Существуют проблемы, возникающие в определенные моменты истории остро и вызывающе. В наше расколовшееся время одной из знаковых «фигур» этого порядка реанимировал себя миф, словно прорвавшись из сказочного небытия в мир жестокой прагматической реальности. Время от времени его апокрифические нюансы» вызывают острые дискуссии. Прямолинейность вопроса Андрея Тимофеева «Великие мифы Союза Писателей России: что нам с ними делать?» свидетельствует о непреходящей актуальности этого философского феномена.

Между тем столь интенсивное обращение к нему обусловило и отступление к его исходной позиции: что такое миф, во имя чего он возник, в чем его жизнестойкость и разрушительная уязвимость. Не прояснив это, в границы оного можно включить всё запредельное, грандиозно непостижимое, из которого дозволено извлекать всё, что угодно. В этом отношении обращение Сергия Карамышева (статья «Живой литературный процесс или диктатура схем?») к последнему классику русской философии А.Ф. Лосеву – его определению мифа в соотношении с литературным творчеством, воспринимается как ключевое. В то же время осмысление гениальным мыслителем более универсально: без апелляции к его научному труду «Диалектика мифа» и теории социально-исторического развития представить русскую литературу 19 века как, впрочем, и весь её последующий процесс, весьма проблематично.

Это феноменальное исследование А.Ф. Лосев начинал в 20-е годы, когда весь русский мир гениальных философов был отправлен «за ненадобностью» на «философском пароходе» в изгнание. Но молодой ученый остался в новой России: его имя тогда в научном мире только заявляло о себе. Известность принесла «Диалектика мифа», но она станет и трагедией жизни (арест, одиночная камера, приговор суда на 10 лет ГУЛАГа), потому как его «слово о мифе», спроецированное в современность с её с безудержным разгоном и внедрением догматических идей, напротив -утверждало органичное развитие вечных общечеловеческих ценностей в их непреходящей многогранности.

В новом мире насаждалось господство единственной значимой идеи, которая обожествлялась и мифологизировалась: по её законам должно жить целое общество, и разуверить человека в созданном им личностном или общественном мифе было тщетно. Он опирался на бытие, представляемое абсолютно и неопровержимо. Отсюда следовало искаженное восприятие всех мировых универсалий: науки, искусства, экономики, собственного сознания.

Обосновав миф, как «само бытие, сама реальность, энергийное самоутверждение личности», А.Ф. Лосев открыл в нем «диалектические моменты» с точки зрения «чуда», которое, не иначе как чудом, нельзя было назвать это «безраздельное бездоказательное в корне иррациональное признание одних только движущихся сил, часто губительных, разрушающих и аргументированных». Характерно, что исследователь акцентировал внимание на мифах социальных: «мифы пролетарские ничем не отличаются от мифов капиталистических гадов и шакалов». Разумеется, таких откровений новая власть простить ему не могла: до конца жизни запретила работать над современными мифами. Он вел исследования в сфере античного мира, позже переключившись на эпохи Ренессанса, Средневековья, в которых отчетливо чувствовал, как из миров Шекспира просачивается современная жестокость и льется та же безмерная кровь.

А.Ф. Лосев прожил долгую жизнь (96 лет), покинул сей бренный мир в 1988 году (до распада СССР оставалось три года ). По воспоминаниям современников , был осторожен в высказываниях и открыто «против течения» не рвался. Когда ему сообщили: «Горбачев ведет речь об общечеловеческих ценностях», в ответ улыбнулся и промолчал. Я неслучайно остановилась на этой поистине гениальной личности. Он – эпоха , её судьба и воплощение . В его «мифе» была заложена мина замедленного действия, которая оглушительными протуберанцами взорвалась в наше катастрофическое время.

Когда читаю статью Андрея Тимофеева, замечая её несомненную актуальность и невозможность охвата сколь глобального литературного процесса (от 30-х годов, Первого Съезда Союза Писателей, ведет свою речь автор), невольно возникает впечатление некоей заданной избирательности, условной обобщенности, а порою и зыбкости определений. Между тем хроникально-тематическая система анализа не лишена логики («Миф о новом человеке», «Мифология Великой Победы», «Либералы и патриоты…»…). Но в этой эпохальной панораме порою теряется органическое проявление «исследуемой категории», границы её размываются . Вновь обращаюсь к определению А.Ф.Лосева: литературных и исторических периодов не бывает без мифов. Как форма освоения мира, он нередко вторгается в творческое сознание предчувствием и предвидением тревожных и разрушительных сигналов. В русской литературе это проявляет се6я особенно отчетливо, как в самой пророческой и душевной. Сделаем некоторое отступление в её исторический контекст.

А.С. Пушкин – «наше всё» на русском «метельном» бездорожье вдруг обнаружил разыгравшихся «бесов», с дьявольским «воем и визгом» остановивших движение и шельмовавших путника: «Хоть убей, следа не видно./ Сбились мы. Что делать нам?» (стих. «Бесы»). Но время их не приняло: появилась эта лукавая нечисть и исчезла - дорога открылась («Кони снова понеслися …» ). И не «мифологию» ли пугачевского бунта, «бессмысленного и беспощадного», прозревал великий поэт в грядущей России, когда на вопрос : «как ты посмел называться царем?» поверженный мятежник иносказательно ответил: «Я только вороненок, а ворон еще летает… России нужно было пострадать за мое окаянство». Ф. Достоевский, по которому «можно изучать всю Россию» (Н. Бердяев), воспринял эту бесовщину, как страшную разрушительную силу неминуемую для России, и ввел стихи поэта в качестве эпиграфа в свой запрещенный надолго роман «Бесы». Его откровение станет пророческим: в революцию пойдут не только «бесы», но и «идеалисты»: аристократ в ней обаятелен.

Весь «серебряный век» русской литературы пронизан мифами предчувствия и прозрения. Образы «Красного шута», Некто в Сером, омерзительной Недотыкомки, чудовищного Единорога… - всё это врывается в мир российской действительности ошеломляюще и зловеще. Воплощение Петербурга, как модели русского государства, становится некоей мистической силой неуправляемой и разрушительной. Так открывается роман А.Белого «Петербург» (1912 г.) – картиной Невского проспекта с его «циркуляцией людских многоножек», «черной шапкой», людей, похожих на теней, так что Петербург и «не столица, - нет его: это только кажется, что он существует». Характерно, что таким же прологом начинается и первая книга «Сестры» романа-эпопеи А.Н.Толстого «Хождение по мукам», написанная в эмиграции (падающая комета сквозь разорванные предутренние облака, как предвестник беды, призрак обнаженного дьячка, вещающий «Петербургу быть пусту»..; и реальность похожа на мираж: звуки скрипки в вихрях снеговой купели, цыгане на рассвете..; мораль пала, «неврастения считалась признаком утонченности»…).

Революция 17 года разметала эти мистические призраки: ворвалась в мир стремительной все разрушающей силой, утверждая свои уникальные мифы – идеологемы, спровоцированные теориями западных мыслителей («пролетарии всех стран соединяйтесь», «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», «воспрянет род людской», кто был никем, тот станет всем»…). Они потребовали внедрения новых мифов (о строительстве социализма в одном стране, о сильном государстве с сильной личностью, о «новом человеке» …).

Однако с утверждением этих новоявленных категорий не всё было так однозначно. Были фанатически верующие, немало отвергающих и тех, кто выполнял идеологический заказ во имя собственного благополучия. Несомненно, большой художник А.Н. Толстой, встретившись в Париже в 1936 году на Конгрессе с художником Ю. Анненским, со всей откровенностью заметил:

«Я иногда чувствую, что на нашей родине испытал какую-то патологическую деформацию. Люди, родившиеся там в 1917 году и которым теперь 20 лет, для них это отнюдь не «деформация», а самая естественная формация – советская… Я - простой смертный, который хочет жить, жить хорошо и всё тут… Нужно писать пропагандистские пьесы, - я их напишу…».

Первую часть эпопеи «Хождение по мукам « «Сестры», созданную в эмиграции, с возвращением в Советскую Россию он перепишет, и в итоге приведет главных её героев к торжествующему финалу нового мира : они на съезде Советов в Большом театре слушают о грандиозном плане Электрификации, преобразующем страну. Такой исход не был мотивирован весьма ограниченными их заслугами в революции и воспринимается как искусственная условность.

Но была и другая литература – запрещенная, которая опровергала новое «мифическое бытие»: М.Булгаков «Собачье сердце», «Мастер и Маргарита», «Роковые яйца», А.Платонов «Чевенгур», «Котлован», роман «Мы» Е.Замятина (по ходатайству М.Горького он покинул Страну Советов: пророческое произведение было опубликовано за рубежом) и другие. Профессор Преображенский «новые мифы» назовет «разрухой в головах», а свое гениальное изобретение - рождение человека - экспериментальным методом, «интересным» лишь с позиций науки, но способным в итоге погубить человечество (в результате возвращает его в первоначальную стадию).

Когда А.Тимофеев объясняет создание мифа «нового человека», как результат замены «обычного», превращенного в «сверхчеловека» такого, как Павел Корчагин», необходимостью еще неокрепшего государства, возникает «вечный» традиционный вопрос об истине и лжи. Высказанный в поэтическом откровении А.С.Пушкиным («Тьмы низких истин нам дороже / Нас возвышающий обман»), интерпретированный в начале революционного века «пролетарским писателем» М.Горьким в обостренной полемике странника Луки и правдолюбца ночлежного дома Сатина («Ложь – религия рабов и хозяев, правда – бог свободного человека» ), в наше вероломное время, когда очевидно «истина» не на стороне Христа, а Пилата, он особенно актуализировал себя, нередко приобретая иронический подтекст. (Весьма любопытно в этом отношении «обновленное» откровение утешителя Луки в спектакле «На дне», представленным экспериментальным театром «Центр Мейерхольда»: "Ухожу я от вас. Пойду к хохлам. Там, говорят, открыли новую веру»).

Но вот что характерно: подвиг «простого солдата» в стихотворении С. Орлова , олицетворяющий героизм победы над зловещей силой фашизма, воспринимается А.Тимофеевым, как следствие мифа «нового человека» и «нового государства», получивший свою универсальную реализацию в годы военного лихолетья. Но не забываем ли мы при этом и нашу историю России, о её великих подвигах, которые исконно были в крови русского народа. Это о нем писал Л.Н. Толстой в эпопее «Война и мир», о его сплоченности и органическом единении перед врагом, посягнувшем на русскую землю. Победили в Отечественной войне 1812 года, дошли до Парижа, повергнув лукавую Францию и взыскав с нее 700 миллионов контрибуции. И как объяснить патриотизм в войне 41 года тех, кто, подвергнутый репрессиям в 30-е годы , уходил на фронт и героически сражался за Родину: вероятно, они не были «душевными» апологетами новой системы (Маршал Рокосовский, генерал К.А.Мерецков, ученый Лев Гумилев – трагический сын А.Ахматовой и Н.Гумилева, в колымском крае вел гениальные космические исследования заключенный С.Королев и т.д…)? Казалось, обида великого И.Бунина в эмиграции могла всколыхнуть недоброе чувство к новой России, а он в дневнике записывает, что и представить не может, чтобы «немецкий сапог топтал Красную площадь»; он , первый русский лауреат Нобелевской премии, испытывал крайнюю нищету в годы войны, но и мысли не мог допустить о сотрудничестве с врагом его Родины.

Когда А.Тимофеев переходит к теме Великой Победы и СВО, называя имена «первого ряда» писателей –классиков (М. Шолохов, К. Симонов, Ю. Бондарев…), которым «чуждо обесценивание победы», «сводимой просто к крови», и только В.Астафьеву и его роману «Прокляты и убиты» отводит место недружелюбного «обесценщика», не могу не заметить: едва ли такая категоричность уместна. Большой русский художник, с очень трудной судьбой, испытавший все ужасы войны на себе, увидел и такие её стороны и в такой ситуации, которые у нас долгое время «выпадали в осадок». Его уход из жизни -это уход человека, «загнанного в угол», а прощальное письмо – жестокий урок всем нам (« Я пришел в мир добрый, - родной и любил его бесконечно. Я ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего вам сказать на прощание»).

Едва ли раскол между «либералами» и «патриотами» нужно относить к мифам. Реальность такова, что каждая из сторон заключала в себе весьма неоднозначное явление: единства как такового не было ни у тех, ни у других. Но разногласия, как правило, не выходили из границ , определенных идеологической системой. Великий А. Твардовский, который тянул на себе весь литературный процесс 50-70-х годов и сделал для отечественной словесности немало , был все-таки «государственником». Воспринимая Сталина , как зловещий миф, который потребует развенчания ни от одного поколения («…И за всеобщего отца мы оказались все в ответе./ И длится суд десятилетий ,/ И не видать еще конца»), более толерантно Ленина («И Ленин нас судить не встанет:/ Он не был богом и в живых »), он оставался сторонником идеи «социализма с человеческим лицом», а она оборачивалась к нему «химерическим мифом». Его награждали Ленинскими премиями, но поэмы не печатали, дважды снимали с поста главного редактора «Нового мира», в конце разогнали всю редколлегию журнала, а его свели в могилу. Массовый читатель знал А.Твардовского по поэме «Василий Теркин», в которой был воплощен не только миф о советском солдате, но национальный характер с его беспримерной волей, сообразительностью, талантом и оптимизмом, вызывающем ассоциации с героем одноименного романа «Василий Теркин» известного писателя дореволюционного времени П.Боборыкина.

Между тем, когда речь идет об объединении писательских сил, о целенаправленности литературного процесса, важно обратиться к современности. Свести всё это к трансформации мифа об Илье Муромце в стихотворении одного регионального поэта или названию писательских имен (впрочем, как и к поискам ответов непосредственно в сочинениях А.Пушкина: «нужен ответ, - прочел Пушкина и задумался») едва ли правомерно. То, что происходит в наше лихое время с русской литературой и как она реагирует на его катастрофические ритмы, вопрос глобальный, архисложный и требует специального анализа.

Поэтому и в нашем примере речь пойдет только «по касательной». Сегодня отечественной «изящной словесности» заявлять о себе с позиций традиционного реализма недостаточно. Невероятную сложность и противоречивость происходящего, как правило, в такие периоды брал на себя «универсальный» миф с его глобальными предчувствиями, скользящими рельефами и прерывающимися ритмами.

Если учесть при этом появление новых течений, направлений , жанровых разновидностей, невероятных постмодернистских преобразований (ремейк, мейнстрим, эмьер-нанк, эко- хоррур..), когда сам автор определяет свой метод (Ю.Мамлеев : «мой метафизический реализм: описание земного ада духовных бедствий»), возникает огромная панорама произведений с универсальными пространством и временем, сдвинутыми сюжетами и действиями, ускользающими образами и событиями, безвыходными превращениями. Чаще всего интерпретируется мифологема русской дороги с её «инфернальным безумием».

К примеру, роман В.Сорокина «Метель», в котором на бездорожье взыграли «пушкинские бесы» , но отступившие у классика, они замели путь герою-современнику. И цель намечена благородная: врач Горин едет в провинцию с вакциной спасать людей. Но странно: не на машине, а, как в дореволюционные времена, на лошадях. По дороге он встречает почти сказочных людей (карлика, красавицу…), с трудом пробирается через набирающую силу вьюгу, но к месту назначения так и не доедет (кучер и лошадь погибают). Герой решает идти пешком (всего осталось два километра),но, падая от усталости, обнаруживает, что шел по кругу и пришел к пункту, из которого вышел.

Или обратимся к роману В.Пелевина «t»: дорожный сюжет этой «книги в книге» наполнен такими превращениями и намеками, в которых никто и ничто не узнает себя. Зашифрованный в литерном знаке «Т» Л.Толстой, ничего общего не имеет с великим классиком : он играет роль каскадера, стреляет в своего «оппонента», мир воспринимает из окна вагона. Возникает из небытия некая Аксинья, знакомится с ним и в корыстных целях пишет о нем роман «Моя жизнь с Толстым». Максим Горький, В.Соловьев, Ф.Достоевский и т.д. – все они далеки от своей реальности. Роман обо всем происходящем «составляют» некий Ариэль и его подельники (наркоманы, алкоголики). Своих героев им не жалко: многие из них гибнут под равнодушным приговором авторов. (Возникает сравнение с истинным Л.Толстым, который обливался слезами над судьбой Анны Карениной) . Весь этот сюжетный коктейль создает образ нашего жестокого времени, в котором мерцают лишь отблески былого в известных именах. Путь графа Толстого в Оптину пустынь завершается полным безверием и жизненным равнодушием .

Интенсивно и оригинально «ведут себя» мифы в романе А.Варламова «Одсун: роман без границ», в котором название апеллирует к универсальности. В реалистическом произведении события разворачиваются с распадом СССР, после чего герой попадает( а попросту бежит, по его словам: «накуролесил в Киеве») в чешские Судеты, где его никто не ожидает. Волею судьбы он оказывается в доме священника: с этого момента в реальность начинает вторгаться «необыкновенное» ( включая призрак выселенного после войны из этого дома и покончившего с собой немца-судью). В романе поднимаются самые волнующие вопросы времени, включая украинский. Среди них - магистральный, который не покидает тревожные размышления героя: куда движется вектор российской истории. Его мысли работают на уровне традиционной мифологемы несущейся гоголевской тройки, которая на рубеже 60-70- х гг. так взволновала героев В.Шукшина, поставив в тупик и учителя и ученика: куда же она мчится с таким пройдохой и авантюристом, как Чичиков? В будущее? Но как же так… («Срезал»). В.Шукшин свел рассказ к юмористическому концу. Иное - у А.Варламова. Размышления его героя, стоящего перед памятником Гоголю, который словно оживает, покачивая головой, не выходят из состояния иронии, и как её снять и чем заменить – вопрос остается без ответа. Вот эти волнующе оригинальные строки:

«Гоголь, Гоголь, кто вас выдумал и кто вы нам? Друг, враг, лазутчик, русский монархист или тайный украинофил? За что не любил вас Розанов, и знали ли вы, что в вашей стране произойдет? Как вы там сказали… Пушкин – это русский человек, каким он явится через 20 лет, вот всё исполнилось – и что? Страну разворовали, ограбили, дворцов себе понастроили.– Кто? Пушкины? Мне стыдно за банальные мысли , но если я лузер, то почему в моей голове должны быть другие? А птица-тройка ваша дурацкая, а Русь святая, которую сторонятся другие народы? Сторонятся они, как же! Шарахаются от неё и гонят всюду! Вы даже вообразить не можете: ни одному русскому царю такого не снилось… И вам , Николай Васильевич, это всё как? Нравится? Мчится она неведомо куда. Ну, положим, не мчится, а все тащится, только хотелось бы, пусть приблизительно, знать направление. Может, подскажете из выбранных мест в вашей переписке?».

Известно, что литература зависит от состояния общества. В наш век «монетизации и оптимизации» мы заблудились в его лабиринтах. Многие прежние мифы погасли, низложены с пьедестала. В «нон-фикшн» романе М.Шемякина «Моя жизнь: до изгнания» образ красного командира, отца автора, весьма далек от тех несгибаемых и безупречных героев революции, которые «забронзовели» в советских произведениях: его безумные оргии, парадоксальные действия и эпатажные поступки вызывают чувство отторжения. Характерно, что знак «лихого» постоянно сопровождает героя, и далее «растворяется» по литературному пространству нашего времени: нет сакральных понятий – нет и запретов. Об этом рассказ «Лихой» Н. Железняка, опубликованный в «Новом мире» (2025 № 5 ), в котором жизнь Леньки Сорокина, взращенного неблагополучной, преступной средой и брошенного в вертеп грабежей и убийств, погубивших в итоге и его самого, воспринимается как « миф» земного ада, вызывающий невообразимый ужас .

Вероятно, стоит заметить: многое из того, что происходит в нашем современном литературном процессе, отразилось и в мировом. Пожалуй, - главное: трагическое одиночество человека, покинутого на самого себя и стоящего у края пропасти. Эта экзистенциональная категория «тяжкого бремени непонимания» и обреченности подняла роман южно-корейского писателя Нобелевского лауреата Хан-Кана «Вегетарианец» (2024 г.) на уровень мирового бестселлера.

Но что же нам делать с мифами? Прежде всего, выходить из их магического «флера», искать новые смыслы и обобщения. «Выпрямлять» жизнь. Много работать и много думать, чтобы не потеряться в лабиринтах эпохального времени. На крутых поворотах истории легких путей не бывает.

Комментариев:

Вверх