женой сына Светланой, продолжали жить все вместе. И когда, перед поездкой на юг, Семёнов, всё-таки решился, и сказал сыну, который видел Анастасию только раза два, что едет туда с ней и в конце года, возможно, женится на ней, сын, по-доброму взглянув на него, и снисходительно улыбнувшись, ответил: - Давно пора. А то шифруетесь от меня, как маленькие…
А, например, такая СМС-ка настигла Семёнова прямо на улице, когда он разговаривал со своей очень юной знакомой, посещавшей у него литературное объединение, при региональном отделении Союза писателей России. Почитательница таланта Семёнова, - как она сама говорила, Маргарита Лужина, двадцати двух лет отроду, студентка филологического факультета классического университета, писала стихи. Иногда, довольно не плохие. И как раз вознамерилась прочесть ему, в небольшом скверике, на пересечении улиц Большой и Пролетарской, с бюстом Ленина, где они случайно встретились, несколько своих новых творений. Для чего они уселись на лавочку. Тут-то и запищал телефон Семёнова, извещающий о том, что пришла СМС-ка. Он извинился перед Маргаритой, уже успевшей достать из своей сумочки несколько листов с отпечатанными на них стихами, и прочёл послание: «Здравствуй, любимый мой. Видеть тебя хочу. Говорить с тобой. Отправитель Анастасия С. 10 ноября 2012 г. 14.38.» И не успел Семёнов дослушать до конца, хотя бы одно (впрочем, невероятно длинное), стихотворение Маргариты, зачин которого был таков: «Избранник мой уже не молод... С висками цвета серебра…» и похвалить её за хорошую метафору касающуюся седых висков (Хотя это и был стопроцентный штамп. Но очень уж не хотелось Семёнову обижать столь юное и симпатичное создание), как пришла ещё одна СМС-ка. Причём не из очередного банка, предлагающего «кредит на очень выгодных условиях», а от Анастасии, чему Семёнов искренне обрадовался, снова извинившись перед юной поэтессой за то, что не может, увы, с полным вниманием прослушать все её стихи. СМС-ка была следующего содержания: «Пойдём в «Снежинку». Есть мидии и запивать их белым вином. Часов в 16 -16.30?..» Попрощавшись с Маргаритой. Сославшись на срочные дела, которые у него действительно были, он позвонил Анастасии, с радостью приняв её предложение, и намереваясь дела свои к тому времени закончить. В «Снежинке» им обоим нравилось ещё и потому, что обслуживающий персонал, из-за частых их заходов туда, уже знал их обоих. И очень хорошо к ним относился. Особенно к Анастасии, за её всегда щедрые чаевые. А потому и старался угодить им во всём, и усадить их, если была такая возможность, за любимый ими столик на двоих, в углу кафе, у камина…
* * * Надо сказать, что любимым местом в их небольшой, но очень уютной квартире на Некрасова (куда они переехали 14 февраля – в День Святого Валентина, 2014 года, уже больше года тому назад, после их официальной регистрации брака 11 декабря 2012 года (удивительным образом получалось, что и он и сын поженились в один год), прожив затем гостевым браком, каждый в своей квартире, и встречаясь только по выходным, поскольку переезжать в квартиру Анастасии Семёнов не хотел, а квартира сына ещё не была отремонтирована) была именно ванная комната. И поэтому выкурить оттуда Анастасию было не так-то просто. И обещание, «выйти через минутку», иногда растягивалось минут на десять. Отчего Семёнов ещё раз, теперь уже настойчиво и нетерпеливо, постучался в дверь этой самой комнаты, которая тут же растворилась. На пороге возникла благоухающая, тонкими, приятными, едва уловимыми ароматами Анастасия. - Доброе утро, дорогой, - распахнув объятья, с радостной улыбкой, проговорила она, обняв Семёнова и чмокнув его в щёку. - Ты знаешь, что ты моя любимка? – строго спросила она, отступая в сторону от распахнутой двери и внимательно глядя на Семёнова, словно изучая его. - Теперь знаю. Ты же врать не будешь, - ответил Семёнов, стараясь, тем не менее, поскорее проскользнуть в ванную, а потому и прерывая на этом их диалог. Сделав, первым делом то, что делает любой человек, в любом конце света, попадая утром, после сна, в ванную комнату, совмещённую с санузлом, Семёнов, как обычно, умылся холодной водой. Прополоскал нос тёплым раствором воды с морской солью. Причесался у зеркала над раковиной, где умывался. И уже бодрым, готовым теперь к любым, даже самым длительным, разговорам, в своём шелковом халате, с замысловатым восточным узором, подаренном ему в начале из знакомства Анастасией, вышел из ванной комнаты. В кухне - гостиной, если можно так назвать не очень просторную комнату, приятно пахло кофе. Анастасия всегда варила его по утрам для них обоих, из свежемолотых кофейных зёрен. Кроме чашки парящего кофе (эту свою оранжевую чашку в белый горошек Анастасия купила в Карловых Варах куда они зарегистрировав свой брак в декабре 2012 года, отправились, правда с большим интервалом от произошедшего события, теперь уже «в свадебное путешествие» в сентябре следующего 2013 года) на столе перед Анастасией стояла тарелка с почти съеденной глазуньей, поджаренной с помидорами и ветчиной. А также в плоском блюдце лежало два кусочка чёрного хлеба намазанных сливочным маслом и клубничным джемом сверху. «И как она только ест такую мешанину - яичницу с джемом?», - подумалось Семёнову. Но, говорить об этом он жене не стал. - Как тебе спалось? – поинтересовалась Анастасия, отпивая из чашки кофе мелкими глотками, наслаждаясь им. - Хорошо. А тебе? - Тоже хорошо. Я вообще в последнее время чувствую себя вполне счастливой. И всё это благодаря тебе. - Отлично! - ответил Семёнов, не зная, что сказать. И, вдруг, улыбнувшись, серьёзно спросил жену. – И кошмары никакие по ночам вас сударыня не мучат? Взглянув на него, она недоумённо вскинула брови. А Семёнов, подойдя к ней, и приобняв сзади так, что ладони почувствовали приятную упругость её грудей, продолжил цитировать перлы Остапа Бендера из «Золотого телёнка»: - Вы только не ешьте на ночь сырых помидоров, - неизвестно отчего раздурачилось ему. - Я тебя обожаю, - тихо, будто самой себе, сказала Анастасия, замерев в его объятиях. В своём розоватом махровом домашнем халатике. Вся такая тёплая и желанная. – Но учти что мне надо, увы, на работу… Отойдя от жены, Семёнов, как обычно, выпил натощак два стакана воды, и отправился в спальню. Заправить постель и одеться для своей обычной, часовой, утренней прогулки по недалёкой от их дома набережной Ангары. - А ты что собираешься на улицу? – удивлённо спросила Анастасия, одетая уже не в домашнюю одёжку, увидев в прихожей Семёнова в спортивной форме. - А что этому может помешать? - вопросом на вопрос, ответил он. - Разверзлись хляби небесные? Или снега навалило по пояс? - По-моему, сегодня на дворе ужасно холодно, - сказала Анастасия. - Не так уж и холодно, - успокоил её Семёнов. – На нашем уличном градуснике – минус тринадцать. Нормальная погода для середины ноября…
Из подъезда они с женой вышли вместе. Сразу погрузившись из неживого, но яркого света в подъезде, в фиолетовые густые сумерки. С рядом, каких-то грустно опустивших свои «головы», фонарей. Не часто впрочем стоящим вдоль улицы. Свет фонарей был круглым и жёлтым. И от этого, они напомнили Семёнову живые жёлтые пушистые шарики маленьких, беспомощных цыплят, греющихся в картонной коробке под лампой в кухне, из очень далёкого детства Семёнова, когда его родители, где-то купив цыплят, приносили их домой, в квартиру в бараке, в 4-ом посёлке, где они тогда жили. «Да, трудно вам, братцы, справиться с тьмой, - взглянув на редкий ряд фонарей, подумал Семёнов. – Это под силу только солнышку, которое не скоро ещё покажется…» - Пока. Удачи тебе. – Анастасия чмокнула Семёнова в щёку. – Побрейся обязательно. Колешься. «Утром не кололся. Сейчас колюсь», - как-то вяло подумал Семёнов (он всегда поражался резкой смене своих настроений – от беспричинной шутливости, до беспричинной же, казалось, глубокой задумчивости), вслух ответив: - Побреюсь. Жена повернула направо и, вдоль улицы, направилась к автобусной остановке у гостиницы «Ангара». А Семёнов повернул налево, зашагав к светофору на перекрёстке. И, ненароком, подумав: «И что это нас - мужиков всё налево тянет». Подойдя к перекрёстку, и ожидая разрешающего для пешеходов сигнала светофора, он, как обычно, совсем не обращая внимания на плотный поток машин и людей, мчащихся в них мимо него, перекрестился на восстановленный не так давно золочёный крест бывшей Владимирской церкви. В добротном, четырёхэтажном, здании которой, после неоднократных переделок в советские времена, приспосабливая бывшие храмы под различные учреждения, размещалась теперь православная женская гимназия. А прежде, не в такие уж далёкие времена, в этом здании располагалась геодезическая типографии изготовляющая карты. В ней Семёнов издал свои первые, такие дорогие для него, тоненькие книжечки рассказов… « Как же давно это, кажется, было, - с ностальгической грустью, подумалось Семёнову. – В прошлом веке уже. В девяностых его годах. Почти двадцать лет прошло. А сколько радости было от этих первых книжек! А – надежд сколько!..» «Всё возьмите. Оставьте надежду. До сурового судного дня. И какую-нибудь одежду, чтоб в мороз согревала меня…», - мысленно продекламировал он строки из стихотворения своего товарища по литературному цеху, очень хорошего поэта, Василия Козлова. В своё время выпустившего несколько своих тоненьких, но очень достойных книжек стихов. «И, вот, уже лет тридцать, наверное, он больше ничего не издаёт, - с сожалением подумал Семёнов. - Огради меня, Господи, от подобной участи», - закончил он свои размышления о знакомом поэте, и поёжился. Не то от пронизывающего холодного ветра, долетевшего до него с Ангары. Не то от своих тревожных мыслей о том, что он может, по каким-либо причинам перестать писать, как это случилось с некоторыми его приятелями. А, ведь, занятия литературой он считал не просто своим основным делом, а призванием. И литературная работа, почти всегда, доставляла ему немалую радость. Если ему, конечно, удавалось написать, по его разумению, нечто стоящее. «К тому же, - нередко размышлял наедине с собой Семёнов, - работа – это, пожалуй, единственное, что тебе никогда не изменит, и не предаст». На светофоре загорелся шагающий зелёный человечек – разрешающий сигнал светофора для пешеходов, и Семёнов скоренько, по диагонали, устремился через перекрёсток, к близкой набережной…
Вернувшись с прогулки, он, как обычно, принял контрастный душ. После чего плотно позавтракал, разогрев в микроволновке, уже остывший, сваренный ему Анастасией, кофе, стоящий в турке рядом с электроплитой. Обычная, весьма вместительная, чашка крепкого, ароматного кофе со сливками. И бутерброды с сыром, колбасой и листьями салата… Вымыв после завтрака посуду, и почистив зубы, Семёнов, как обычно, сел до обеда поработать. И даже успел, часа за два, в черне, набросать небольшой рассказик, давно уже просившийся на бумагу… В общем, всё было, как обычно… Необычным, в этот обычный день вначале недели, было только одно обстоятельство. Вернее, два… Первое, совсем неожиданно, случилось перед самым обедом, когда Семёнов уже намеревался заканчивать работу, за своим столом у окна, в углу их спальни. Нежданно-негаданно, на дворе разыгралась (именно разыгралась, как белый пушистый игривый котёнок) настоящая метель. Да такая славная! С мохнатыми, огромными, несмотря на ветерок, медленно порхающими, вальяжными снежинками. Ну, ни дать ни взять, настоящая сказочная, Новогодняя метель, приносящая с собой чудеса. И ветер был не очень резкий. Тоже плавный какой-то. И в то же время, весёлый, озорной, будто шаловливый подросток. И в ритме ветра, кружили за окном их мансардного этажа, самозабвенно танцующие вальс, все «в белых платьицах», снежинки. «Хорошая примета, - подумал Семёнов, заворожено глядя через стекло на эту белую круговерть. – Если сегодня всё обойдётся, можно будет написать рассказ, или лучше новеллу об этом белом снежном танце. Совместив этот танец с другим, таким уже далёким теперь, «Белым танцем» на школьном Новогоднем вечере, на который пригласила его, так нравившаяся ему, Лена Иванова из десятого класса. В которую, казалось, были влюблены почти все сверстники Семёнова. Ведь Лена была не только красива (во всяком случае, так виделось Семёнову – тогдашнему семнадцатилетнему молодому человеку, выпускного, одиннадцатого класса), но ещё и спортивна. И к своим шестнадцати годам стала мастером спорта по конькобежному спорту. Более того, она уже успела, во время международных соревнований, побывать в нескольких зарубежных странах: ГДР, Монголии, Чехословакии. Что в те времена – второй половины шестидесятых годов двадцатого века – большинству людей, живущих в СССР, казалось чем-то почти невероятным. И вот - эта девушка, лёгкой спортивной походкой, прошествовавшая через весь просторный актовый зал, приглашает на объявленный «Белый танец» именно его – ничем непримечательного, по его мнению, паренька. И это было не просто чудесно. Это было самое настоящее, несомненное чудо! Вот, и сегодня Семёнов нуждался именно в чуде. Ибо, второе необычное событие, ожидающее его в этот день, была предстоящая ему после обеда операция на оба глаза в частной клинике. За весьма приличные (во всяком случае, для Семёнова – треть его годового пенсионного бюджета) деньги. Операцию предполагалось, как уверяли обследовавшие его врачи, сделать «быстро и безболезненно». При помощи новомодного (чего не было в поликлинике, к которой Семёнов был приписан) лазера. Пробив в глазах, где это было нужно, микроскопические дырочки, для того чтобы убрать избыточное внутриглазное давление. Из-за которого, как убеждали Семёнова врачи, могла наступить атрофия глазного нерва. И, как следствие этого - необратимая слепота. Чего Семёнов боялся. Больше всего из-за того, что станет беспомощным. И, значит, станет для близких ему людей обузой. «Но, и моей первой жене Наташе, увезённой в больницу на скорой, врачи говорили, что нет ничего страшного, - продолжил размышлять Семёнов. – И что операция ей предстоит несложная. - Нужно только прочистить желчные протоки, вспомнил он уверения лечащего врача, - и через недельку ваша жена будет, как новенькая!» И вот, из-за какой-то нелепой врачебной ошибки, когда операция была доверена дилетанту, Натальи уже семь лет как нет на этом свете…»
О своей же операции, узнав о её срочной необходимости в пятницу, Семёнов Анастасии решил не говорить. Не хотел этим известием омрачать предстоящие выходные. Сказал только, когда она спросила его о результатах обследования, что в понедельник, после обеда, надо будет показаться ещё одному специалисту… «Ну, что ж, - продолжал размышлять Семёнов, направляясь в клинику пешком, благо было это совсем недалеко, - будем надеяться на очередное чудо. Ведь на них была так богата вся моя жизнь, начиная с самого раннего детства. И здесь, я думаю, исход будет удачный. Но даже, если исход операции будет удачным только наполовину (левый глаз у Семёнова видел не идеально, но значительно лучше правого) – буду работать, как Виктор Петрович Астафьев. Ведь не помешало же ему его фронтовое ранение создать и при помощи одного видящего глаза классические произведения. Ну, а если исход будет неудачным (Семёнов в медицине не разбирался и не понимал, что глаза его стали хуже видеть совсем по другой причине из-за помутнения хрусталика) – останется брать пример со слепого Гомера. Наговорившего свою «Илиаду» под шум волн Эгейского моря. «Встала младая из мрака пурпурного Эос…», - постарался припомнить он до конца, хотя бы одну строку из этого бессмертного произведения. – Да, уже совсем невесело, равномерно шагая по тротуару, продолжил свои мысли Семёнов. – Работать-то, допустим, хотя тоже проблематично, худо-бедно, как-нибудь и можно будет. А вот, можно ли будет жить, как обычно, не видя этого дивного мира? Хорошо ещё, что хоть Анастасию, я успел, всё же, разглядеть три года назад. И, кажется, не промахнулся. Хотя и неизвестно, случись что страшное, как поведёт она себя?» Как повела бы себя Наташа, его первая жена, Семёнову, казалось, он знал точно. «Она бы меня никогда не предала и не оставила», - поставил он точку в своём мысленном монологе, стараясь переключиться на что-то постороннее, не касающееся предстоящей операции…
Подойдя по белому тротуару, засыпанному снегом, к клинике, Семёнов неожиданно для себя, увидел у её дверей, застенчиво улыбающуюся, будто она только что совершила какой-то незначительный проступок, за который ей стыдно, Анастасию. - А ты как здесь? – спросил он с нескрываемым удивлением. - Я взяла увольнительную «по семейным обстоятельствам». У нас такое допускается, – ответила Анастасия. – Буду рядом с тобой. Или, в крайнем случае, недалеко от тебя. Любая операция – дело серьёзное. И нельзя человеку в такие минуты быть одному, - словно подытожила она, и подтолкнула его к стеклянным входным дверям клиники. - А как ты узнала об операции? Я же тебе о ней не говорил, - задержался у дверей Семёнов. - Я ещё в пятницу, с работы, позвонила в клинику. Чувствовала, что в последнее время ты мне чего-то недоговариваешь. Врёшь, одним словом.
Вспомнив спокойное, обычное поведение Анастасии в пятницу вечером, когда они ужинали. Пили вино. О чём-то болтали… И – последующие выходные, когда они много гуляли по набережной, ели на лавочке, несмотря на то что было уже совсем нежарко, и даже холодно, мороженное, Семёнов подумал: «Ну, Настёна! Ну, шпиёнка! Прямо Мата Хари, ни дать ни взять». А ещё он подумал о том, что жена его, по-видимому, действительно очень неплохой психолог, как утверждают её коллеги, некоторых из которых он знал, раз сумела разглядеть, так тщательно скрываемую Семёновым, тревогу. «И, ведь виду не подала!», - в очередной раз изумился он выдержке Анастасии. - Ну, что ж, пойдём вместе, - улыбнулся он. - Вместе всегда лучше, - добавила она, взяв его под руку. Семёнов открыл стеклянную дверь клиники. Пропустил вперёд Анастасию, и вошёл следом за ней, в ярко освещённый, идеально чистый холл сего учреждения, где его, тем не менее, ждала не только неизвестность, но и неизбежность... В остальном же, всё в этот день было, как обычно… Кроме, конечно, тех чудес, о которых я уже рассказал, и которые порою ещё случаются в нашей обыденной, непредсказуемой, бренной, земной жизни. Примером такого чуда, кстати, может служить и этот рассказ, написанный много позже того ноябрьского понедельника, поскольку операция прошла успешно. А, в общем-то, самое прекрасное – это обыкновенная жизнь. Размеренная и спокойная. Собственно, повседневность и есть счастье. Заниматься любимым делом. Ходить куда тебе заблагорассудиться. Читать хорошие книги. Наконец, просто жить. Всё это, само по себе, и есть великое, необъяснимое чудо. Чудеснее которого – только любовь. На которой, как на прочном фундаменте, все чудеса, да и сама человеческая жизнь, собственно говоря, и держатся… 11 ноября 2014 г. Иркутск
«Дарю живое существо…» Да, именно такие (и подобные им по содержанию) объявления – прямо на боковинах, разноразмерных, картонных коробках или белых листах бумаги стандартного формата, прикреплённых прозрачным скотчем к этим самым коробкам сверху, написанные от руки или напечатанные крупным шрифтом на компьютере, и попадаются на глаза здесь повсюду. На этом своеобразном импровизированном свободном от торговых ларьков пятачке возле трамвайной остановки Иркутска: «Центральный рынок», где и происходит бойкая торговля живым товаром. Кроликами, черепахами, породистыми и совершенно беспородными щенками и котятами, морскими свинками, хомячками и даже крысами… Наибольший процент, живых существ, составляют котята и щенки. Этого товара здесь всегда в избытке. И те и другие бывают, порою, совсем крохотными - с огромными испуганными глазами. Или, уже почти взрослыми, спокойно созерцающими толчею вокруг, и глядящими на всю эту гомонящую публику (особенно коты) с неким философским спокойным безразличием и даже презрением. Мимо данного пятачка я всякий раз прохожу, когда отправляюсь, примерно раз в неделю, пешочком, за продуктами на рынок, где их можно купить чуть дешевле, чем в магазинах. Благо, что и живу я от этого злачного, бойкого места, где посреди Сибири смешались Запад и Восток, совсем недалеко. И где всегда царит невообразимая толчея, напоминающая беспорядочное Броуновское движение, слышатся гортанные, громкие, по большей части весёлые, голоса, перекликающихся между собой иноплеменных торговцев из Средней Азии и Закавказья – бывших союзных республик, бывшего же СССР. Вплетаются в подобные переклички и редкие матерки, скажем рубщиков мяса доносящиеся из их подсобки. Где они в окровавленных, некогда белых, халатах и клеёнчатых фартуках поверх них разделывают на огромных будто плахи для казни чурках, туши, привезённые на рынок местным людом с окрестных деревень и бурятских улусов, на пригодные для продажи куски. Проворно и даже изящно владея огромными топорами, очень напоминающими топор палача. Как там, у нашего иркутского поэта Ростислава Филиппова обо всём этом хорошо сказано, вдруг вспоминаю я, давно полюбившееся мне ироничное стихотворение, мысленно произнося его: Скучные сибирские вокзалы И живут в Сибири только дуры. Про себя я тоже точно знаю, Поскольку я уже пенсионер, то на наш: «Центральный рынок» стараюсь ходить в будние дни, когда там народу, хоть и много, но всё-таки поменьше, чем в выходные. Но каждый раз поражаюсь тому, что народу здесь всегда много. Может быть, именно поэтому огромное количество, праздношатающихся горожан в разгар рабочего дня в одном месте, даже в будни, кажутся мне не то чтобы дураками, но, как бы, совершенными бездельниками, что ли. Вероятно такое же впечатление на окружающих произвожу и я, когда брожу, сначала, по огромному закрытому зданию рынка, а потом выхожу на улицу, к торговым рядам, расположенным вдоль его длинных стен. Выискивая, где и у кого продукты можно купить дешевле… И получается, как-то так, что и этот небольшой пятачок у трамвайной остановки тоже является некой частью общих торговых рыночных площадей… Обычно торгуют здесь живностью, как я заметил, женщины или лучше сказать тётки трудно определяемого возраста и вида. Не скажешь, что алкашки или бомжихи, но и приличными дамами их не назовёшь. Большинство из них дымят папиросами, с превращёнными на них в «гармошку» бумажными мундштуками. Громко, с изяществом матерятся, перекидываясь друг с другом отдельными фразами. Делятся новостями. Домашними и всероссийскими. Получается, как бы, некий своеобразный клуб по интересам. И матюги у них бывают иногда настолько виртуозными, что даже и какого-нибудь просоленного ветрами всех морей и океанов морского волка могут привести в изумление невероятной витиеватостью слога! Очень редко среди этих торговок, с дочерна загоревшими и огрубевшими руками и лицами, возникают гордые дамы, предлагающие потенциальным покупателям, «ну, очень породистых и очень модных в этом сезоне» крохотных собачонок или лысых, страшных на вид, кошек с огромными ушами. Могут подобные дамы предложить и щенков, скажем, бойцовых пород с кривыми ножками и свирепыми мордами. Или – ленивых на вид увальней – щенков: «Кавказской сторожевой», безмятежно дремлющих в картонной коробке со своими братьями и сёстрами. Все они с большими лапами, пушистой шерстью и добродушными глазами. И обычно таких щенков, даже в большой коробке, помещается не больше трёх, так они велики. Однако дамы с породистой живностью, в данном месте крайне редки. Это территория беспородных «братьев наших меньших», выброшенных своими хозяевами на улицу. И, неведомыми путями, попавших к торговкам живым товаром – тоже, как и их найдёныши, беспородными. Надо сказать, что цены на породистых щенков и котят весьма высоки и покупателей возле таких коробок, как правило, почти не бывает. Беспородных же щенков и котят, из-за их естественного переизбытка, «торговки», в основном, отдают «за так». То есть, бесплатно или за символическую плату, назначаемую самим покупателем. И совершенно непонятным становиться какую, собственно говоря, выгоду из этой «торговли» извлекают сами «продавцы». Поскольку, в основном, на коробках с подобной живностью, приделаны объявления именно такого плана: «Дарю котят» или: «Отдам в хорошие руки» или: «Дарю живое существо». И у коробок этих, чаще всего, можно увидеть детей, тянущих к вожделенной живности за руку своих родителей – отца или мать, оказавшихся с ними в этот час в этом месте. Ясно, что детишки, которым, по-видимому, не хватает любви, хотят сами кого-то любить, и быть любимыми своим питомцем, ставшим им верным другом… Вот и на сей раз, возле одной из коробок с надписью: «Дарю живое существо», я слышу диалог: - Папа, ну посмотри какой он хорошенький, - восторженно говорит худенькая бледная девочка, полноватому, розовощёкому мужчине лет сорока, держа в руках, слабо, почти беззвучно, мяукающего, испуганного от многолюдья и неумолчного шума, серого пушистого котёнка. – Давай возьмём его! – тормошит она отца. Серьёзного мужчину с пакетами овощей и картошки в обеих руках. - А блох у него нет? – тоном ревизора, спрашивает у торговки отец худосочной девочки. - Откуда я знаю, - беззаботно отвечает та, мусоля в углу рта уже потухшую папироску. И сама обращается к толстячку с изрядным брюшком – отцу девочки. – Да вы не бойтесь, возьмите кошечку. Блохи будут – дустом её обработайте - они и сгинут. Кошечка-то – видите, какая красивая и сама уже молочко может пить. И к лотку приучена. И девочке вашей, видите, как нравиться. Тем более что я вам её за так отдам. - За так нельзя, - солидно, отвечает мужчина. Опускает на асфальт, видимо тяжёлый пакет с картошкой, и лезет освободившейся рукой в карман брюк. Достаёт оттуда зелёную трёшку, отдавая её торговке. - Спасибочки! - всё так же беззаботно, отвечает обладательница живого товара, пряча три рубля в карман замызганной до последней степени телогрейки, одновременно достав оттуда коробок спичек. Чиркнув одну из них о коробок, она подносит огонёк к потухшей папиросе, и, с явным удовольствием, выпускает изо рта облачко белого дыма, словно говоря всем своим видом: «Жизнь удалась!». Девочка же, от счастья, прижимает своего «пушистика» (так она уже не раз назвала котёнка) мягкой шерсткой к щеке. - Не делай этого, Лиза, - строго говорит отец. - Может быть, у него лишай. Надо его сначала ветеринару показать. Прививки там разные сделать, - удаляясь от ящика с котятами, назидательно наставляет он дочь… Сразу же после девочки с отцом к коробке с котятами, подходит приличная не без изящества одетая блондинка средних лет. С холодными, как лёд, чертами лица. В левой руке она держит пустой лоток для переноски животных, с брезгливым выражением лица спрашивая у торговки, блаженно потягивающей папироску: - А много у вас ещё котят такого же размера, как вы только что продали? - Таких уже нет, - лениво отвечает торговка, бесцеремонно разглядывая даму. – Есть побольше. - Покажите, - не меняя выражения лица, просит блондинка. – Кстати, они у вас почём? - Да по пятёрочке отдам! – весело отвечает торговка. - Может, сбросите цену? Мне несколько штук надо, - торгуется дама. - Скину, чего ж не скинуть, - сразу соглашается торговка, не веря своему везению. И осторожно спрашивает. - А вам сколько котят надо? - Штуки три – четыре, - с достоинством, сменив брезгливое выражение на своём лице, отвечает дама. – Есть у вас столько? - Найдём! – всё так же весело, отвечает торговка. Она достаёт из коробки белого, пушистого котёнка. По кошачьим меркам - уже не малыша, а, скорее, подростка. Держа его в руках, и вертя перед лицом блондинки, нахваливает свой товар: - Видите, какой он беленький, пушистый, чистенький, прямо как первый снежок… - Нет, он слишком большой, - капризно поджимает тонкие губы дама. И спрашивает. – Они у вас все такого размера? Мне нужны поменьше. Двух – трёх недель отроду. - Да зачем вам такие малыши?! – искренне изумляется торговка. – С ними возни не оберёшься. А эти уже самостоятельные, всё умеют. Да и болеют малыши чаще, чем взросленькие. А эти ещё и мышей ловить могут. Незаменимые в хозяйстве зверушки, особенно если у вас свой дом имеется… Торговке явно не хочется упускать такую оптовую покупательницу, и она изо всех сил продолжает нахваливать котёнка, вертя его, безразлично обвисшего в её руках, почти перед самым носом блондинки. - Нет, мне нужны котята поменьше, - продолжает упорствовать дама. – Такие, как вы девочке только что продали. Есть у вас такие? - Нет, - обескуражено, отвечает торговка. – Девочка последнего забрала. А для чего вам такая малышня-то? - спрашивает она почти безразлично, так для порядка. - Для моего удавчика, - гордо отвечает дама. – Ему необходим живой корм, чтобы он не забыл навыки охоты, и шкурка у него, чтобы не шелушилась от недостатка витаминов. Это мне мои друзья посо… Дама не успевает договорить. В её речь, как колун в чурку, вонзается вопль торговки: - Ах ты, сука драная! Вали отсюда! Пока я тебя саму живым кормом не сделала! – раскрасневшись, орёт торговка, вертя головой. Будто бы, призывая в свидетели праведного гнева своих товарок. – Вы посмотрите, бабы, чё в мире-то делается?!. Живой корм ей для её шелудивого удава понадобился! Не продавайте ей девки ничего за её поганые деньги!.. - Что вы на меня кричите?! Как вы со мной разговариваете?! – пробует защищаться дама, будто вспомнившая о том, кто она и кто стоящая перед ней торговка. Последние слова блондинки снова тонут в каком-то нечленораздельном вопле, соскочившей со своего раскладного стульчика, торговки, вцепившейся своей сильной рукой в волосы блондинки. Отчего у той, к немалому изумлению окружающих, с головы отделяется «скальп», а точнее спадает парик. И, который, после секундного размышления, торговка бросает в грязную лужу. При этом вдруг расхохотавшись хриплым, скрипучим, как старое дерево на ветру, голосом. - Ах ты, стерва крашенная!- давясь смехом, едва произносит торговка. – Вали отсюда я тебе сказала. И не появляйся здесь никогда… Возмущённая и изумлённая дама, поскольку много раз проверенная ею формула: «Я вам деньги – вы мне товар» на сей раз не сработала, стараясь не терять достоинства, поворачивается спиной к торговке, и быстро семенит мелкими шажками на своих высоких каблуках, с цветным лотком в откинутой левой руке, и с перекинутым ремешком через плечо изящной дамской сумочкой, к близкой трамвайной остановке. На ходу, свободной рукой, пытаясь пригладить на голове жиденькие, красноватого цвета волосы, сквозь которые на затылке видна довольно большая проплешина. Видимо, тоже от недостатка витаминов. Через минуту она скрывается в безразличном ко всему людском потоке. А торговка, грузно опустившись на свой раскладной стул, ещё долго, возмущённо и недоумённо одновременно, мотает головой из стороны в сторону, зажав в углу рта снова потухшую папироску. Задумчиво глядя на белый парик, лежащий у её ног в грязной весенней луже, она лезет в карман телогрейки, достаёт оттуда спички и снова поджигает папиросу, выпуская через минуту изо рта белый, как лёгкое весеннее облачко, дым… 21 – 24 июля 2017г. Порт Байкал
Этому рассказу предшествовала следующая запись, из зелёной, прозрачной папки, пролежавшей здесь на даче больше года. Датирована она была 21-ым июля 2015 года. К дате была сделана ещё обычная приписка: «Вт. (что означало вторник) П. Байкал» (Порт Байкал). А ниже даты и времени была небольшая приписка: «Наталью срочно вызвали в институт. Уехала сегодня первым, шестичасовым, паромом. Снова я остался один… Где память есть, там смерти нет…»
Мы ужинали на веранде, при свечах (вот так нам захотелось!). Пили белое вино. Ели вкуснейшую, приготовленную Натальей – моей второй женой, ещё дома, форель. Шутили. Произносили тосты… Во время нашего застолья и зазвонил телефон, лежащий на столе рядом с тарелкой Натальи. Занудно так, надо сказать, зазвонил… - Одну минутку, - сказала она, взглянув на экран мобильного телефона. – Это с работы. Видимо что-то срочное… Она зашла в дом, прикрыв за собой дверь. А я, медленно, небольшими глотками, попивая вино, тоже привезённое Натальей из города, глядел на красное заходящее солнце, почти скрывшееся уже за самой высокой нашей горушкой. И размышления мои в этот момент были просты и оптимистичны, поскольку я полагал, что не вызовут же Наталью на работу среди выходных. А поэтому, судя по красному закатному солнцу, уверенный в том, что завтра, как и сегодня, тоже будет хорошая погода, планировал на следующий день, в воскресенье, нашу прогулку с ней на Серебряный ключик. Этот родничок, бьющий из под скалы, был оформлен природным камнем, ещё в те времена, когда здесь строилась железная дорога. Великая Транссибирская магистраль, годы строительства которой на данном участке (ныне Старо-Байкальской железной дороги), приходятся на 1903 – 1906 годы. От нашего дома до родничка идти километра два с половиной. В основном, по высокому берегу Байкала, откуда на озеро открывается такой чудесный, всегда разный, но неизменно завораживающий вид. «Прогуляемся перед обедом. Нагуляем аппетита. Наберём «серебряной водички». (В воде из этого родничка действительно обнаружено большое количество ионов серебра, отчего вода в нём не замерзает и зимой, и местные жители называют его «Тёплым ключиком».) Отобедаем, после прогулки. Заварим из родниковой воды свежий чай с листьями смородины и чабрецом…», - продолжал я строить планы, лишь отдалённо и неясно слыша из-за двери дома Натальин голос. Минут через пять она вышла на веранду. И по её лицу я понял, что она расстроена. - Вот досада! – проговорила она, садясь на своё место, напротив меня, за наш небольшой, старинной работы, круглый стол. – Срочно вызывают на работу. Лучше бы я отключила телефон, - произнесла она в сердцах. И сама же себя одёрнула. – Но, не имею права. Ибо мне, как человеку в погонах, всегда надо быть для вышестоящего начальства в зоне досягаемости. Как хорошо было, когда мобильных телефонов не было, - почти мечтательно произнесла она. – Уехал куда-то. И уже никто тебя не достанет… «Да, - подумал я, - мобильная связь – это одновременно и великое благо, но и немалое, порою, неудобство тоже. Поскольку теперь, ты, практически, повсюду досягаем»… - Ничего, Наташка, не журись, - постарался я развеять её грусть, хотя и мне самому от этой новости стало не весело. – Вот выйдешь на пенсию, как я, и никакие начальники тебя доставать не будут. А пока ты человек военный, подполковник, приказы надо исполнять… - Так ведь, главное договорились с начальником кафедры заранее, что после вступительных экзаменов, когда мы все работали без продыху - три дня моих. Так нет же, видите ли, у них возникли срочные дела. Какая-то там комиссия из Москвы должна с проверкой нагрянуть. Ладно, - мотнула она головой, словно отгоняя от себя докучливые мысли, - давай лучше выпьем. Как ты там всегда говоришь? Тост такой смешной: «За нас с вами…», - попыталась она, наморщив лоб, вспомнить, не раз, произносимый мною тост. - … И за хрен с ними! – закончил я. - Точно. - Улыбнулась Наталья. – За нас с вами и за хрен с ними! Очень правильный тост. Мы чокнулись гранёными стаканами, и отпили по нескольку больших глотков приятного, прохладного вина «Алиготе»…
Утром я хотел проводить Наташу до парома. Такую ещё всю тёплую, сонную, но она твёрдо сказала: «Не надо. Сама дойду. Не свалюсь уж где-нибудь на спуске с горы. Ты лучше поспи ещё. Такая рань…» Наталья ушла. Я, поднявшись с постели, и стоя босиком у восточного окна, выходящего на тропинку идущую к калитке, проводил её взглядом и перекрестил. Глядя на её прямую спину (что значит военная выправка), и, видя, как она уверенно шагает по тропинке, я загадал, что если Наталья обернётся, то скоро снова приедет. У калитки с нашего участка, расположенной метрах в ста от дома, Наталья обернулась, и помахала рукой, хотя, вряд ли могла видеть меня. Свет я в доме зажигать не стал. Но, значит, была уверена, что я слежу за ней… За калиткой начинался спуск. И вскоре Наталью стало не видно. Я остался один. Почувствовав вдруг такую тоску, что решил снова завалиться спать. Чтобы, проснувшись, не в пять часов, как сейчас, а в восемь, как обычно, сделать вид, что ничего не произошло… Дойдя до кровати, я, как в бездонную пропасть сразу провалился в сон, укрывшись мягким, тёплым, лёгким одеялом, которое, кажется, хранило ещё тепло Наташиного тела. Она не захотела вчера переходить на кровать на втором ярусе, и осталась на моей, нижней, сказав перед сном: «Итак нам мало времени осталось быть вдвоём. Не буду на свою кровать перелезать, не хочу разлучаться с тобой и во сне…» Проснулся я, как обычно, в восемь часов, в гулкой тишине дома. В одних трусах, включил под чайником плитку, чтобы вскипятить воду. Полный трёхлитровый чайник закипал, примерно, через полчаса. Всё так же – в трусах и резиновых тапочках на босу ногу, вышел на улицу к умывальнику. Умылся. Вернулся в дом. Оделся. Подошёл к иконам Спасителя и Божией матери, висящим на восточной стене, рядом с окном, из которого я наблюдал за уходящей Наташей, идущей только сегодня, ранним утром, к калитке. Хотя, казалось, что это произошло уже очень давно. Шепотом стал произносить свои обычные утренние молитвы. После которых, ещё своими словами, помолился о здравии родных и близких. Попросил у Господа «мирного и достойного жития сыну моему Димитрию, жене его Светлане и деткам их – Константину и Сашеньке». Одному, из которых, чуть больше двух лет; второму – чуть больше двух месяцев. Попросил Христа «помочь болящей сестре моей Галине-Шуре справиться с её злой болезнью». Впоследствии, когда всем уже, в том числе и самой Шуре, стало ясно, что болезнь не одолеть, чтобы не продлевать страдания родного человека, я просил Господа уже о том, чтобы он «сотворил всё по милосердию и разумению своему». Ибо, порою, жизнь становиться невыносимой мукой, хотя бы от одной только мысли, что ты можешь быть в тягость своим близким… Попросил Создателя отвести «всякие болезни и напасти» от себя «и жены моей Натальи». После чего перешёл уже к молитвам поминальным… Список тех, кого я в них поминаю, с каждым годом становиться, увы, всё длиннее. А список тех, о ком молюсь: «За здравие» - короче. И, всякий раз, начиная молиться за кого-то «вновь приставленного раба Божия», ушедшего в мир иной, из моих друзей, не близких родных или коллег-писателей, мысленно говорю себе. «Ну, вот, сорок дней отмолюсь, и перестану. Не слишком уж близкий родственник или приятель. И так уже список заупокойный длинен, как железнодорожный товарный состав, чуть ли не в сотню вагонов…» Однако всякий раз не могу, не решаюсь выбросить из этого скорбного мысленного списка ни одного человека, за которого уже начал молить Господа. И снова говорю себе: «Ну, ладно до года буду молиться, а там видно будет…» И так год за годом. Ни кого ещё, из поминаемых мною, я так и не решился исключить из сего длинного ряда. Надеясь на то, что даже моя частная молитва нужна усопшему человеку. Может помочь ему. Ведь сам за себя он уже помолиться не может. И единственное чем мы можем им помочь теперь, является молитва о них, которой они ждут и на которую, возможно, надеяться. «И, глядишь, - возникает у меня дерзновенная мысль, - кто-то потом и обо мне помолиться. О душе моей. Об упокоении её…» И, вот, уже заканчивая этот не короткий мысленный ряд имён, идущих после родных и близких людей – бабушек, дедушек, родителей, начинающийся словами: «Упокой Господи души усопших рабов твоих … Галины-Кристины, Евгения, Глеба, Ростислава, Геннадия, Валентина… - я вдруг подумал что смерть, для человека верующего, это лишь очень долгая разлука. Поскольку сказано в Евангелии: «Бог не есть Бог мёртвых, но живых. Ибо у него все живы…» Вот и Наташа, уехала сегодня утром, и нет её. Но разлука наша, надеюсь, будет не очень долгой, не как с женой моей первой – тоже Наташей, ушедшей в мир иной уже более шести лет назад. Так как это сказано у Александра Галича: «Мы разлучаемся навек…» И ещё я подумал о том, что полная смерть ушедшего от нас, живущих на этой земле, человека – это его полное забвение. Ведь, та же Кристина (подруга моей жены, погибшая почти двадцать лет назад в автомобильной катастрофе); или Евгений Карабанов (мой друг, умерший в Америке, от рака мозга уже в двадцать первом веке); или Валентин Распутин (так много хорошего сделавший для меня в моей литературной жизни, отошедший в мир иной меньше года назад) для меня, в эти минуты молитвы (если удаётся помолиться искренне, не рассеяно) гораздо реальнее и ближе, чем даже при их жизни, когда мы могли годами не встречаться. Я помню и «вижу» их здесь и сейчас. А не где-нибудь за океаном, в неведомых далях. Закончив утренние молитвы, и, взглянув в окно, я снова подумал об уехавшей Наташе. «Как было бы хорошо, «дай Бог ей удачи», если бы она была сейчас здесь. Посапывала бы тихонечко на своей кровати, отсыпаясь, пока я молюсь. Как хорошо было бы совсем не разлучаться с близкими людьми. Жили бы все вместе в большом светлом доме. Дети, внуки…» «Ты, братец, так до того додумаешься, что лучше бы и смерти не было, и никто не умирал, - не очень весело, впрочем, улыбнулся я новой своей мысли. С упрямством, сказав себе, тоже мысленно. – Конечно лучше. Но это всё будет уже потом, в другой жизни («Будет другая жизнь, и другое небо…»), где нет времени – этого пожирателя наших дней. В том числе и с теми, за кого я здесь, на земле, каждое утро молюсь…» И уже, по-настоящему весело, готовя себе на закрытой веранде завтрак (белый хлеб, сливочное масло, сыр, колбаса, зелень, кофе), я,с озорным каким-то чувством глядя на немалую горку бутербродов в плоской тарелке, подумал о том, что: «К сожалению, почти всё, что доставляет нам радость и удовольствие или противозаконно или приводит к ожирению»… Так и начался мой обычный, очередной, в череде, увы не бесконечных, дачный день. После завтрака, вымыв в тазике, горячей водой из чайника посуду, и садясь за стол поработать, я подумал, что надо бы эту мысль о смерти, как полном забвении записать… Ибо, где память есть, там смерти нет. 12 августа 2016г. Порт Байкал Максимов Владимир Павлович родился 29 июня 1948 г. в селе Кутулик Иркутской области. По материнской линии он ведёт свой род от казаков. По отцовой – от крестьян, во время Столыпинской реформы перебравшихся в Сибирь из центральной России. |
||||
|
| ||||
|
|
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
|
|
||||
|
|
||||
