| |
Юрий МАНАКОВ
(г.Риддер, Рудный Алтай - Подмосковье)
ЖАВОРОНОК – ПТАШЕЧКА ДНЕВНАЯ
* * *
Не то это, не то, да и не в той стране,
Которую я знал и где счастливым был.
Качается разбитый корабль на волне,
Никто не скажет вам - куда он прежде плыл.
Коль в клочья паруса и мачта снесена,
И в трюм заполз змеёй коварный океан,
Понятно, что звенят иные времена
На кровлях - для меня - непостижимых стран.
Жизнь этих государств кому-то дорога.
Судьба ли им её до уровня поднять?..
А я остался там, на дальних берегах
Моей родной страны, взлелеявшей меня.
* * *
Высоко и радостно взлетая,
Крылышком пронзая небосвод,
Жаворонок, пташечка дневная,
Гимны подмосковные поёт.
Лишь недавно в светлой кроне дуба
Смолк уставший за ночь соловей.
Как сладки и как же сердцу любы
Птичьи трели первых летних дней!
Позади – зима и карантины,
Оторопь, вселенский холодок…
Впереди – за песней соловьиной
Жаворонков солнечный поток!
* * *
В мудрёный новый век живу я очень просто:
С утра пишу стихи, а вечерами – прозу.
И рукописей жечь своих я не умею –
Лежат себе листки, пылятся и желтеют,
Напоминают мне белёные заплаты.
Давно распался мир на бедных и богатых,
Которым не до книг в их суете и блеске.
И потому своим мне поделиться не с кем…
* * *
Набросил снегопад узорчатые ткани
На ельник и тотчас преобразился лес,
И контурно восстал в оснеженном тумане,
И вытянулся до проглянувших небес.
Всё озарилось вдруг возвышенным и чистым.
Ах, как же он хорош, счастливый этот миг!..
Не так ли предо мной, преображённый мыслью,
Порою предстаёт мой сокровенный мир!
* * *
Бьёт память по глазам упругим стеком.
На искры распадается звезда.
Через палящий ад Сары-Озека
Бредут мои армейские года.
А было там по-первости нередко:
За то, что сделал что-то невпопад
Я отбивался крепкой табуреткой
От пряжек старослужащих солдат.
Или в наряде в варочном, в столовой -
Опять один, подмоги не зови! -
За дерзкое, в них брошенное слово,
Я с поварами дрался до крови.
Военщина безжалостно ломала.
Пустыня, серый и безликий строй.
Калёные, сухие перевалы,
Ученья, пуск ракеты боевой.
Я ёжика поймал степного как-то
И приручил. В казарме, в уголке
Он жил ушастый, колкий будто кактус,
К моей привыкший с лакомством руке.
Его я даже гладил по иголкам,
Когда он в настроение бывал.
Я думал: подружились мы. Да только
Он всё равно в пустыню убежал.
Вот так и я, уж став сержантом вскоре,
В минуты золотые тишины
Я уходил от глаз людских на взгорье,
А там ничьи команды не слышны...
Мне этих лет не помнить бы вовеки,
Так почему ж бессонною порой
Через палящий ад Сары-Озека
Они идут и манят за собой?
ЧЕРЕМША
Изумрудными стрелками вьётся,
Если ветра порывы легки,
Черемша на альпийских болотцах,
Фиолетовые корешки.
Разрастается сочно и густо
То ли лук, то ли дикий чеснок.
Непременно с ней лакомством вкусным
Хлеб пшеничный да сала шматок!
А запивка – водой родниковой!
И – блаженный под кедрами сон,
Где в сторонке белеет подковой,
С оплывающим снежником склон.
Горы волнами катят к равнине,
Что мерцает внизу, золотясь.
Но ни капельки в сердце гордыни:
Дескать, вот я всех выше сейчас!
Просто сызмальства в местности этой
Черемшу я беру. И потом –
Для тщеславия времени нету,
Если ты переполнен трудом!
* * *
В Подмосковье на пасеке, ни в беде, ни в нужде
Привыкаю, работаю. И который уж день
В травы яблоки спелые опадают, шурша,
И моя отзывается тихим эхом душа.
В камышах за усадьбою барский старенький пруд.
Я со сходней заметил: караси в нём снуют,
Наблюдают за мною, замирая в воде,-
Знать, их с толку сбивает снег в моей бороде.
Нынче солнце. И на зиму облеталась пчела.
А вчера журавлиная стая в небе плыла,
И печально курлыкала. И прощался я с ней,
Стоя посреди пасеки, новой в жизни моей.
* * *
Дух поэтический ныне ослаб
И обветшали словесные прясла.
Шиномонтаж. Шаурма и кебаб -
Всё это сдобрено пальмовым маслом...
Всюду онлайны, кешбек. И престиж
Этих словечек всё выше и выше.
Так бы и выкрикнул резкое: «Кыш-ш!».
Только в наушниках кто же услышит?..
* * *
Всё изумительно и просто,
Случалось это много с кем:
Река, костёр, таёжный остров,
Палатка, лодка на песке.
В закатных отблесках синицы,
Как заведённые, поют.
Друзей обветренные лица,
Тепло костра и слов уют.
Плеск сонной рыбы на затоне,
Звезды серебряная нить.
И как такое не запомнить
И навсегда не полюбить?..
* * *
Восемнадцатый век - это пьяные орды гвардейцев,
Что гнездили особ непотребных на русский престол,
Это время, когда у Руси остановлено сердце,
А бояр и дворян иноземный забрызгал рассол.
Немчура, фавориты, оковы с нова крепостные
На крестьян, тех, что вольными в выборе были вчера.
И над всею, под копию снятой с Европы Россией,
Бесноватая тень и кривая ухмылка Петра.
* * *
Я привыкаю к мысли, что не вечен.
И скоро мой отрезок временной
Свернётся и отложится до встречи,
Той неизбежной встречи, Внеземной.
Не первым лягу я на скорбной полке,
Где будущее не предугадать.
Одна надежда, что не очень долго
Мне запылённым свитком там лежать...
ЦАРЬ
Ты греми во поле колоколец,
Радуй землю русскую, как встарь,
Александр Третий Миротворец,
Истинно народный государь.
С бородой окладистой, с осанкой,
Эполеты, сабля, взглядом строг,
Он стоит в Иркутске, в атаманке,
Вполуоборота на восток.
В бронзе он, а там, за Ангарою
Поезда приветливо стучат,
И не первый год, а век второй уж
Государя резвым ходом чтят.
Александр Третий Миротворец,
Он своей державною рукой
К самой дальней из морских околиц
Путь наметил дерзкий и стальной.
Царь был словно светоч на престоле,
Память ему добрая зачтёт,
И церковно-приходские школы,
И с иголки - армию и флот,
И оседлый ценз для тех, кто точит
Власть Царя, тугой мошной звеня.
Те ему (замечу в скобках) очень
Этот твёрдый шаг не извинят.
Замолчать попробуют деянья,
Исказить, Царя оклеветать.
Но пусты их жалкие стенанья, -
Александр - это наша стать;
- Это сила русского народа,
- Это песня вольного труда.
И Царя приблудным колобродам
Не отнять у русских никогда!
ПРИБРЕЖНЫЙ ЛОВ
Я не забуду никогда
И память сердца не разрушу:
Потяжелели невода,
На нерест хлынула горбуша.
Кипела горькая купель,
Тонул в глуби садок огромный,
Кунгас вместительный скрипел
Под грузом рыбы многотонным.
Вода по самые борта,
Но мне, рулящему на вёслах,
Широким днищем бы не встать
На приближающихся плёсах.
С нажимом - правое весло,
А левое - сушу, конечно,
Чтобы прибоем нас несло
В протоку перед побережьем.
Успешно сделан переход
И перегруз улова скорый.
На мысе ждёт рыбозавод
Дары полуденного моря.
А сколько мужественных чувств
Меня в то лето посетило!..
Сейчас, бывает, прохвачусь:
Со мною это ли всё было?..
* * *
В осиннике извилисто высоком
С дрожащею желтеющей листвой
Прилягу на примятую осоку,
Укроюсь дыроватой синевой.
Ручей вблизи влажнеет пересохший,
В суглинок вмят медвежий свежий след.
А день, он по-октябрьски хороший,
Холодноватый излучает свет.
Предзимье – это тихая отрада
И передышка тем, кто долго шёл
По жизни через дебри и преграды
И замыслов был дерзких не лишён.
Через осинник жухлая дорога,
Бревенчатое в пихтах зимовьё.
Я как медведь, что отыскал берлогу…
Теперь бы оборудовать её!
* * *
Мелькают станции сквозные,
Как бы навылет.
Взбивают ветры полевые
Холмы ковыльи.
И ничего-то мне не надо,
Лишь эту замять,
Что возвращает чувствам радость,
А мыслям память.
* * *
Со временем томительней и пристальней
Я вглядываюсь в тот далёкий год:
Речной трамвай от пристани до пристани
Меня в июльский жаркий день везёт.
В руках моих раскрытый томик Тютчева,
На берегу над рощей купола.
Я ждал от жизни многого, но лучшею
Поездка эта, видимо, была.
Когда ни войн поблизости, ни старости,
И над землёй разлит спокойный свет;
Когда осталось меньше малой малости
До поступленья в университет;
Когда в кармане письмецо от матери,
Где от отца привет и от родни.
… Вот и гляжу я в прошлое внимательно,
Чтоб не пропасть в отчаянные дни!
АНТИУТОПИЯ
Такая вот чарующая быль:
Списали человечество в утиль.
Легко, ни за понюшку табака
Обрушили и страны, и века.
Остались только вирус и тоска,
Да буржуинов бешеный оскал…
Да виртуальность, чёрт её возьми!
Да паутина «цифры» над людьми.
Сползает мир… И видно неспроста
Вновь человека делят на сорта.
Как беспилотник посреди телег
Искусственный порхает интеллект.
Утопия… Концлагерь на весь свет…
Воспрянет ли планета или нет?
А может быть, она наоборот:
Всех нас - как лошадь пыль! - с себя стряхнёт?
Покуда ведь никто не отменял
Ни Океан, ни Чёрных Дыр астрал!..
* * *
Панцирем несъёмным
Старость нарастает.
Только вот её мне
Нынче не хватает!
Жизнь прошла по кромке
Ветреной подружкой.
Прохвачусь в потёмках,-
Мокрая подушка.
Выйду к небу в звёздах,
Взгляд в ночи утонет.
Вот исчезну просто,
И никто не вспомнит.
Да и если вспомнит -
Мельком, ненадолго.
Так-то ничего мне,
Песен жалко только...
* * *
Шар Земной зачервивел как яблоко,
Что легло переспело на край.
Вот и космос, что век облегал его,
Отвернулся как бы невзначай.
Отпустил на свободу детёныша:
Мол, вращайся в пространстве, доколь
Не достигнешь предела. И что еще:
Вдруг да вспомнишь родную юдоль…
Космос взвешенный и перламутровый
Сделал грозною звёздную бровь.
Ну, а мы, обитатели, будто бы
И согласны: мол, мы – за любовь!
Но слова- сотрясения воздуха…
Болтовня – это нынче в чести!
Но пред Тем, кто когда-то и создал нас,
Сколько ж можно нелепость нести?
* * *
Пересказано и перепето
Столь, что хочется тишины
В уголке, на окраине лета,
Где зазимки уже видны.
И в звенящей узорно прохладе
У подножия вечных гор,
Успокоившись, верно наладить
Сокровенный с душой разговор.
ОТЕЦ
Вершины. Жарки, Эдельвейсы.
И небо, как чистый родник.
Окрашены светом библейским
Твои уходящие дни.
Идёшь, опираясь на посох.
Куда ты: за ними ль, от них?..
А поступь, тревожная поступь -
Как дума о нас. О живых.
* * *
Последние песни свои соловей допевает,
В черёмухе рясной выводит рулады с утра.
Не только ведь день, но -прислушайся - жизнь убывает,
И колос созревший шуршит еле слышно: пора.
Пора, мол, оставить печали и радости тоже,
Уняться, смириться, вселенную не разгадав,
Коль всё отцвело, отзвенело уже, и похоже -
Холодный, спокойный за этим идёт ледостав.
Но если бы только душой я умел примениться
К покою и к зрелости, к мудрой замшелости скал,
Тогда бы в цветных моих снах я весёлою птицей
Под куполом жизни теперь бы давно не летал!
СТАРЬЁВЩИК И ЖИГАН
Забытая картинка из детства моего
Возникла ниоткуда и всё в глазах стоит:
Старьёвщик на телеге, а мы вокруг него.
Понурая лошадка в оглоблях чутко спит.
Фуфайки, одеяльца, половичков клочки,
Без пуговиц рубахи и прочее тряпьё
На поплавки и леску, на новые крючки
Меняем - и у каждого из нас душа поёт!
В телеге вырос ворох уж, и дело заключить
Вожжой намеревается довольный старикан,
Но тут бежит по улице и шубу волочит
Ровесник наш отчаянный по прозвищу "Жиган".
Сокровище овчинное - богатым станешь с ним:
И спининг - твой, и ножичек, и крашеный магнит!
Старик, вожжу ослабивши, мгновенно оценил
Всю выгоду, которую обмен ему сулит.
Вот шуба на телеге, Жиган так даже взмок,
Своим обогащением всецело поглощён.
Старьёвщик быстро выровнял безмена бегунок,
И много чего высыпал перед мальчишкой он.
Жиганской торопливости мы не могли понять,
Пока из тихой улочки, неезжей, боковой,
Не выскочила бабушка - и как давай кричать,
Воинственно размахивая древнею клюкой!
Жиган, недолго думая, пустился со всех ног
К сарайкам - ведь под крышами спастись всего верней.
Ну а старик испуганно свалился в уголок
На тряпки и вожжой поддал кормилице своей.
И все мы разом поняли - история проста:
Стащил Жиган у бабушки овчинную тайком,
А шуба эта, свесившись воротником с борта,
Была с телеги сброшена железным колесом.
Старушка подоспевшая, подняв её с земли,
Запричитала весело, ругая на весь свет
Старьёвщика, разгонисто пылившего вдали,
И внученька, которому уёму в жизни нет.
Жигана дома выпороли, так, что не присесть,
А он раздал "трофеи" - шальная голова! -
Окрестным ребятишкам. Такой вот щедрый жест.
...Старик на нашу улицу не ездил года два.
* * *
Ветры бьются вкось - шевелят кусты.
На буграх бурьян, а в логах кресты.
Замедвежил край, загустел зверьём.
Поредел Алтай крепким мужиком.
Кто в войну полёг, кто ушёл в извоз,
Да в чужих местах прикипел, прирос,
Притулил себя к городам большим,
Где всего полно, да вот нет души!
Ветры дуют вкось - и они пусты.
Отчий угол мой, ты меня прости...
Ведь и - мужик, ведь и я ушёл,
Проискал весь век: где там хорошо?..
Отлетает лист золотой с берёз,
Горький воздух мглист... Ветры мчатся вкось... |
|
