– Кто космонавт? – спрашивал папа.

– Я! – с восторгом отвечала маленькая девочка.

– Рр-румм, рр-румм, рр-румм, – заводил себя папа.

– Пуск! – восклицала дочь, и сильные папины руки возносили её к потолку, как в ракете.

При переходе от движения вверх, к движению вниз, девочка на мгновение ощущала щекотное состояние невесомости и радостно вскрикивала.

Так повторялось несколько раз.

И так повторялось каждый день, когда папа возвращался с работы:

– Кто космонавт?

– Я!..

«Господи! Как давно это было. И в какой-то совсем другой жизни, ещё не согнутой временем, не сгорбленной тяжестью прожитых лет, где всего досталось с лихвой. И рождений и смертей. И свадеб и похорон», – он дремал уставший за день на сколоченном из досок лежаке, не шевелясь, боясь спугнуть, рассеять пробуждающим движением дорогое видение, где дочери было надёжно в его сильных красивых руках.

И руки, и спина, и ноги, и мозги – не те…

Раве что сердце осталось тем же, чутким и отзывчивым на свою и чужую боль…

«Душа и кровь не раздвоимы…» – вспомнилась строчка известного стихотворения. В последнее время и учёные подтверждают: душа человека обитает – в его крови. И почему-то, услышав это, он сразу же согласился с их недавним, по сравнению с откровением, данным поэту, открытием. Недаром же из века в век говорили и говорят: кровь предков, зов крови, родная кровь, голос крови…

Иногда слышишь: чужих детей не бывает! Да, всех детей жаль, особенно в неспокойное время, но свои-то милее. Об этом никто пафосно не скажет, но это так. И, пока человек жив, голос пульсирующей крови об этом напоминает, скучаешь ведь по своим детям и внукам. В чужих не увидишь сходства, а в своих его замечать приятно. Но, глядя на чужих, вспоминаешь и о своих, которые от тебя далеко. Всё взаимосвязано, поэтому, наверное, и говорят, что чужих детей не бывает.

А ещё у крови есть память. Вот она-то сейчас в нём и говорила. Так бы слушал её и слушал; так бы и просмотрел, как кинофильм, жизнь свою заново, с её обретениями и потерями, умываясь то слезами дарованной судьбой радости, то ею же, судьбой, вписанных в книгу жизни неизбежных утрат.

А кровь всё вспоминала и вспоминала…

Самое сокровенное, далёкое и дорогое.

Он вспомнил, как ревниво ждал, какое первое слово скажет дочь: «папа» или «мама». Она уже научилась ходить, заливисто смеялась. Она уже многое умела. По просьбе мамы тянула папу на кухню, когда надо было обедать. Приносила ему книжку, когда надо было читать сказку. Она ощущала силу его любви, его отцовского счастья. И однажды он услышал: «Папа!». И «мама» он услышал от дочери в тот же день. В общем, и ревновать, и гордиться ни у него, ни у мамы поводов не оказалось. В дочери уравновесилась любовь обоих родителей.

Из полусонного состояния он перешёл в сон. А когда проснулся, было почти девять утра. Часы на стене, напротив глаз, чуть слышно, но неумолимо отмеряли, посекундно, время его жизни. Раньше часы делали с пружинным механизмом; теперь их оживляют батарейки, которых хватает на месяц, на два, а то и на год. Разные привозят батарейки. Много теперь стало разного, гораздо больше, чем раньше.

Вспомнилась услышанная на улице фраза: «Прилипалы в каждом городе разные!». Эту неизвестно как усвоенную истину один младшеклассник азартно сообщал другому.

Прилипалы – различные фигурки, предлагаемые бесплатно с товарами, купленными за определённую сумму и выше.

Эх! Знали бы эти юные собиратели прилипал, насколько глубоко они копнули тогда в памяти проходящего мимо пожилого человека. Как оживилась его кровь порцией впрыснутого памятью адреналина.

Голос крови – загадка. Он часто приходит во снах. Одни и те же символы подсказывают людям – что произошло или вскоре может произойти. Люди слышат на расстоянии крик крови попавшего в беду дорогого им человека.

Отец и мать приходят во снах с утешением и советом.

Астрологи по дате рождения предсказывают судьбу, вольно или невольно связывая с датой ритм крови вошедшего в ритм Вселенной нового человека. Наука это или лженаука, а может сверхнаука, – как знать.

Голос крови посылает на подвиг, кровью смывают позор…

Да, душа обитает в ней.

И мелкая, и подлая может быть душонка, и мстительная, и эгоистичная…

И большой души может быть человек.

И даже всемирной, но таким был всего лишь один. И божественную частицу Его, живущую в крови каждого человека, называют совестью.

Лежак был сколочен, как говорится, на совесть. Не скрипел, как скрипит пружинная кровать или панцирная сетка. Надувные, водяные матрасы тоже вот не скрипят. А всё равно, для распрямления спины нет ничего лучше простых досок с положенным поверх ватным или поролоновым матрасом. Да и много ли надо человеку для комфорта не тела, а души. Ведь именно о ней и задумываешься  на склоне лет.

Мирное небо над головой, сад-огород, чистый воздух, колодец с чистой водой, тёплое жильё. Всё – в своих руках, пока жив да здоров.

Годы приносят и уносят. Приносят с течением жизни много лишнего, а уносят, и чем дальше, тем больше, необходимое, что должно быть рядом и в радости и в горе. Уносят любовь, а порой, оставляя любовь, уносят любимого человека. И куда тогда одинокой душе податься. А куда б ни подалась, – везде сирота. Лежак теперь – молчаливый ночной собеседник, распрямитель нажитых по жизни горбов, которому, хочешь-не хочешь, а скажешь спасибо, что он есть, что рядом и сколочен своими руками, по размеру.

Гроб вот тоже – по размеру, но его, как правило, не сами сколачивают и выбирают. Об этом даже загадка есть: «Мастер сделал вещь. Кто купил – тому не надо, а кому надо – тот молчит».

Богатым  людям – богатый гроб; а всем остальным – по любви и уважению к усопшему. По любви и уважению будет и уход за могилой.

Любовь тоже живёт в крови; и душе ли этого не знать. Уж ей-то это доподлинно известно. Она знает и то, что влюблённые часов не наблюдают. Обретённое счастье дарит им ощущение вечности, хотя по её меркам оно лишь искра, вспыхнуло и погасло, даже если проживёт с влюблёнными целую жизнь…

А тут вот перед глазами секундная стрелка толчками, как пульс, отмеряет неумолимое время: тик-так, тик-так…

Так-то оно так. А хотелось бы помедленнее, и чтобы любовь не оскудевала. Чтоб светилась душа любовью, и невидимый глазом свет её присутствовал в мире, как присутствует в мире свет звёзд, невидимый днём, но видимый ночью.

Даже тогда, когда звезда давно погасла…

«Живу тут, как в келье», – такое сравнение приходило на ум не раз.

И как будто бы кто-то в нём откликался на его мысль, произносил эту же фразу.  Может, душа? Когда человек остаётся один, у души появляется келья. А для него самого – чем не келья опустевший родительский дом, где никогда не было ничего лишнего? И не будет…

Монаху в келье – беседовать с Богом. А одинокому человеку? С самим собой. Сказано ведь: от себя никуда не деться.

Роятся воспоминания, варится из них думное варево. Без всяких ухищрений – простое, как овощной или грибной суп, как пустые, то есть без мяса, щи. И без огня и без дыма варится, а главное – безо лжи. Про свою ложь каждый знает. Пустое это занятие – самообман. Как верёвочка ни вьётся, а кончик найдётся.

«И хорошее, и плохое накопилось за долгую жизнь», – так думал он, ощущая, как рой воспоминаний густеет день ото дня.

Символичней, загадочней становились сны, и тем труднее стало от них отстраняться. Они маяли в течение дня, ночью уводили за собой в подсознание. А там… чем дальше в лес, тем больше дров. И нарублено, и наломано. И порванные связи свисают с ветвей какими-то пуповинами. Одни сам отсоединил, от других оторвали.

И он в келье – наедине со своей совестью.

Говорят, она мучит.

Мучит, когда рядом те, перед кем совестно. А когда ты один, она очищает – она вызывает слёзы, и от них становится легче. И никто кроме неё грехов не отпустит, и начинаешь сознавать, что совесть – от Бога. И не нужен ей между собой и Богом никто третий.

Душе радостно жить с чистой совестью, как телу дышать свежим воздухом, пить чистую воду. И в келье душа это знает.

Кто-то назвал свою совесть злым призраком, мешающим поступать своевольно. Нет, совесть – не призрак и нет в ней зла. В ней – добро и забота о заплутавшем в чащобе грехов и сомнений дите человеческом. Все это чувствуют, но не все материнским велениям совести следуют. Не в келье живут, а среди искушений. Что в их окружении какая-то совесть?!

Деньги, власть, политика…

Если не будешь заниматься политикой, политика займётся тобой. Без денег везде худенек. Чья власть, того и сила…

Да перестаньте! Какая тут в келье политика, деньги и власть?! Здесь совесть хозяйка.

С нею вместе – слова покаяния. Сколько их родилось в разных кельях, превращаясь в молитвы.

И приходило просветление.

А муки ада – это, похоже, и есть жгучие, обжигающие душу муки совести на том свете. Не дождавшейся от своего подопечного раскаяния в заматеревших грехах, не очищенной покаянной молитвой.

Сколько придётся страдать в адском пламени душе её бывшего хозяина? Одному Богу ведомо…

– Я даю тепло, я тебя обогреваю, – однажды услышал он голос сгорающего в печи полена.

– Спасибо, что согрело меня, дало приготовить пищу.

– По-твоему, только для этого я и росло, когда было деревом?

– Разве не так?

– А моя радость роста, набирания силы, единения с лесом? Подумай, как я было счастливо простым своим счастьем. Пока не спилили…

Мне хватало земли, воды и неба, а человеку для счастья много чего подавай – не полено всё-таки, звучит гордо. Но, в конце-то концов, мы оба станем землёй.

– Но у меня есть разум, душа!..

– А ты посмотри на цветы. И если скажешь, что у них нет души, что они не от Бога, то ты и есть бесчувственное полено. У них нет слов, но у них есть красота. Она, как улыбка, которая заменяет слова.

И как было не записать этот вразумляющий диалог. И почему не поговорить теперь со всем, что тебя окружает. Кому-нибудь когда-нибудь пригодится. Не взрослым, так детям.

И он стал записывать вразумляющие диалоги…

Неожиданно позвонила дочь. Хотя как неожиданно, он всегда ждал её звонка.

– Папа, мы приедем к тебе.

– Кто это мы?

– Я и внуки.

– Все?

– Все.

– Вот и ладно. Когда прибудете? – голос его зазвучал радостно от предстоящей встречи.

– Завтра.

– Завтра автобуса не будет и послезавтра тоже, придёт в субботу, а сегодня среда.

– А мы на своей.

– Кто за рулём?

– Кто-кто, я.

– Жду…   

Было время, когда автобусы в деревню ходили ежедневно, а не раз в неделю…

Всплыла осевшая в памяти фраза: «Наша автомобильная жизнь»,из передачи «Пути-дороги». И серой дорожной лентой стал разматываться ответ на вопрос: так наша она жизнь или автомобильная?

«Что в мозгах у ведущего передачи, когда произносит он свою коронную фразу: «Наша автомобильная жизнь»? Главное, – чтобы красиво звучало или чтобы осело в нас раз и навсегда?

Автомобильная «жизнь», по определению, – срок эксплуатации автомобиля. Не путал бы божий дар с яичницей.

Да кто теперь задумывается о жизни как божьем даре!?

Или уже без автомобиля не жизнь?

Катится человечество на колёсах, и не ведает: что у него, образно говоря, под колёсами.

Вот и дочь за рулём. Старшему внуку скоро восемнадцать. И ему «тачка» понадобится. Ох, отцы и дети… Ах, деды и внуки…».

И почему-то сами собой в продолжение возникших мыслей вспомнились строки малоизвестного стихотворения:

…Уходи! Детям жить,
Не мешай укрепляться иному!
Твёрже посох сожми,
В небылое дорога строга!

Оглянись ещё раз
На изломы родимого дома
И запомни не книги свои,
А свои на закате стога!

И память напомнила, какие стога метал отец. Как церковные купола! «Давай, научу», – предлагал. Но…

Метал всегда отец, а он подавал ему сено. Погода не оставляла времени на учёбу, не макет ставили, а стог.

Вездесущие тучи не стали бы ждать.

Совсем, как в жизни. Начинается взрослая жизнь, и времени на учёбу уже не выкроишь. Время учиться прошло, пришло время долги отдавать. И надо успеть…

Говорят: талант от Бога. Не поспоришь. Но время на его отработку – тоже не вечное. Богоданное. А строки останутся только те, что через талант вечностью надиктованы: народу о народе, понятным народу языком.  Так у гениев получается, даже когда пишут о себе. Потому что – от Бога.

Был ли талантлив отец? У него был особый талант – жить по совести, а значит – по законам добра. На всём, что он сделал в доме и для людей, лежит печать доброго, экономного отношения и к материалу, и к изготовленной из него вещи. Они долговечны. И стулья, и столы, и оконные рамы – не рассохлись, не развалились, продолжат служить внукам, правнукам. А может, и дальше продолжат служить, если кто-то из дальних потомков не свезёт их на свалку или гнить на край заросшего чернолесьем поля.

Поздно, порой, приходит осознание, что не было рядом человека чище и честнее, бескорыстнее. Человека, с любовью перенявшего по наследству все умения и навыки жизни на земле, деревенской жизни.

А сын вот не перенял. Да разве он один? Целое поколение ушло из деревень в города. И усталое, повыбитое не войной, а мечтой о лучшей жизни, возвращается в родные места, потому что одной с ними крови.

Наверное, он тоже устал…

«Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой» – хорошая строчка.

Почти каждое утро по радио про ортопедическую подушку вещают.

От подушки сон, конечно, зависит, но ведь не только от неё. «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну. Ты – вечности заложник у времени в плену» – тоже верно сказано.

Телефона, по которому  нужно звонить для заказа чудо-подушки, он не записывал и не запоминал.

Запоминать-то уже ничего и не хочется, хочется только вспоминать, да разобраться с тем, что в памяти задержалось. И чем не ортопедическая подушка – простой мягкий валик, положенный не под голову, а под шею. Так спать стало легче, и засыпать тоже. Сам себе ортопед на старости лет. Но он никому ничего не навязывает.

«И про нашу автомобильную жизнь, и про подушку – по сути, реклама. А цель рекламы что-нибудь «втюхать», чем дороже, тем лучше. Мошенники, кстати, делают то же самое. Теперь вот везде про искусственный интеллект «дребезжат», – мысли его цеплялись одна за другую. – Да нет никакого искусственного интеллекта и быть не может. А сколько народа этим термином запутали и напугали.

Интеллект – это ум, рассудок, разум; мыслительная способность человека. Совсем дико будет звучать: «Наша жизнь с искусственным интеллектом».

Сначала автомобиль переформатировал сознание гомо сапиенса, потом за него взялся интернет, теперь очередь за искусственным интеллектом.

И что потом? Дальше-то с чем будем жить?

С искусственной совестью? А вот искусственной совести быть не может, потому что она от Бога. Она либо есть, либо её нет.

И стыд, и совесть, и жизненный опыт, и принятие «непопулярных решений» не заложишь в программу бесстрастного инструмента. И вовремя остановиться перед нажатием «красной кнопки» он тоже не сможет…

В шахматы с ним играть бесполезно, обыграет; а вот в краску стыда  впасть не сможет, нет у него такой функции, с ней он становится бесполезен.

Без него обходились, как обходились и без личного автомобиля, а теперь получается – никак. И назад никто возвращаться не хочет. Общественный транспорт менее удобен, зато надёжен и с ним – без лишних забот. И люди старались помочь друг другу, а теперь час стоишь на обочине, а мимо летят одна за другой иномарки, и только какой-нибудь «чайник» остановится, и водитель спросит: куда? А если по пути, то и денег не возьмёт.

Вот в деньгах-то всё и дело. Если что и называть искусственным интеллектом, то это деньги. Они давно правят миром, подмяли под себя и естественный интеллект. Им подчинены все так называемые креативные индустрии. Из всего делать деньги – стало главным креативом.

Вот и задумаешься: на что тратим жизнь?

На купи-продай.

И даже культуру – этот светоч души приносят в жертву креативу.

Всё в игры играем, и летит человечество, как мотылёк на огонь, который само же и разожгло. Не туда летим и не о том заботимся. Какой толк от высоколобого интеллектуала, если нет у него ни стыда, ни совести, лишь жажда наживы любой ценой? Именно таким искусственный интеллект ко двору и придётся.

И чего тогда ждать? Чего будет больше – пользы или вреда?

Искусственный интеллект не добавляет гармонии. Ему не свойственно ощущение Правды и Справедливости, Красоты и Добра,  которые нельзя запрограммировать. Нравственный интеллект может быть только у человека. Впрочем, он может исчезнуть, если станем молиться на интеллект искусственный: сначала на роботов, а потом и на людей, ставших как роботы. Пока не задохнётся энергия человечества в ласково удушающих лапах комфорта машинной цивилизации.

Высоким комплиментом для человеческой сущности было понятие «истинный интеллигент», им называли человека совестливого, служащего своим интеллектом добру, на пользу людям, стойкого в искушениях. Все его интеллектуальные достижения шли в общую копилку. По духу своему это был аскет, по сути святой, о нём после смерти так и говорили: святой был человек.

Истинный интеллигент (ИИ) и искусственный интеллект (ИИ) – одна и та же аббревиатура, а суть взаимоисключающая. Искусственный – значит неестественный, неистинный, не от души, по сути – заменитель.

Разве можно чем-то заменить душу? Нельзя, и это аксиома. Разве можно чем-то заменить Волгу? Загубить можно, а заменить нельзя.

Из самого лучшего бассейна Волга не вытечет, она появляется естественным путём, с малого ручейка, вбирая в себя воду притоков, которые сами имеют исток. Так и сила народная питается своими ключами-ручейками, своими притоками.

Так армия, сражаясь с врагом, пополняется свежими силами из разных мест нашей великой Родины. Так её тыл работает для победы. И тогда победа для фронта и тыла общая, как полноводная река, впитавшая в себя силу своих малых рек.

Искусственный интеллект своими техническими возможностями потакает усиленной эксплуатации планетных богатств, улавливая естественный интеллект в корыстные сети и ослабляя нравственную энергию человека.

Да, искусственной совести не бывает и быть не может, потому что она от Бога. А потому, жить надо в послушании совести, а значит в послушании добру».

«Интеллект интеллектом, а трубу не мешало бы прочистить, коль скоро здесь зимовать собрался. Давно в неё никто не заглядывал. Зимой на крышу не полезешь, да и подготовиться надо к приезду гостей, хотя бы печкой внукам похвастаться: как в ней весело при хорошей-то тяге еловые поленья потрескивают. Может, хоть на часок, пока печка топится, от смартфонов оторвутся. Весь процесс им объясню и наглядно продемонстрирую, – так размышлял он на самую насущную тему, приколачивая к двухметровому шесту густую можжевеловую верхушку. – А ещё расскажу, какие у нас тут бывают чудеса».

Вчера утром на краю ещё не заросшего кустарником поля его остановили мелкие капельки росы, густо осыпавшие метёлки белоуса.

В лучах утреннего солнца они сверкали, как бриллианты. Впервые он видел их так много. Это были не застывшие в лежащих на земле листьях манжетки крупные зеркальные капли, а именно бриллианты.

Россыпь мелких бриллиантов.

Ему предстояло пройти сквозь них, но он не смог сделать ни шага, боясь осыпать утреннюю сказку…

А ещё в конце лета он впервые увидел полную радугу. Она стояла на краю поля, не заслонённая ничем, и, не заслоняя собой ничего. Ближе к  земле радуга была бледнее, а чем выше – тем плотнее и ярче.

Прозрачная, почти бесплотная в основаниях взвесь держала на себе сияющую семицветную громаду – триумфальную арку природы.

Вот когда он насмотрелся на красоту.

И сияющая полная радуга, и бриллианты росы запечатлелись в душе навсегда.

Для того, наверное, и возникли они на метёлках белоуса и в обезлюдевшем поле, чтобы кому-то рассказать о них здесь и вспоминать о земной красоте там…

Крыша была крыта шифером по оставленной на ней ещё не старой дранке. Но время дранки прошло, пришло время шифера, а теперь вот и профильного железа.

«От другого достатка всё. Жить стали денежнее, кто дожил до такого времени. Отец и мать не дожили.

Всему приходит срок, но разве всё в жизни учтёшь.

Старьё, в том числе и дранку, и шифер с крыш, свозят в ближайший лес. Чего только не встретишь в наше денежное время на лесных опушках, на кромках когда-то отвоёванных у леса полей…

За грибы обидно, – в который раз возбудилось в нём возмущение заядлого грибника. – Как будто вытесняют их с когда-то  облюбованного и с годами застолблённого места, где радостно и, главное, свободно подставляли они солнцу свои разноцветные шляпки.

Сво-бо-да!

Великое ощущение. Ты свободен, когда идёшь полем,  заходишь в лес, а ноги сами находят и дорогу и тропку.

Свобода ведь тоже в послушании совести, а значит добру. Добро за тебя думает. А зло всегда ставит перед выбором. Такая свобода обманчива. Оступился, и пошло, покатилось. Не по той дорожке…

А что в небе?

Там облака: в спокойную погоду – кучевые, причудливой формы; перистые – когда их покой нарушает ветер. Небо бывает хмурым, а на душе, всё равно, – ясно. Облака свободны, им ничто и никто не мешает идти. И не кричат, как в городе, тормознув, когда переходишь дорогу: «Ты что, бессмертный что ли?!».

А кто его знает?..

И что такое бессмертие?

Бесстрашие – это когда нет страха. Но он всё-таки есть. Бесстыжие – это когда нет стыда (надо же, новое слово изобрёл), но стыд всё-таки есть. И совесть в отсутствие совести всё-таки есть. И всем это понятно.

А вот с бессмертием так просто не получается.

Смерть есть, её проявление видели все. Есть на лице проявление страха, стыда, совести. А кто видел бессмертие? Разве что на посмертной маске оно может оставить свою печать.

Кем-то когда-то сказано: «Дыхание вечности». Значит, на кого-то она дохнула, кто-то ощутил её дыхание ещё при жизни. Вечность дышит, значит, она живёт. В сущности, она дышит на всех. И что-то ей в нас откликается, как оконное стекло откликается морозными узорами дыханию холода. И когда-то она нас позовёт. И мы станем её частью через смерть. Мы станем частью вечности, значит, станем бессмертны. А то, что откликалось вечности, что уходит из нас в неё, – наша душа. Смертно тело, душа бессмертна. Когда она уходит из тела, становится свободной.

Значит, главное условие бессмертия – свобода. В ней дыхание вечности. Когда душа глазами тела смотрит в небо, она чует свободу бессмертия.

А хорошо, когда небо чистое, без лишних в нём предметов. Облаков и птиц это не касается, касается всего остального.

А ещё свобода – в послушании природе, когда на смену естественному не приходит искусственное»…

Он принёс лестницу, хранившуюся под низким свесом крыши бывшего хлева, а потому не сгнившую и не такую тяжёлую, как если бы сделал её из свежих жердин. Осторожно, чтобы не соскользнула в окно, он установил её напротив трубы и, захватив правой рукой шест с приколоченной пахучей макушкой можжевельника, поднялся с ним до крыши.

А дальше была цепь, закреплённая одним концом за конёк. Держась за другой конец, можно было постепенно подняться к трубе. Северные крыши покатые, чтобы тающий по весне снег на них не задерживался. Шест с можжевеловой верхушкой с них не соскальзывает, а вот человек не скатится, разве что распластавшись в виде креста. А потому подниматься следует, стараясь не поскользнуться, даже держась за цепь.

Крыша была сухая, резиновые сапоги не скользили, и он без особых усилий и риска добрался до конька и перекинул через него правую ногу. Стоять на скатах в виде циркуля неудобно, ноги всё время в напряжении, но он, тем не менее, достаточно хорошо «пропахал», так называли этот процесс в его деревне, трубу.

Сажи, судя по можжевельнику, в трубе накопилось не много, но, похоже, в ней было чьё-то покинутое гнездо; в можжевельнике запутались тонкие веточки и листочки. Впрочем, их и ветром могло занести с высоких деревьев.

С дуба, стоявшего на углу палисадника, он ещё в юности сшиб воронье гнездо, забравшись за ним почти на самую вершину. Воронье гнездо рядом с домом – плохая примета.

Он, распрямившись, глянул на ближайшие крыши. Его дом, стоявший на взгорке, возвышался над ними. Деревня на зиму опустела.

«Трубочист – не трупочист», – отчего-то сам собой родился нелепый каламбур. Хотелось кричать или петь, но зачем нарушать тишину. Завтра её и так нарушат, спугнут дорогие голоса. Защебечут, как птицы, и на душе будет так же радостно, как от птичьего перезвона.

Он выпустил из рук свой трубочистный инструмент макушкой вниз, слегка подтолкнув, чтобы слетел с крыши. Посмотрев на трубу, решил, что надо будет ещё раз залезть, укрепить швы между кирпичами…

И в тот завершающий момент, когда он перенёс уставшую правую ногу из положения циркулем через конёк и, ещё опираясь на трубу, хотел взяться за цепь, услышал, как под левой ногой хрустнул шифер.

Теряя равновесие, он инстинктивно взмахнул руками, как большая птица неоперёнными крыльями, и покатился, и… полетел. Но не вверх, а вниз, как выпавший из гнезда неоперившийся птенец.

Жаль, руки людские – не крылья. А  могли ими быть.

Он рухнул на бетонную дорожку плашмя, левым боком. На сердце. Там ещё был осколок кирпича, который хотел отчекнуть, когда ставил лестницу. Но не отчекнул. Судьбу не отчекнёшь.

Грудная клетка хрустнула. И он долго, на грани потери сознания, как выброшенная на берег рыба, сквозь боль хватал губами целебный воздух. Старый отцовский берет слетел с головы, пока он кувыркался по крыше. Приложившийся о дорожку висок и ухо на месте ободранной кожи густо сочились кровью.

Шест, спружинив испачканной сажей верхушкой, лежал за бетонной дорожкой.

Была ли потеря сознания? Если и была, – ненадолго. По счастью, дверь в дом оказалась открытой. Метрах в трёх, как в тумане, маячили ступеньки крыльца; пять надёжных, покрашенных охрой ступенек, по которым люди заходят в дом. Не в небеса. Туда другие лестницы.

Он не понял, как оказался на лежаке. Перед глазами то и дело вставала на дыбы, крутилась бетонная дорожка…

И всё же сознание отключалось…

Он видел людей всех времён и народов. И все они были одинаково молоды. И бесплотны, как во снах. И без слов понимали друг друга, как до смешения языков.

Он увидел Дедала и сына его – Икара. Перед ними лежали их крылья. Ещё до полёта. Сын с восторгом внимал наставленьям отца. А потом был полёт и паденье Икара. И загадочный смысл, заключённый в картину. В ту, где пахарь, пастух и рыбак, и корабль с моряками – все заняты делом. От Икара лишь ноги над водною гладью да перья от крыльев. И паденье как смысл ослушанья отца. Может, всё бы и было иначе, если б сын сам себе делал крылья, сознавая в процессе их силу и слабость.

Во всём готовом заложен обман, как в рекламе, который доступностью и подкупает. А потом мышеловка срабатывает. Отступил от закона отцов, и с головой попадаешь в беду.

А легенда?

Легенды для тех, кто в них верит.

И сознание снова возвращалось в свой дом, или это душа возвращалась в свою келью? Приходя из разведки, с обещанием встреч впереди.

«Может, ей хочется покаяния и отпущения грехов. Как же без покаяния? Уйти в неизвестность и не вернуться. Со всем своим грузом, которому там не место.

А сам себе, перед своей совестью и покаюсь. Уж кому, как не самому человеку, известны его грехи. И не говорите, что так нельзя. Можно, если искренне, не юля. Более строгого судьи не отыщется. Перед всем божьим светом душу свою очистить – только сам человек и может. Его это труд и молитва: прости меня Господи.

Богу всё ведомо, а потому только Он и поймёт. Не по-человечески, а по-божески, без вариантов, как говорится. А совсем без покаяния нельзя», – и грехи, стыдные поступки пошли чередой в его памяти, с самого детства.

Они высвечивались один за другим, и он не считал, сколько раз произнёс: «Прости, отец… Прости, мать… Прости, Господь…».

Пришло осознание близкого конца. Как здешними словами обозначить нездешнее? Напугать им, поманить можно, но это слова. Слова можно уложить в проповеди, а из чего рождается вера? Из интуиции. И однажды ты понимаешь, что вся наука до сих пор не познала Бога, и никогда не познает, как бы ни ухищрялись учёные умы до Него докопаться. Не дано это науке, нет у неё однозначного ответа на главный вопрос: есть ли Бог и что это такое? А душа человеческая отвечает однозначно: Бог есть…

О, если бы человек не суетился и замечал Его проявления в своей жизни, коих каждому даётся не раз и не два, да хотя бы и раз. И раза достаточно. Не в пересказах святых отцов, которые не проверить. В своей жизни, а не чужой…

Какой Он – никто не знает, потому что никто Его никогда не видел. Да это и не нужно. Не персты в рану вкладывать собираемся…

А боль не давала забыть о себе, она стала ноющей, как зубная, и усиливалась. Ему хотелось её перетерпеть. И он старался усмирить её мыслями о вечном: «Там, в небе, всё в гармонии. Все силы уравновешивают друг друга. Умирает старое, нарождается новое, и силы снова уравновешивают друг друга.

А здесь человечество потребляет больше, чем планета может восстановить. Нарушая равновесие сил земных, оно вторгается в равновесие сил космических, уходя от понимания, что месторождения руд, нефти, газа – это кровеносные сосуды Земли, которые, как чуткие радары, настроены самой природой на космос. И космос неминуемо отреагирует на их разрушение.

А в конце-то концов там нужна лишь душа каждого человека. И какой она придёт туда? С зеленью полей и лесов в себе или с другой «зеленью»?

Исчезнет человечество, и природа неминуемо сотрёт все, что он создал для денег, что нарушало её гармонию: фабрики, заводы, шахты, карьеры, воронки…

И залечит, и восстановит свои кровеносные сосуды, а с ними –  нормальную связь со Вселенной. Обретёт свой покой.

Эх, надолго ли?

По космическим меркам и расстояния, а значит и время их прохождения, имеют другую меру, несопоставимую с земными километрами и годами. Скорость там измеряется скоростью света, расстояние между небесными телами – световыми годами. Например, до спиральной галактики Водоворот в созвездии Гончих Псов расстояние двадцать пять миллионов световых лет.

Представить это невозможно».

Однажды он подсчитал: если человек проходит в день десять километров, то за год пройдёт 3650, за одиннадцать лет – 40150, а если учесть три високосных, то – 40180. За пятьдесят пять лет – пять раз «обогнёт»  Землю по экватору. И это всего лишь проходя в день по десять километров, тратя на это лишь два часа жизни.

Казалось бы, зачем куда-то спешить, планета не такая большая, коль скоро её можно не один раз обогнуть пешком. Но человечеству надо мчаться в автомобиле, когда скорость стирает из пейзажа бриллиантовые капельки росы. Да ему и нельзя смотреть по сторонам, ему надо смотреть на дорогу, на бетон и асфальт.

«Самый большой мой талант, это – малые потребности», – говорил известный американский отшельник. Сейчас, чтоб уйти от людей, не обязательно, как ему, забираться в лес и самому строить жилище.

«Какое же это блаженство – лежать на траве и смотреть в облака, или ночью на звёзды! Запастись простой человеческой пищей, пить воду из родника, пожить так в октябре где-нибудь в подаренной Богом, забытой людьми деревеньке. А лучше всего во вновь обретённом родительском доме. Где стало до космоса ближе, чем до ближайших благ цивилизации; где давно ожидало тебя одиночество и где мысли приходят в порядок», – он вспомнил непроизвольный возглас столичного друга, которого затащил однажды в родные места: «Я хотел бы здесь умереть!».

Они шли тогда по зимней реке, дойдя до её середины. Берега были скрыты морозным туманом, и они шли, окружённые казавшимся бесконечным – белым безмолвием, пока не приблизились к склонившейся с подмытого берега и вмёрзшей в реку берёзе. Согбенной, как застывший земной поклон.

Кому и чему?

Американский отшельник искал себя.

Что же искал теперь он, старый, русский по крови человек, в опустевшей деревне? Той жизни, которой жили здесь близкие люди? Но их уже нет, и дети их отсюда ушли. Они ещё живы, но стали другими.

Захотелось побыть тем человеком.

Но изменилась родина, да так, что хоть криком кричи. И никто не услышит. Кроме неба, где каждый крик хоть и гаснет, но остаётся.

Кричать было нестерпимо больно, он и не кричал, оставалось только ждать. Дождаться. Не напугать в последний момент самого маленького внука, найти слова не тяжёлые, а лёгкие, как пушинка, и светлые, как вода в роднике.

Что стоят все наши обиды, размолвки, претензии, опасения?! Не надо ими рвать связь. Ту, что сделала нас родными при рождении. Родными по крови, где обитает человеческая душа.

Рвём эту главную связь, и тем потакаем злу. А оно не способно прощать, всё видит, берёт на заметку, за всё цепляется, насылает болезнь, несчастный случай.

И к кому тогда обратиться? По простому человеческому закону – к тому, кто рядом; а если один, то –  к родным по крови. Ну а если… Тогда  уж – к людям в белых халатах; к друзьям, коль остались…

И как будто кто-то начал нашёптывать бессвязные, но связанные между собою слова, воскрешая события и впечатления, тасуя их в его памяти, как колоду карт, и вытаскивая одну за другой:

«Уже никогда не упасть на Землю ни с крыши, ни с неба. Улетевшие туда не возвращаются обратно. И там иная жизнь.

А здесь тело станет землёй. И ведь счастье – стать родной землёй. Землёй для цветов. На цветы прилетают бабочки. В древности ими изображали души. И ничего красивей их нет. Разве только цветы, на которые они прилетают с синего небосвода.

Снятся людям иногда голубые города, но не Содом и Гоморра. Жизнь никого не делает негодяем. Негодяем человек делает себя сам. И всем про грехи интересно. Приучили людей  ко греховному.

Ветер, если встречный, путь замедляет, а ветер попутный – наоборот. Вот она – наша жизнь. С попутным ветром – быстрее. Подхватит и понесёт, а назад не вернуться. Невозможно вернуться, потому что ветер этот – ветер твоих перемен. Юность – пора золотая, юности больше не быть; повторилась в мире неизбежность…

Повторяется в детях и внуках. И они общей судьбы не уйдут…

А встречному ветру перемен надо не дать себя повалить, тогда и жизнь будет дольше…

А человек всё идёт и идёт, не оглядываясь, временами зачем-то останавливается, будто что-то ищет. И словно спохватываясь, шлёпает ладонью по лбу и снова продолжал движение. К старому возврата больше нет; а говорят, новое – это хорошо забытое старое. Значит, независимо от себя возвращаются…

 Можно ведь и не вписываться в подлое время. Опередить или отстать от него, какая разница…».

– Мама, а у деда большой дом?

– Горница… Спальня… Кухня, в ней слева большой стол с лавками вдоль двух стен. Сарай… В него, наверху, до крыши, на зиму клали сено; внизу жила корова, когда были живы мои дед и бабушка. Наверное, сохранился хлев, где у них был поросёнок. Баня, в ней моются, парятся с веничком.

– И мы будем?

– Попросим деда, чтоб истопил и попаримся.

– А речка у деда есть?

– Есть. Только она не у деда, а просто  есть. Она общая, народная, хотя народа в деревне и не осталось. Речка с большим заливом, но купаться в ней уже нельзя, холодно.

– А грибы в лесу есть?

– А вот это мы у деда и узнаем.

– Если есть, пусть он нас за грибами сводит.

– О, это он любит, сам вам предложит, если они ещё растут.

– И почему мы раньше в деревню не ездили?!

– Дедушка жил в другом месте. Работал. Теперь он пенсионер и решил жить в деревне.

– Насовсем?

– Это вы у него сами и спросите…

– А телевизор у него есть?

– Сказал, что взял радиоприёмник?

– А интернет?

– Навряд ли.

– Прикольно…

Так приближалась к отцу дочь с его внуками, отвечая на их вопросы, вспоминая свои нечастые посещения записанной в неперспективные   деревни, от которой, по сути, осталось одно покосившееся название, да родной человек, по зову души поселившийся в старом родительском доме.

А он уже подводил итоги, стараясь понять, зачем и за что. На эти вопросы можно и не найти подходящего ответа, потому что не о том спрашиваешь. Наверное, главнее понять – почему? Тогда на всё, что спросишь, ответы посыплются сами собой.

Нет людей без греха.

А в чём он наш главный грех? О чём разболится душа на том свете? А о том, что ушли от отцов, матерей, оставили дом свой, как хлам. Взгляни на дом свой, что с ним стало. Что от него осталось…

Он чувствовал их приближение, а ещё чувствовал приближение неведомого, что избавит от ноющей боли. Ожидание складывалось в образы и слова. Они кружились в отупляемом болью сознании старыми чёрно-белыми фотографиями и новыми – цветными; снова становились  строчками всплывающих в памяти стихотворений, чьих-то усвоенных мыслей,  звуками давно исчезнувших из эфирного времени и пространства песен; картинами старых мастеров из далёких музеев: «… в небесах торжественно и чудно; …Земля в иллюминаторе; …будет грусть неизменной; …спи, моя радость, усни; …семья – остаток рая на Земле; …в колыбели невозможно оставаться всю жизнь; …день развернулся как белая скатерть; …сколько дней потеряно; …о, Икар! Ты забыл наставленья отца, ты опасно приблизился к солнцу. Притяженье земли посильней твоего ослушанья. Пахарь твёрдо стоит на земле. И пастух, и рыбак, моряки с корабля не заметили с неба паденья. Только перья над водною гладью кружатся, да ноги морскою водой не сокрыты. Эту гибель твою созерцает одна куропатка. У неё крылья птицы, свои, настоящие крылья; …главное у землян богатство – ни машины, ни яхты, ни дворцы, а земля. И с маленькой и с большой буквы. Божьим промыслом данная во владение. Не забывайте, чей это дар, кем она вспоена и вскормлена. Защищайте её и станьте ею. Это великое счастье стать землёй, где лежат и отец твой и мать, упокоились поколения предков. Она, родная, всех соединит, коль жива о ней память. И не Земля должна поклониться человеку, хоть он и звучит гордо, а человек – земле. Храни её Господь, и всё вернётся на круги своя»…

Это был долгий бред. Последнее прощание, переживание заново,  в символах, зарубцевавшихся на сердце событий.

Он не слышал, как подъехала машина, но услышал, как скрипнула калитка и возникли и сразу смолкли детские голоса. Наверное, увидели шест с можжевеловой макушкой, испачканной сажей.

А дочь, заподозрив неладное, когда отец не встретил гостей, увидела на бетонной дорожке капли запёкшейся крови. И на ступеньках крыльца была кровь. Дети, замолкнув, кучкой встали у лестницы на крышу.

– Постойте здесь.

– Мама, а здесь кровь.

– Не наступите.

Дочь передёрнуло запоздалой дрожью, и она вошла в дом. Двери на кухне и в горнице были открыты. Отец их ждал, но ждал из последних сил. Он лежал в горнице, рядом с печью, на своём лежаке, как колода, пугающе неподвижный с лицом, обращённым на вход.

– Папа, что произошло?

Вопрос дочери рассеял туман, который всё сильнее обволакивал исчезающее сознание. Отец не хотел вот так сразу испугать дочь своим ответом, хотя понимал, что ничего уже не исправить. И боль как бы спряталась, отпустила, когда они посмотрели друг другу в глаза.

Он ведь заранее, много дней готовился начать издалека, пояснить свой уход, смысл возвращения к тому, что не отпускало в течение жизни. Но времени, как на сенокосе в приближении туч, не осталось.

Шестым чувством он понял: последняя минута врежется в память и потом многое скажет родным людям, без слов. Они и так всё поймут. И он сказал только:

– Позови внуков.

И он их увидел. Дочь и троих наследников своей неугомонной, единственной на Земле, даже снег делающей горячим, русской крови.

– Кто космонавт? – прошелестел он холодеющими губами. И оживившая  их улыбка  на мгновение, в последний раз, омолодила родное всем им и сразу  ставшее неподвижным, отрешённым от мира лицо. Дочь ещё улыбалась в ответ на улыбку отца, готовая её поддержать, когда  хлынули из глаз горькие слёзы.

Старший внук молчал, молчала и внучка, испуганно понимая, что сотворилось с их дедом. А младший настойчиво теребил маму за большой палец правой руки. И когда она с мокрым лицом наклонилась к нему, тихо спросил: «Мама, а кто космонавт?»…

Прошло сорок дней.

В кармане старой куртки отца, в которой гулял он по окрестным полям в поисках рассыпанных росой бриллиантов, дочь нашла блокнот, где на первой странице прочитывался карандашный текст:

«Космический корабль – тоже келья. Для космонавта.
Тело космонавта – келья его души.
Нет ни одного космонавта, за которого бы на Земле никто не молился».

Остальные страницы были чисты, как поля и поляны, обильно покрытые выпавшим за ночь сияющим снегом…

Май 2026 г.

Комментариев:

Вверх

Вверх