1

Стояло глубокое щедрое лето. Сады пахли спелыми яблоками, и аромат порой казался таким упругим, как сами румяные плоды, весело подпрыгивающие при падении от удара о землю. Антоновка у Тимофея Андреевича Семибратова нынче опять вся в рогульках-подпорках, что частоколом спасительно вкруговую поддерживают её тяжёлые ветви, со стороны глянуть - ну точно, как женская кудрявая головка в накрученных бигуди.

Дерево роскошное и основательное, видно, что пожившее на этом свете, и не потому ли приветливое: в тени его всегда не только травка-муравка, но и россыпью живые цветы. Весной это тюльпаны, разноцветные и атласные, к июню – белые колокольчики ландышей в зелёных ладонях сочных и рифлёных листьев, с середины лета и до сентября здесь будто рассыпаны осколки голубого неба – повсюду незабудки.

Калитка скрипнула, Тимофей Андреевич поднял голову в соломенной шляпе от лопушистой грядки, опёрся узловатыми пальцами о колени и встал в полный рост:

- Ступай, Серёжа, ко мне. Пособишь урожай в избу снести, - и седовласый осанистый старик кивнул на полное эмалированное ведро полосатых огурцов у себя под ногами. – Как они нынче – прут и прут… Не поспеваю сбирать. Тебе-то не надо? А то бери на засолку.

- Да нет, своих тьма. Уже и на зиму все стеллажи в погребе трёхлитровыми банками с соленьем забили, свежих Звёздочке крошу, чтоб молочко было вкусней, переспелые поросятам вываливаю. И курам жёлтые и пузатые режу по вдоль, они их, знаешь, как семечки выклёвывают и лузгают, не хуже, чем мы с тобой…

- Про семечки ничего не скажу кроме того, что в зубах застревают, я больше орешки кедровые, да еще на сковородке калёные, люблю пощёлкать.

- В этом году кедры пустые, отдыхают, не как в том, когда шишки было валом.

 - Да, уж я-то по любому отходил, - старик вздохнул: - С годами, замечаю, горушки наши всё больше отдаляются. Раньше, бывало, обудёнкой обегал всё до самой Марчихи и обратно, а нынче и подумать о такой страсти боюсь.

- Тебе, дядь Тим, полных-то сколь?

- Восемьдесят семь в прошлом октябре справил.

- А Дорофеевне?

- Восьмидесятый. А об ей-то чё спросил?

- Так вы же вроде пара…

- Воскресная, - дед усмехнулся, но как-то по-молодому, даже некоторые морщины на лице разгладились. - Так сказать: домами дружим. У её свой огород, у меня своё хозяйство.

- Так продали бы одну избу, - решил поучить старика Сергей. – Сошлись бы по-настоящему…

- А сына ейного куда девать? Он – прямой наследник.

- Что-то я о нём и не слыхивал.

- Проживает на Урале, здесь редко бывает, - ответил Тимофей Андреевич. – Ты-то, Серёжа, ко мне по надобности, аль как?

- Проходил мимо, глянул, а ты у яблоньки, на грядке, - охотно пояснил мужик. – За линией был, на Заводской, быка искал…

- Постой-ка, какого быка? У тебя же вроде только одна корова? Аль прикупил к зиме?

- Да куда мне их, дядь Тима! – весело отмахнулся Сергей. – Звёздочки хватает. Загуляла она, быка просит, и надо бы племенного.

- И чё? Лето же! Отгонишь в стадо, а там, знаешь, сколь ухажёров!  Встречаются и производители.

- Вика где-то вычитала, что лучше, если отец будет известен заранее, чтоб, мол, потом никаких аварий. Вот я и нашёл у Клименков. Здоровенный, на привязи в загоне. В ноздрях кольцо. Сговорились назавтра, - Сергей вздохнул: - Подстрахуемся… А то, ты же, дядь Тим, помнишь мою февральскую историю?..

- Да уж, такое не скоро позабудешь…

 Прошлой весной из посёлка, что за горой Козлушкой, Сергей Павлович Пахомов с сыном Андрюшей привели к себе во двор первотёлку Звёздочку. Опыта самостоятельно обращаться с коровой у мужика не имелось, хотя кое-какие навыки из детства он помнил: родители держали скотину, и мальчишка даже на покосах бывал, помогал деревянными грабельками сгребать сено, ну, а в остальное время года с матерью ходил в сарай кормить поросят и поить телят.

Да, если и это тоже можно отнести к своеобразному опыту - в те годы они с соседскими ребятами почти всё лето вечерами бегали на околицу встречать коров, а, если случалось, что, заигравшись на улице, Серёжа не успевал к возвращению стада с горных луговин, то носился потом с друзьями по переулкам в поисках убредшей допасываться куда-нибудь мимо дома Зорьки.

Жена Сергея, Виктория так та вообще - до корней своих кудряшек городская, и она, естественно, не ведала, с какой стороны и как подходить к корове, поэтому, как только узнала о планах мужа, сразу отрезала:

- Хочешь – бери, но я в сарай ни ногой… Кто тогда тебе доить-то будет?

- Другие, Викуля, доят же, значит, и я научусь, - твёрдо сказал Сергей и примиряюще улыбнулся: - Я ведь из потомственных крестьян, а как говорит наш Андрейка: гены пальцем не размажешь...

Первый раз в жизни он уселся под корову, когда, сговорившись заранее, приехал к продавцу, мужику в годах Ивану Ильичу Потрашкову на хозяйство и, тот, вручив ему литровую эмалированную кружку и чистую тряпицу протирать вымя, предложил самому подоить стоявшую в хлеву на привязи Звёздочку, чтобы отведать парного молочка на вкус.

- Девка у нас не брыкастая, смирная, - сказал Иван Ильич. – Тока ты сам не груби, будь ласков. Она тебе всё и отдаст.

Сергей молча кивнул и пододвинул низенькую короткую лавочку справа к корове. Сел поудобнее. Звёздочка, чуть склонив рогатую голову набок, правым глазом настороженно и внимательно разглядывала незнакомца. Сергей смочил тряпицу в вовремя подставленном хозяином ведёрке с теплой водой, протёр все четыре упругих сосца, отжал и еще раз, уже насухо прошёлся по ним, и лишь после этого взял в одну руку кружку, а пальцы другой сомкнул в кулак на ближнем к нему сосце. С силой даванул. Первая струя ушла вбок, мимо кружки и замочила штанину на колене. Тогда, почуявший азарт, новоиспечённый дояр, весь подобрался, еще пододвинулся под корову и начал, энергично сжимая и разжимая кулак, прицельно пулять тугими струями по дну эмалированной посуды.

- Гляди-ка, парень, а ты умеешь, - одобрительно покачал седой головой, стоящий рядом старик. – А говорил, что ни разу не доил…

- Так и не доил же… При тебе, Ильич, первый раз.

- И Звёздочка-то стоит себе да посматривает. Вижу, глянешься ты ей.

- Еще скажи, что и влюбилась…

- Она у меня коровка ласковая. Хорошего человека за версту чует, - сказал Потрашков и вздохнул: – Кабы не нужда, век бы не продал.

- А что такое?

- Внучка ноне одиннадцатый оканчивает. Вот деньги на учёбу и понадобились. В Томск на врача поступать хочет.

- Доброе дело, - поддержал Сергей и отодвинувшись от коровы, поднялся. – Всё – баста! На первый раз пойдёт. Видишь, Ильич, почти полную надоил.

- Отведай. По мне так сладкое, однако, сам знаешь: на вкус и цвет товарищей и советчиков нет.

Сергей не стал дожидаться повторного предложения и едва ли не залпом выдул всю кружку, завёрнутым рукавом рубахи обтёр губы:

- Лет сто не пил такой прелести. А в молочке я с детства толк знаю.

- Вот, Серёжа, и ладушки, - старик не скрывал своей радости. – Когда придёшь забирать?

- А что тянуть? Завтра с сыном и приду. Андрейка будет подгонять.

- Правильно. Захвати еще ломоть хлебца. Кормилицу по дороге приваживать…

- Да целую булку белого в рюкзак брошу! И сольцы насыплю в пузырёк.

- И она не будет лишней, - старик вдруг вскинул правую руку с направленным заскорузлым указательным пальцем в сторону гостя. – Не помню, сказывал ли, нет ли: Звёздочка ноне стельная, уже вторым телком. Подсчитывал – срок примерно в середине февраля. Не забудь, где-нибудь черкни у себя в тетрадку.

- Моя записная книжка вся в голове, - прихвастнул Сергей. – Пока не жалуюсь, чтобы что-то стёрлось или утерялось.

- Молодец, - похвалил Иван Ильич и вздохнул: - А у меня башка давно уже дырявая, памяти вовсе нет. Вон, видишь, на окошке карандашик и блокнотик, - дед усмехнулся: - Это мои путеводители по усадьбе. Утром, коли не загляну во вчерашние каракули, долго в толк не возьму: с чего начать…

- Ты уж, Ильич, на себя не наговаривай, - Сергей обернулся оглядеть прибранный хлев. – Всё по уму, всё ладом и при месте, прямо хоть экскурсии води по ознакомлению с русским крестьянским бытом.

- Ну, ты и скажешь, Серёжа, - по тону Пахомов понял, что старик польщён, хоть и старается не показывать вида. И Сергей тоже был доволен, хозяин ему нравился своей домовитой обстоятельностью, глянулась и корова, что всё также стояла на привязи, и которая с завтрашнего дня будет уже его.

- Я же ничего не выдумываю, что вижу, про то и говорю. Звёздочку-то отвяжешь или как?

- Провожу тебя, и на лужок за ограду выгоню. Пусть напоследок душу отведёт…

Приведённая в пахомовский хлев новосёлка на поверку оказалась покладистой и не бодучей; степенная, она всецело была сосредоточена на поедании и пережёвывании сочной травы и сена. А такое размеренное поведение, по наблюдениям и собственному опыту Сергея, в общем-то несвойственно для многих существ в юном и молодом возрасте, по обыкновению этот период самый вздорный и непредсказуемый в жизни; однако Звёздочка была еще и щедрой на отдачу молока: в июльский напор в сутки Пахомов надаивал до полутора вёдер. Сливок в трёхлитровых банках отстаивалось до четырёхсот граммов в каждой, да таких, что когда они, снятые, в тепле скисали в сметану, продукт получался почти как масло, настолько качественный и сытный, что и ложку не провернёшь! Правда, чуть кисловатый, но это уже, как говорится, на любителя…

Отзимовали неплохо. В начале декабря Сергей отправил кормилицу в запуск, то есть перестал доить, и потому что молоко изрядно за горчило, да и время отёла не за горами. Надо было дать Звёздочке отдохнуть пару-тройку месяцев, чтобы она вся сосредоточилась на внутриутробном взращивании плода.

Морозным поздним вечером на Сретенье мужик, задав сена огрузлой и располневшей Звёздочке, ласково огладил её вдоль по шерстистому крупу и, дойдя жёсткой ладошкой до подхвостки, почувствовал, как пальцы проваливаются к хвосту именно в том месте, где прежде сухожилия, называемые в простонародье уздечками, были натянуты, как струны, а сейчас вдруг опали и провисли, тем самым давая большую возможность свободному и безболезненному выходу телёнка на белый свет. А это уже звоночек! 

Мгновенно в глазах встала тётя Гутя, пожилая соседка по переулку, знаменитая на весь околоток знахарка по животным. Намедни встретил её, да и расспросил о приметах, по которым можно было бы определить хотя бы примерный срок отёла. Женщина тогда охотно поделилась, и вот сейчас Сергей, уже имея в запасе первый надёжный признак, начал аккуратно, но с нажимом поддавливать сбоку объёмистое брюхо коровы. Ага, вот она и головка прощупывается пальцами левой руки, и в это время телёнок изнутри чувствительно торкнул копытцем в прижатую к низу коровьего живота правую ладонь.

- Ишь ты, как брыкается! - с чувством пробормотал Пахомов. – Ничего, браток, примем как надо.

Звёздочка, подвернув мохнатую голову так, что натянулась верёвка между её рогов и столбиком у яслей с сеном, искоса, однако с пониманием посматривала в его сторону. Мужик протиснулся вперёд, отвязал вервь от столбика и скинул ослабленную петлю с рогов, так-то, дескать, лучше, свободней и в любой момент тебе, милая, можно прилечь, где пожелаешь для своего скорейшего разрешения. А вот мне-то, мол, как хозяину ночь теперь предстоит тревожная, с куцыми урывками на сон, потому как нужно будет едва ли не каждый час наведываться сюда, караулить твой отёл.

Вернувшись в дом, Сергей не стал разбирать постель, а, стараясь не беспокоить спящих домочадцев, тихонько прошёл в зал и опустился на кресло, запрокинув голову на высокую и мягкую спинку, а руки положил на широкие подлокотники. При этом ноги для снятия тяжести вольно вытянул по ворсистому ковру. Через несколько минут забылся чутким сном, перед этим мысленно приказав себе подняться ровно через час, то есть в половине второго ночи…

Внутренние биологические часы его еще ни разу в жизни не подводили. Как наметит, так оно и происходит; в назначенное время, как бы крепко он не спал, будто бы кто-то всегда неслышно оказывался рядом и настойчиво трогал за плечо: хватит дрыхнуть… вставать пора. В молодости попробовал подскакивать по будильнику, как положено, заводил его с вечера и спокойно укладывался спать, но, однако каждое утро минут за пять перед треньканьем звонка, тот, невидимый, внутренний контролёр обязательно и настойчиво касался его плеча, Сергей просыпался и со вновь закрытыми глазами ждал, когда же заголосит этот истошный будильник.

Промаявшись таким образом с месяц, Пахомов однажды вынес-таки его на кухню и поместил на подоконник, пусть теперь уж лучше жена сверяет по этим настольным часам, сколько времени вываривать мясо на лапшу и когда пора отключать газ, чтобы не подгорела пшённая или манная каша.

Трижды за ночь Пахомов проведал корову. В первый приход Звёздочка всё также стояла и неторопливо пережёвывала клеверное сено, а в остальные разы она уже лежала на боку и поминутно глубоко вздыхала, но вид коровы был, как всегда, спокоен.

- Ты уж, девонька, до рассвета обожди опрастываться, - оглаживая коровий вздымающийся бок, ласковым баритоном уговаривал Сергей кормилицу в свой третий приход. - Сейчас половина пятого, всего-то пару-тройку часиков осталось. А я буду прибегать почаще…

Но, то ли вымотался за ночь, то ли первый раз в жизни сбился его биологический будильник, мужик проспал лишних полчаса, а когда прохватился да примчался в хлев, там его встретило зрелище, какого бы не видеть никогда. Обессиленная Звёздочка, вытянувшись, лежала посреди освещенного помещения (лампочку под потолком с вечера Пахомов намеренно не выключал, мало ли что понадобится роженице), а из-под откинутого хвоста торчал в рваной плёнке вышедшей мордочкой и сложенными парой копытцами мёртвый телёнок.

    Увидев хозяина Звёздочка со стоном взмыкнула и уронила голову на пол с объедьями и сенной трухой. Сергей подхватил с подоконника лежащие там рукавицы и попробовал, ухвативши за скользкие копытца, вытащить плод наружу. Но всё тщетно, а с силой рвать на себя мужик по остерёгся, чтобы не повредить внутренности бедняге. Вместо этого он бегом понёсся через двор к тёте Гуте. В висках стучало: только бы дома… лишь бы не ушла куда в такую рань!.. Света в окнах не горело, ну и ничего! По тарабанил по тёмному стеклу, огонь вспыхнул. Сергей отбежал к крыльцу, на которое тут же выглянула в накинутой фуфайке и пуховой шали заспанная хозяйка.

- Тёть Гуть! Беда – Звёздочка не может растелиться! Тужится, помирает… Телёнок до конца никак не выходит.

- Ты мне это, парень, брось, - строго сказала женщина – Ишь ты, помирает… А мы на что? Давай-ка живо к себе, приготовь горячей воды, чистое полотенце и початок мыла. Я скоро буду.

Тётя Гутя в хлев вошла неслышно, но уверенно. Склонилась над Звёздочкой, что-то пошептала той на ухо, погладила по шее, перешла к хвосту и, едва коснувшись холодного лобика теленка, обронила:

- Надо ректалить. Где мыло и вода?

- Вот, - Сергей сноровисто вынес из угла и поставил перед женщиной капроновое ведёрко и передал початок мыла.

- Хорошо, - сказала тётя Гутя, снимая фуфайку и заворачивая выше локтя рукав шерстяной кофты. После этого смочила край полотенца в тёплой воде, намылила и нанесла густой мыльный слой на свою обнажённую правую руку.

- Серёжа, будь добр, придержи корове задние ноги, чтоб ненароком не дёрнулась.

Сама же опять склонилась над мёртвым плодом, левой рукой чуть отодвинула мордочку в сторонку и в освободившийся промежуток просунула намыленную правую, причем делала это без суеты и профессионально.

- Ага, вот она и причина. Однако странная какая-то, - женщина словно бы разговаривала сама с собой, – раньше подобного я и не видывала, - и лишь после этого она обернулась к хозяину. – Ты мне нужен, Серёжа. Бери за головку, где сможешь, и тащи на себя. Я тебе подсоблю изнутри. Ноженьки-то уже расправила, теперь-то должён пойти.

 Сергей опустил тяжёлые ноги Звёздочки на пол и быстро сделал шаг к хвосту. Корова, казалось бы, еще минуту назад не подававшая никаких признаков жизни, сейчас вдруг часто и прерывисто задышала, напряглась и вновь принялась тужиться, помогая людям вытолкнуть её безжизненный плод наружу.   

 Спустя секунд тридцать это получилось – телёнок выпал на пол, в дымке серого пара он лежал продолговатый, скомканный. На задние ножки его было жутко смотреть, несуразно длинные, как бы подломленные посредине, с крохотными матовыми копытцами, на них бы телёнок никогда не смог ни встать, ни устоять. Это была явная патология, уродство.

- Вот они-то при родах раскорячились и упёрлись изнутри в таз твоей Звёздочке, - сказала стоящая рядом тётя Гутя и вздохнула: – Самой бы ей ни за что не опростаться.

- С ней-то теперь как быть? – нерешительно, боясь горького приговора, спросил Сергей.

- А ничего. Молодая, выкарабкается, - тётя Гутя провела ладонью по шерсти, огладила лён, пальцами потеребила шею у горла коровы. Звёздочка благодарно мыкнула и сделала попытку приподняться с пола. – Лежи, миленькая, отлёживайся. Здесь тебе тепло. А ты, Серёжа, побудь с ней, не проворонь, когда послед выйдет, чтоб не съела, а то молоко будет горьким и невкусным.

Как управишься, надо её раздаивать. Дня три молозиво будет, а потом и молочка попьёте. А утром сбегай к ветеринару, он лекарство скажет какое надо. Девоньку-то нашу пора ставить на ноги, - женщина направилась было к выходу, но вдруг остановилась, будто что важное вспомнила: - Телка не выкидывай никуда, а закопай поглубже под дверями из сарая. Снаружи.

- А это еще зачем?

- Молод ты, Серёжа. Опыту мало. Испокон так ладится. Он теперь станет вроде как оберегом для всей твоей живой скотины, чтобы такой напасти больше ни с кем не бывало.

- Так что я теперь, Андреич, учёный, - вернулся в настоящее Сергей. – Лучше заранее соломки подстелить, чем потом по морозам с ума сходить да добрых людей по ночам тревожить.

- Что тут и скажешь, Гутя – молодец, - одобрительно поддержал Семибратов. – Она и мне не раз пособляла. Пытал её, дескать, ты откуда так умеешь всё? Она смеётся: от мамки, а мамка от своей мамки, а та от своей, и так, мол, вглубь, до самого Адама с Евой…   

2

Посыпанная щебнем дорожка в переулке была утоптанной и потому пахомовские видавшие виды ботинки касались её легко, и через стёртые подошвы Сергей не ощущал острых углов сколотых камешков, как это случалось в других, похожих, но не укатанных местах. Чтобы выйти к нагорной тропинке, оставалось еще два поворота, обрамлённых - справа глухими заборами, с выглядывающими из-за них шиферными крышами бревенчатых домов и - слева, обочиной, заросшей черёмушником. А там уже никакого тебе колкого щебня – один примятый суглинок, с редкими выходами из земли замшелых плит.   

Мужик пригнулся, придерживая рукой рюкзак за спиной, и прошёл под толстой жердью, поперечно навешенной от угла забора до невысокого столбика на отвесном бугорке - этой своеобразной поскотиной, перекрывающей путь в переулок пасущимся на склоне коровам и телятам.

 Под жердью, ровно посредине, сбегал в дорожную трубу ручей, вдоль которого по оползающей тропке Пахомову и предстояло сейчас подниматься. В прежние годы он, бывало, на одном дыхании взбегал по устланному белыми островками ромашки и зарослями акации и спрея, выпуклому косогору до зарослей верб, калины и шиповника, но когда ты разменял пятый десяток, тут уж сильно не разбегаешься!

Зато теперь у Сергея прижилась повадка, которую он в шутку называл: «до первой задышки». Карабкался вверх, как обычно, но только чуть сбилось дыхание, останавливался, любовался окружающими пейзажами, и минуты через полторы продолжал подъём. Как-то раз решил для сравнения засечь: сколько времени уходит на карабканье в гору напролом, без остановки, а сколько - с отдыхом; разница оказалась в пределах 10-15 минут. Но, однако, сил при подъёме с передышками Пахомов сохранил в себе значительно больше, и потом весь день в горах чувствовал себя как ядрёный боровичок.

 С тех пор Сергей всегда так и делал. Добычливость – качество похвальное, но созерцательность – это нечто особенное. Остановиться, пристальней вглядеться в богатую красками в любое время года округу, знакомую, казалось бы, от самого малого, изгибисто пульсирующего в косицах травы, ручейка и до торчащих из скал зазубрин и вдруг почувствовать, как окружающий мир начинает преображаться, а душа твоя растворяться в чём-то родном и чрезвычайно трогательном. И ты сам не замечаешь, как уже что-то мурлычешь себе под нос, и восторг от причастности к природному, естественному миру, как когда-то в детстве, охватывает тебя.

Начав затяжной подъём, вскоре прошёл Сергей мимо коров, пощипывающих на склоне сочную поросль, и чтобы привлечь их внимание, крикнул весело: «Умберто! Умберто!». Мужик не ведал - почему, но быки и коровы на это импортное слово всегда живо отзывались, поднимали, увенчанные рогами, мохнатые головы и с любопытством начинали разглядывать его своими большими влажными очами.

Причём, этот метод действовал безотказно – он проверял! – во всех местностях и Сибири, и центральной России. Скорее всего, здесь роль играло особое построение букв: «ум-бер». Произношение с нажимом сильно смахивало на добродушное мычание, и потому животные с любопытством откликались на эти звуки. Даже больше, Сергей не раз чувствовал какую-то неосязаемую искру миролюбия, пробегающую в эти минуты между ним и стадом, а если еще и из гущи пасущихся животных степенно выходила Звёздочка и давала себя не только погладить по атласной шее, но и успевала преданно лизнуть своим шершавым языком хозяйскую ладонь, то вообще можно было спокойно продолжать  свой подъём по тропе, твёрдо зная, что никакой заполошный и ревнивый бык, нагнув мощную голову, не кинется следом, чтобы сбить с ног и истоптать, поскольку Звёздочка была коровой крупной и неуступчивой, а рогам её и упорству мог бы позавидовать самый отчаянный бычара из их стада.  

 Еще лет пятнадцать назад окрестные горы были обильно опоясаны натоптанными тропами. Народ с весны, едва ли не по первым проталинам взбирался сюда, как на высокогорный огород, чтобы на солнечных полянках и под скалами в лощинах нарезать горьковатого слизуна, дикого сочного чеснока, лука-батуна, отведать кисленькой заячьей капусты. Чуть позже на альпийских болотцах наливалась целебным соком черемша, выбивался к небу лопушистый ревень, толщиной стебля-ствола с детскую ручонку. 

К закату лета на белках в кедровых разлапистых рощах на палую иглу и волнистую траву осыпались созревшие шишки. И тут только успевай собирать и шелушить их в орех, а не то набегут и налетят белка и бурундук, медведь и соболь, пустельга и кедровка; да и одинокий ворон, курлыкающий в поднебесье, не побрезгует нарезать круги вниз и присоединиться к всеобщему пиршеству.

А перед этим, с последних чисел июля, здесь же в кедровниках, на откосах рядом с ними и вокруг оплывших ноздреватых снежников чёрно-фиолетовыми кистями поблескивают плантации черники, лакомства несказанного и, как утверждают доктора, весьма полезного для глаз, да и не только. Как хорошо, что к этому времени напасть клещей сходила на нет, горные луга вновь, до следующего мая ощущали облегчение от этих злых насекомых. А всю весну и кусочек лета примерно до конца июня здесь нужен был глаз да глаз.

Так, вдруг вспомнил Сергей, первого в этом году коричневатого, окаймлённого чёрной полоской клеща осторожно двумя пальцами Сергей снял со штанины, выбравшись из зарослей на покатый луговой просвет именно вот у этой природной воронки, из которой бил мощный ключ и к которой он сейчас вскарабкался. В тот раз камешков под рукой не оказалось. А спускаясь за ними к роднику как за миниатюрными и нужными для расправы жерновами, Пахомов мог невзначай выронить клеща в траву, и тогда ищи свищи это кровососущее насекомое, поэтому он тихонько опустил добычу на плоский ноготь большого пальца и острым рёбрышком ногтя указательного другой руки распилил жёсткое тельце клеща. Так надёжней.

И хотя давно уже прежде оживлённые тропки позарастали – нынешний человек редко взбирается в горы, да и вообще ходит по матушке-земле пешком неохотно, предпочитая полусогнутый комфорт в автотранспортах при хроническом застое и прокисании своей крови, однако пасущиеся на склоне коровы сюда ежедневно поднимаются. Клещ, если его пощадить, уж он-то точно не упустит случая, подкараулит какую-нибудь скотинку и с наслаждением вонзит свои челюсти в промежность или вымя животному. А кто тогда даст гарантию, что именно это насекомое не энцефалитное, не заразное?..

Сбежав к роднику, Сергей достал из кармашка рюкзака алюминиевую фляжку в чехле и подставил горлышком под упругую струю водопада ниже заводи, стараясь не замочить чехол. Студёную и вкусную воду, хоть и подмывало, пить не стал, по опыту зная, что стоит только на подъёме хлебнуть хоть один глоток, всё – запьёшься. Живительная влага в таких случаях размягчала организм, расслабляла и, как мужику казалось, делало тело рыхлым. И кроме мыслей: «а вот еще бы глоточек, да лучше - целое ведро не отрываясь выдуть! Как было б здорово!..» - ничегошеньки в головушку-то и не лезло. Сталкивался с таким, и не раз.

В подобных ситуациях нередко всплывала в памяти парочка схожих историй, что с ним приключились в годы службы в Советской Армии и еще раньше в походах с отцом в горы. Они разные, но обе о воде, как она действует на человека, и как можно ею управлять.

С восемнадцати до двадцати лет проходил Пахомов срочную в Среднеазиатском военном округе. Призвали осенью. Месяца два организм осваивался в непривычных сырых и промозглых условиях полупустыни, с грязными полосками снега по песчано-суглинистым логам и сухими, скрипучими стеблями редкой колючей травы по каменистым сопкам. Чуть порежешь подбородок при бритье или наколешь иголкой палец, подшивая воротничок, и всё – жди нагноения. Некоторым ребятам, случалось, и фаланги пальцев отрезали. Сергей тоже поносил коросту блямбы ниже губы, потом, правда, ничего, организм обвыкся. Она и отсохла.

 В начале марта выдал им старшина батареи фляжки в чехлах, наподобие той, в которую только что набрал студёной водички. Продёрнул свою через ремень и закрепил на поясе. Старослужащие пояснили, что весной и летом без неё пропадёшь от жажды. Только, мол, упаси боже, набирать во фляжку некипячёную жидкость – так прохватит - весь кровью изойдёшь. Фляжку необходимо наполнять чаем из оцинкованного бачка у солдатской столовой. Дескать, на обед пойдём – всё сам увидишь.

Вдоволь насмотрелся Пахомов на всё это за два-то лета, долго потом отходил! Случалось провожать земляков, худых и обезвоженных, со страдальческими серыми лицами, при погрузке в медицинские машины-таблетки для транспортировки в окружной госпиталь, так как бригадный дизентерийный лазарет - циклопические армейские палатки с железными кроватями в четыре яруса – измождённым больным уже был не в силах хоть чем-то помочь. Бедные сослуживцы: попробуй-ка измученный сквозным недержанием да взберись под потолок палатки на самую верхотуру, обессиленно приляг, а тут новый позыв! И неизвестно, успеешь ли без потерь сверзиться на пол и с не подмоченными штанами добежать до каменного туалета в овраге. Глядя на это, в голову невольно приходило сравнение с куриными насестами в хлеву, забитыми расхворавшимися домашними птицами.

Однажды Сергей и сам едва не свалился, но пересилил себя: перестал пить столь соблазнительную прохладную, слегка солоноватую воду из-под крана в казарменном умывальнике. Всю ночь промаялся поносом, зато утром при обязательной чистке зубов не сделал ни глотка, перетерпел до завтрака, а после него весь душный, испепеляющий день ходил, изредка отхлёбывая из фляжки горьковато-тёплого чая – и ничего, жажду перебил. Рецепт – не пить ни капли до приёма пищи оказался не только простым, но и верным.

В дальнейшем Пахомов охотно делился своим открытием не только с ребятами своего призыва, но и молодыми, пришедшими в батарею из карантина. Те, кто внял нехитрым советам, чувствовали себя относительно здоровыми, а вот упрямцы отправлялись прямиком на поносно-кровяные круги дизентерийного чистилища.

Второй пример не такой однозначный. И связан он был с отцом Сергея. Таких выносливых, двужильных людей за свою не такую уж короткую жизнь Пахомов больше не встречал. Попадались отменные ходоки, бегуны чуть ли не вприпрыжку, но все их достижения измерялись, как правило, продолжительностью расстояний, которые необходимо было преодолеть. Для Павла Максимовича расстояний вообще не существовало. Лёгкий на ногу, он мог идти сутки напролёт, и чуток прикорнув, вновь идти еще сутки, как ни в чём не бывало. Время в тайге и горах для него измерялось наполнением четырёх ведерной паевки полевой клубникой, чёрной смородой, малиной, черникой, а уж любимую отцом кислицу он мог принести домой до шести вёдер за один раз, весь обвешанный посудой, как новогодняя ёлка игрушками!

И потом домочадцы всем скопом дня три перебирали принесённое, а мать варила в эмалированных и медных тазах душистое варенье. Отец переборки и варки не касался. Наслышанные о его неутомимости мужики – ходоки напрашивались к отцу в попутчики и компаньоны, бахвалясь в своём кругу, что вот, мол, сейчас сходим в тайгу с этим сухощавым хвастунишкой да укатаем его там, как сивку крутые горки!

Поздно вечером, а то и на другой день возвращались ягодники в посёлок. Картина случалась занятная. Впереди по улице лёгким шагом шествовал Павел Максимович, навьюченный не только своей, но и неся паевку понуро плетущегося сзади напарника. От прежней заносчивости у которого теперь не наблюдалось ни дымки малой, ни парку. А Пахомов старший шёл себе, да покуривал из своего знаменитого мундштука крепкую сигарету «Памир».

У отца была еще одна особенность, которую Сергей, к сожалению, не смог освоить и перенять. Тот всегда перед подъёмом у подножия утолял жажду из ручья, и пил, зачерпывая сомкнутыми ладошками прохладной воды столько, что стоящие рядом мужики беззлобно посмеивались: «Ты, Максимыч, прямо как верблюд!» На что он, отирая рукавом рубахи влажный рот, согласно кивал: «да, мол, он самый…».

    И потом в течение всего дня при лазании по чащобам и скалам, когда те же мужики, осушив на жаре все свои припасы, постанывали от нестерпимого желания пить (а на верхах редко можно наткнуться на ключик, еще реже на студёный родничок) и торопили отца спуститься в лога, где наверняка в травах журчат ручьи. Он лишь отмахивался, говоря, что «вы то ступайте, а в моём горбу запас воды пока не израсходован», и продолжал сноровисто обирать кусты от свисающих кистей ягод или карабкаться на кедры за поспевающей шишкой.

Зато уж когда вечером спускался с горы, у первого встреченного водоёма отец опять выпивал чуть ли не с полведра свежей водички, весело приговаривая: «теперь-то, дескать, хватит до утра». Сергей пробовал повторять за ним, пил до отвала, но оказывалось, что тогда и лезть в гору эта булькающая в животе жидкость изрядно мешала, да и жажда наваливалась раньше и мучила больше: рот пересыхал и становился как наждачная бумага – языком не пошевелишь – уколешься! С годами он выработал свои, упомянутые выше, навыки, и сегодня одной фляжки Пахомову вполне хватало на день, а иной раз, когда он заранее знал, куда идёт, какие ключи и где встретятся по дороге, то совсем не брал с собой фляжку – лишний груз он ни к чему.

Сейчас от родника Сергей взобрался по овальному луговому взлобку и обогнул известковый карьер, давно заброшенный, густо обросший по краям и отвалам колючими кустами шиповника, вербами и берёзами, а когда-то снабжавший известью, не только лежащий под горой поселок, но и горняцкий городок за реликтовым бором вверх по долине.

    В былые годы за карьером, укрытые от прямых ветров в складках горы, тянулись два ряда одноэтажных бараков, в каждом из которых жило до двадцати семей. Выше, у изножья белков, на альпийском лугу вдоль одноимённого ручья более двухсот лет ютилась кержацкая деревенька Литвиновка. Но от неё, в отличие от карьерного посёлка, в могучем сосняке осталось кладбище с восьмиконечными листвяжными крестами. А на месте спец-поселения Известкового нет вообще ничего, что бы говорило о жизни на этой высоте, даже старая пещера, где когда-то за скреплёнными сургучными печатями замками, навешанными на железные двери, хранились динамит и другие взрывчатые вещества, так вот и та в последние годы обвалилась.

И теперь на вершине горы, под которой пещера в своё время была выдолблена, зиял мрачный провал, смутно напоминающий впалый рот беззубого старика. Можно бы предположить, что людей, умирающих в посёлке, хоронили на Литвиновке, однако зная с детства нелюдимость и замкнутость кержаков, Пахомов не думал, чтобы кто-нибудь из переселенцев добровольно решился определить место последнего приюта для своих близких именно там.

Скорее всего, позабытое всеми кладбище находилось в одной из лощин, среди пихт. Это хвойное дерево, оно хоть и неприхотливое, однако, по наблюдениям Сергея, скал не любит, ему бы туда, где земельки вдоволь, чтобы корни пустить глубже. Может пихта взбираться и по крутым склонам, но совершает это не в одиночку, а этакой тихой сапой, непреклонными волнами-рощами, крепко держась друг за дружку.

Пахомов любил это дерево и не только за мягкую податливую иглу, но и за то, что под пихтами всегда можно отыскать в палой хвое ядрёных груздей, а еще за терпеливость: к примеру, пробьётся росток пихтовый, проклюнется на свет божий, а кругом темень – берёзовые кроны смыкаются вверху, сосновые лапы застилают солнышко. Казалось бы, всё, ходу-то к жизни, ввысь к солнцу нет. Побег любого другого дерева помучится, по пробивается, да и обессиленный усохнет. Пихточка же притаится, соки для роста поубавит в своих жилочках, и ждёт, пождёт, да не год другой, а если надо, то и до двух десятков лет, когда небо перед ней откроется. И ведь дожидается! Как вон эти красавицы, что таёжно заполнили все ближние лога.

 Еще с карьерной высоты хорошо видно продольное, стиснутое почти отвесными склонами ущелье Опёныш, с искрящимся на дне ручьём. Поток прозрачной и всегда студёной, до ломоты в зубах, воды с полкилометра ниже заворачивает за отрог, на котором мужик сейчас стоял и, поднырнув под железнодорожный мост, успокоенный, струится через окраину долинного посёлка, чтобы влиться у скал противоположного хребта в Быструху.

  Ручей этот от века был золотоносным. Ни одно поколение местных кержаков с лотками тайно бродило здесь и намывало золотой песок. Бывало, разживались и самородками. Однако многие из старателей в старости из-за ледяной воды, от которой не спасали и утеплённые бутылы, маялись ревматизмом и, чтобы как-то облегчить боли в ногах круглый год не вылезали из пимов, для удобства обрезанных в голяшках.

 Ссыльные переселенцы из раскулаченных, которых советская власть в начале тридцатых определила на житьё и работы в известковый карьер на горном плато, хоть и были наслышаны о золоте, но лотки в руки не брали: вода зачастую с крошками колючего льда, навыков маловато, да и местные кержаки суровы и видом весьма свирепы. С такими лучше не встречаться!

 Позади Пахомова, чуть правее от родника и тропы, по которой он вскарабкался сюда, на выпуклом и почти отвесном склоне тогда же в тридцатых годах частыми зигзагами была набита узкая дорожка, называемая по-местному вилюшками, с вершины вниз в посёлок. Путь хоть и затяжной, зато пологий и неутомительный. Школы ни в Литвиновке, ни в Известковом не было, и поэтому ребятишки ежедневно гурьбой спускались по серпантинам вниз на учёбу. А после обеда поднимались обратно. Чем не закалка? Нынешней расслабленной молодёжи такое может привидеться разве что в кошмарном сне. А в те годы это было обычным и плёвым делом.

 Зимой зигзаги-вилюшки регулярно расчищались от снега, хотя его по сравнению с двухметровыми сугробами на вершине и в долине, на округло выпирающем из горы склоне наметало всего до тридцати сантиметров. Больше просто не удерживалось. Для того чтобы случайно не оскользнуться и не переломать кости на такой крутизне, взрослые собирали в вёдра золу из печей и, накопив, наказывали ребятне посыпать дорожку, особенно на поворотах.

 Мальчишки бы не были мальчишками, если бы не удумали наладить спуск с горы с ветерком. Каждую зиму в логу утаптывали и укатывали салазками и санками широкую головокружительную катушку до самого низа, чуть ли не до выглядывающих из глубоких сугробов поселковых заборов. Упал на кожаную сумку или портфель с учебниками и тетрадками, минуты три бесплатного почти полёта и – здравствуй, школа дорогая!

 Муж двоюродной сестры Пахомова Галины Пётр - кержак, родом отсюда, и фамилия-то у него, как и у названия деревеньки – Литвинов. И сестра, и зять довоенного времени рождения, сегодня они старики, а в конце сороковых начале пятидесятых отец Петра работал управляющим Литвиновского отделения колхоза имени Кирова, и сын именно по этим вилюшкам бегал, а зимой и скатывался в школу.

 Однажды, дело было в марте, мальчишка чуток припоздал, ровесники уже умчались вниз, и Петюшке пришлось катиться одному. Всё бы ничего, да не учёл малец, что вторые сутки стояла оттепель, за ночь сорвалось с вершин несколько лавин, снег стал рыхлым и убродным, однако накатанная за зиму ледяная трасса еще держалась, чего нельзя было сказать о снежных шапках на скалах по обе стороны ребячьей катушки. Не успел Петюшка домчаться до середины склона, как сорвавшаяся следом оплывина накрыла его с головой и, вертя как юлу, увлекла с горы вниз. Но этого мальчик уже не чувствовал. От испуга и боли от ударов головой о ледяной наст он потерял сознание.

День выдался мягким, солнечным. С избяных крыш, по нарытым ею же лункам, барабанила и хлюпала капель. Солнце клонилось к закату, когда по утоптанной дорожке из посёлка к вилюшкам начали подъём два молодых чеченца. С опаской парни обошли бугристую кучу скатившегося накануне снега.

- Ва-ай! Гляди-ка, Вахит – что это? – воскликнул шедший первым крепыш с большим носом с горбинкой и копной густых чёрных волос на не покрытой голове. – Видишь, рукавица шевельнулась! Какая она однако махонькая!

- Чё базарить? Давай, Иса, лучше копай с той стороны, а я отсюда, - скомандовал сухощавый и высокий, как жердь, второй чеченец.

- Поди, дёрнем за рукав да вытащим?

- Дёрни себя, не скажу - за что! Это ж ребёнок! Всё ему по отрываем! Здесь надо по-тихому отгребать…

    Помогло то, что снег в основном еще не слежался, правда, попадались и спёкшиеся куски льда, но и они легко поддавались быстрым и ловким рукам горцев. Спустя несколько минут вспотевшие парни бережно откопали мальчугана и поняли, почему он до сих пор жив: в изголовье у Пети находилась небольшая воздушная подушка, полость в виде двух ледяных плит, сложенных шалашиком. Мальчик был без сознания, однако, пусть и прерывисто, но дышал.

    И никаких видимых следов обморожения на бледном лице, на руках в целости шерстяные варежки, на голове шапка-ушанка. Ладный овчинный полушубок не помят, подшитые катанки с высокими голяшками на месте. И почему шапка не слетела и не утонула в снежном круговороте во время кувырканья в лавине, тоже было ясно. Сообразительный мальчишка, чтобы её не сорвало ветром при спуске, еще наверху повязал тесёмки на подбородке. А вот портфеля, на котором Петька лихо помчался вниз по катушке, нигде не оказалось.

- Снег растает, найдут, - коротко бросил высокий. – А мы давай-ка мальчишку в поссовет, там медпункт. Да бегом, Иса! Я – понёс! Сменишь, как скажу.

    Пять дней отлежал тогда в поселковом стационаре Петя, переломов врачи не обнаружили, ушибы вскоре зажили, его и выписали, а вот известность в те же дни мальчишка получил общегородскую, в местной газете было рассказано о том, как двое молодых рабочих известкового карьера, идя на смену, спасли попавшего под лавину школьника, сына управляющего колхозным отделением П. Т. Литвинова. Однако ни фамилий, ни имён героев в заметке не было названо. Оно и понятно - чеченцы из семей переселенцев, принудительно высланных в конце войны с Кавказа на Алтай, и только лишь недавно им вышло послабление: власти отменили обязательную ежедневную отметку в военной комендатуре. Такие в герои по определению не годились.

- Однако папка в долгу не остался, - рассказывал Сергею Пётр Петрович. – Без особой огласки однажды вечерком подкатил на Карьке, запряжённом в телегу к бараку, где с родителями жили мои спасители, и сгрузил у крыльца две большие котомки с мороженной говядиной: нате, мол, люди добрые, гостинец от чистого сердца. Мясцо это, дескать, из ледника, своё, нашего бычка Борьки. Кушайте на здоровье. Те подарок приняли. Всё чинно и достойно. Почему я так говорю – да потому что сам при этом рядом с батей стоял и переминался с ноги на ногу, а как он меня тихонько и незаметно торкнул в бок, я даже, краснея до пяток, через силу и слова благодарности какие-то из себя выдавил, на душе было много чего сказать, да вот беда: больно стеснительным уродился…

Сергей, вспоминая тот памятный разговор, раздумчиво покивал сам себе головой, прежде чем продолжить поход. Дальнейший его путь лежал по гребню горы Панорамной до скалистого утёса, на западной стороне которого из растущего на крутом склоне березняка густо и нахально лезли вверх изумрудные заросли бадана, что среди местных был больше известен как чагыр. Именно этот дикорос и являлся сегодняшней целью пахомовского броска в горы.

Лопушистый, с упругим листом и ярко-красными цветами, что к августу давно уже осыпались, чагыр еще с кержачьих времён пользовался огромным спросом и в качестве крепкой заварки на чай, и как целебный настой. Только нужно было уметь его брать. Некоторые, наслышавшись о нём, взбирались в горы и – давай без разбору драть эту красоту. Ломали нынешние стебли и листья, тащили мешками домой, сушили и заваривали. А получался пшик. Потому что лень было спросить у знатоков, что да как. Да и гордыня мешала – дескать, мы и сами с усами…

 А ведь всё было проще пареной репы. Брались только листья из нижнего слоя, усохшие и видом схожие с тёмно-коричневым грузинским чаем, в течении трёх лет лежащие под кустом на земле. И этим своим лежанием дошедшие до высшей степени качества.

Нынешний поход Сергея был еще и своеобразной разминкой, поскольку послезавтра ему предстояла долгая пятичасовая дорога на пасеку к другу Мише Улыбину в Сержинский распадок под белком Мурашком.

3

Михаил взял с полочки ворсистую прихватку и, открыв дверцу топящейся печки, подбросил парочку поленьев поверх догорающих дров. На плите кипел мясной бульон в эмалированной, закопчённой понизу кастрюльке. Самое время ссыпать туда накрошенные на разделочной доске овощи. Еще минут пятнадцать и – обед готов.

Если зимой пасечник варил похлёбку в четырёхлитровой посуде впрок на несколько дней и выносил её на ночь в стылые сени, то летом он обходился этой вот полуторалитровой кастрюлькой, чтобы варево не успевало скисать, пусть и в тени под крышей, но всё равно при слишком высокой для хранения температуре. Им двоим с работником приготовленного хватало на обед сегодня и завтрак следующего дня.

Безусловно, это было хлопотнее, чем зимой, а если еще и сравнивать многомесячное морозное относительное безделье, при котором можно было готовить свежие щи и борщи хоть по два раза в сутки, и эту летнюю беготню, когда день год кормит, сравнение было бы не в пользу того, чем он сейчас занят. Однако при всём при том всухомятку русскому человеку не прожить, он не какой-то там американец, и к гамбургерам и прочим хот-догам пока что не очень привычен… Михаил, ставя освобождённую разделочную доску на место, усмехнулся своим мыслям. И тут же забыл о них.

- Александрыч, лисички куда? Они уже мытые, – донеслось от открытой калитки на летнюю кухню. Пасечник обернулся. В проёме стоял работник, худой мужичок в потрёпанной кепке, с кривым посохом и походной сумкой через плечо. – Вишь ты, попутно в пихтаче нарезал и в заводи Лукавого сполоснул. Сколь их там – ступить некуда!

- Ты мне лучше скажи, Лукьяныч, скотина-то где?

- А где ей быть? В осиннике от мошки хоронится. И Ласточка с жеребёнком с ними.

- Ну, теперь можно и с грибами решить, - с облегчением сказал Михаил. – А то зудило в мозжечке: поди проломили поскотину, да опять к Щитову ушли.

- Экая беда – всё равно нагнал бы и завернул!

- Не в этом дело. Ты что, забыл: у него два племенных бугая. И у нас столько же. А если бы сошлись да вспороли друг дружке бока или шары рогами повыбивали?

- Что-то не пришло в голову… - пробормотал мужичок, снимая с плеча ремень и кладя сумку на потёртую клеёнку стола. – Будем солить, или зальём еще один бидон?

- Обождём с соленьем. Тащи-ка из ледника говяжий жир, - распорядился пасечник. – Пока печь горит, натопим, да выварим в нём твои лисички.

- Это я мигом. Как говорится: одна нога там, другая здесь…

Пока работник ходил в сарай, да спускался в погреб за свежим жиром, забитой неделю назад, после того как сломала ногу в россыпях, шебутной в своей бестолковости рослой нетели Марты, Михаил поднялся из летней кухни через боковую дверь в сени, принёс объёмистый и глубокий дюралевый таз и поставил его сбоку на плиту нагреваться. Чистенький пятилитровый бидон не надо было ниоткуда нести – он, плотно запечатанный крышкой, стоял на нижней полке в дальнем углу летней кухни.

Вот и еще в эти обеденные часы дополнительную работку можно сообразить, печь горяча, значит, и жир вытаит быстрее, а в него, кипящий и постреливающий, тут же высыпать грибочки минутное дело, потом только успевай длинной поварёшкой помешивать.

Всего полчаса и – сливай пузырящийся продукт в приготовленный бидон, да, плотно закрыв, аккуратно ставь в тёмный угол под лавку и жди пока жир остынет и закаменеет, тогда уж немедля и снеси эту тяжёлую посуду опять же в погреб, до лучших времён, тех самых, морозных, когда бидон достанешь, ковырнёшь ложкой лисичек вместе с говяжьим жиром в сковородку, покрошишь туда же картошку соломкой и – такая хрустящая царская жарёха получится, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Пасечник принял от зашедшего со двора Лукьяныча увесистый пакет с комками замерзшего жира и, закругляя свою думку, про себя усмехнулся: - а они непременно наступят эти «лучшие времена», как только падут кромешные, вровень с покатыми шиферными крышами, снега и, поселье превратится в одно обширное заметённое поле, наклонённое к речке в логу, которую тоже запечатает метра на четыре ввысь. А что высота сугробов именно такая, легко просчитывается по могучему ряду старых тополей на угадываемом берегу по низу точка, летом раскидистых и тенистых, а зимой по причине огромной толщины снега смотрящихся вдвое короче и с сиротливыми ветками, будто с мольбой протянутыми к небу.

- И чего это в такую жару вдруг вспомнилось… - покачал седеющими кудрями Михаил и еле слышно пробормотал: – Никак соскучился по пробивке туннелей от избы до сарая и к хлеву? Так еще на кидаешься! И ступенек на два метра от крылечка вверх к зимнему путику замучишься вырубать в слежавшемся снегу.

- Ты это о чём, Александрыч, - не понял ничего работник. – Ежели ты об этом, - Лукьяныч указал рукой на принесённое: - То жир-то покамест как камень и вони пока что не слыхать…

- Да так, приблазнилось чего-то, сам не пойму. А жирок, я вижу, само то на приправу.

- Ты, это, ступай-ка в избу, отдохни малость в тенёчке, отлежись, - посочувствовал мужик. – Один управлюсь. Вишь ты, и на дворе пекло, и здесь от печи так пышет, что, кабы не дела, так сбежал бы на Серёгину запруду, и до вечера хрен бы кто меня вытащил из воды.

- Интересно назвал: Серёгину запруду…

- А что? Он же её прошлым летом на ключе Поперечном изладил. Ты еще был против…

- И вовсе нет, - отмахнулся Михаил. – Просто от нас и до Сержихи каких-то два шага, правда, в другую сторону, там течение и глубина, а тут одни валуны торчат.

- Сам же знаешь: давно уже ничего не торчит. Всё твой дружок вывернул и по берегам растаскал, - работник одобрительно ухмыльнулся: - Бугай он у тебя, однако ж… Я было напросился пособить, а Серёга ручищей махнул: дескать, здесь и одному делать нечего. Сперва подумал: бахвалится парень, а как понаблюдал – нет, умеет с тяжестью обращаться. Что-то давненько его не было?

- Колька – рыбак, наш общий знакомый, давеча проходил через нас на Легоновку, хариуса подёргать, сказал, что, мол, Сергей Палыч уже замучился дни считать до отгулов, и вроде как к концу недели обещал прибежать.

4

Вот что значит, как встал утром, вообще не есть и не пить в дорогу: до Гладкого, продольного плато между белками Буяном и Холодным мужик поднялся за девяносто минут. Обычно на это уходило два или даже два с половиной часа. Перевал пройден и теперь можно позавтракать. Только присел Сергей в тени шелковистой берёзки на поросшей ромашкой обочине перекусить и выложил перед собой на лысом суглинистом и плоском бугорке снедь, состоявшую из нарезанной кружочками копчёной колбаски, малосольного огурчика и ломтя пшеничного хлеба, как из бурьяна по ту сторону дороги выбежал и, увидев незнакомца, замер светло-коричневый, в подпалинах, изыскано красивый колонок. С полминуты зверёк бесстрашно вглядывался в человека тёмными бусинками глаз, затем резко крутнулся и мгновенно исчез в сплетеньях отцветающего вязеля.

Пахомов даже не успел предложить зверьку разделить с ним трапезу, а лишь хмыкнул тому вдогонку и вернулся к своей нехитрой еде. Подкрепиться надо было не только из-за того, что, карабкаясь по крутым серпантинам в гору, мужик нагулял отменный аппетит, но еще и потому, что впереди был спуск и километра через два Сержиха, после предстояла долгая ходьба вдоль Мурашка вниз по речке.

Перед подъёмом в гору отяжелять желудок пищей неразумно, и это запомнено Сергеем еще в годы незабвенной походной юности раз и навсегда. Другое дело сейчас, когда ноги сами вниз вприпрыжку побегут прямо до обрывистого, каменистого бережка говорливой Сержихи, а там уж он с несказанным наслаждением зачерпнёт пару - тройку пригоршней прохладной горной водички смочить усвоившийся продукт, сбрызнет ею лицо, и можно спокойно идти дальше на пасеку к Улыбину.

Пахомов раскинул руки, сладко потянулся и вдруг остановил рассеянный взгляд на могучем кедре на взгорке с той стороны дороги.

- Вот куда бы надо было присесть дураку, - подумалось легко. – Там свежее…

И потекли свободные мысли.

Кто бы знал, как он любил коротать летние недолгие ночки под алтайскими таёжными исполинами, обладающими, как не раз удостоверялся Сергей, фантастически целебной энергетикой. Причём Пахомову было достаточно двух – трёх часов невесомого полусна у костра, и мужик не только восстанавливался, но и обретал какую-то неизъяснимую, добрую лёгкость, как в теле, так и в мыслях, и в душе. И мог потом целый день ходить и бегать по склонам и логам, как новенький. Вот можно бы и сейчас расположиться под кедром, ну, да ладно, в другой раз… А теперь пора бы и в путь.

Дорога привычная, можно сказать, родная, хоженая десятки раз, летом, как правило, в удобных кирзовых сапогах с рифлёными каблуками и низкими голенищами, а зимой на широких охотничьих лыжах, подбитых камусом из конской или лосиной шкуры. Хотя охотником, как он сам полагал, Сергей был никудышным, еще, наверное, и потому что птиц и зверя любил наблюдать живыми, а вот чтобы лишать их жизни выстрелом или ударом дубины, от этого никогда не испытывал ни азарта, ни удовлетворения. Пахомов по натуре своей был скорее собиратель и созерцатель, без надобности не сорвет цветок и не сломает ветку, поскольку всегда помнил, кто он, и знал своё место в тайге. И она, матушка, не бывало ещё случая, чтобы отпустила мужика домой в посёлок без гостинца!

Вот так вот, весело оглядывая живописные окрестности, шёл и перепрыгивал Сергей по суглинисто-каменистым колеям трудно проезжей дороги. От привала удалился совсем недалёко, когда вдруг на относительно пологом месте, сбоку, из мелких кустиков, метрах в семи перед ним, выскочили на дорогу два гибких, пружинистых зверька. Злобно и задиристо стрекоча, они слились в косматый светло-коричневый клубок и, поднимая пыль и фыркая, покатились по приподнятой обочине в его сторону.

Сергею показалось, что клубок этот даже искрился, особенно в те секунды, если он подпрыгивал до метра над травой и камешками, и словно бы разваливался в воздухе надвое. Однако колонки, а это были именно они, воинственно фыркая, опять сцеплялись в яростный комок и, почти не касаясь земли, неслись на Сергея, самозабвенно царапая и грызя друг дружку.

Драчунам до ходока оставалось рукой подать, и тот уже приготовился к прыжку в сторону, чтобы увернуться и пропустить дерущихся дальше вверх по склону, как колонки, словно придя в себя, мгновенно оценили ситуацию и, распадаясь на две молниеносные стрелы, пролетели в метре над колеёй и приземлились за обочиной в высокие колосья тимофеевки. И там, путаясь в траве, и приминая её, с новой силой продолжили свою драку. Пахомов пробовал их унять разбойничьим свистом и звонким хлопаньем в ладоши, однако разъярённым зверькам было на миротворческие потуги этого двуногого существа с коробкой за спиной наплевать. Ну что же, пускай победит сильнейший, драка честная – один на один, это их вотчина, наверняка разберутся и без его вмешательства. А Сергею оставалось лишь одно: поправить лямки паевки на плечах – и дальше в путь.

Напоследок Пахомов усмехнулся про себя: - интересно было бы всё-таки узнать, а то и увидеть: из каких кустов своими чёрными бусинками глаз вела наблюдение за дерущимися колонок-самка? Ведь она, скорее всего, и являлась той изящной давешней знакомой, за обладание которой сейчас так страстно хлестались два гибких, влюблённых в неё до потери чувств зверька.

 Грунтовый, в некоторых местах с весенними промоинами, просёлок к пасеке повторял почти все изгибы бегущий рядом речки, лишь иногда прижимаясь к подножию отрогов. Переходя по колено в воде ручей Весёлый, что бежал из лесистого ущелья через дорогу и впадал в Сержиху, Сергей ни с того ни с сего вдруг вспомнил, как несколько лет назад он переносил на закорках через него своего тогда еще маленького сынишку, впервые напросившегося с ним в пеший поход в такую даль.  

В тот раз, отмахав по косогорам и пойменным урёмам больше двадцати километров, во второй половине летнего дня вышли они с Андрюшей к ограде поселья на опушке смешанного леса, разросшегося между отрогами белков Холодного и Мурашка. Солнце уже перекатилось на западную окраину стиснутого горами июньского небесного колодца.

Собаку, кинувшуюся с лаем навстречу, Сергей весело окликнул по кличке: «Динга, Динга!». Та тоже узнала его, завиляла пушистым хвостом и, проводив до калитки, укрылась под навесом, рядом с летней кухонькой. В избяном дверном проёме неожиданно показалась хрупкая фигурка Лидии Анатольевны, жены хозяина.

- О! Это ты, Сергей! Да еще с сыном! – несколько выспренне, будто только что вышла на сцену, воскликнула хозяйка. – Здравствуйте, гости дорогие!

- Привет доблестным пчеловодам! – сразу вошёл в роль и Сергей. – А тебя-то как в такую даль занесло? Шибко далёко от твоей библиотеки!

- А я в законном отпуске. Вчера поднялась со Щитовым на его ниве. Попутно муки, крупы, рыбных консервов и так, что по мелочи завезли. Спасибо Жене.

- Какому Жене? – не понял Пахомов.

- Да обыкновенному – Щитову.

- Тьфу ты! Это я привык: или Щитов, или Евгений Григорьевич – а просто «Женя» с непривычки ухо резануло, - Пахомов скривил губы в ухмылке: - И потом – какой же он Женя, ему в субботу сто лет…

- В сентябре всего-то восемьдесят стукнет.

- А нам еще и пятидесяти нет. Он точно в отцы годится, если не в деды.

- Ну, до чего ж вы зануды с моим Мишенькой, - не сдержалась женщина. – Поперёшные. И упёртые, хоть кол на голове теши.

- Не ругайся, Лидонька, - примирительно обронил Сергей. – Мы же только с дороги.

Между тем Андрюша, впервые попавший в такую глухомань, с любопытством оглядывался по сторонам. От угла бревенчатого дома уходила покато вниз к зарослям черёмухи и громадным тополям поляна, на которой на колышках рядками стояли крашеные корпуса ульев. За толстыми и высокими, с бородавчатыми возрастными наростами на коре, тополями взблескивала серебристой волной речка Сержиха, а дальше, от глинистого обрыва, ворсисто-зубчатым ковром поднимался по крутым и широким логам к скалистым вершинам Мурашка тёмно-зелёный пихтач.

Как выяснилось из разговора, сам хозяин вместе с работником ещё утром ушли в урочище Матющиху, там базировались пастухи с крупно рогатым молодняком и жеребчиками из окрестных деревень, и у Михаила были какие-то неотлагательные дела к табунщикам.

И выходило так, что гости, в большей степени, естественно, Сергей, подоспели как нельзя кстати: пчёлы-то роились! Но сейчас было вроде бы тихо. И Пахомов с сыном, покуда закипал чайник с ароматной душицей, свежим смородиновым листом и зверобоем, присели в тенёчке, мужик скинул кирзухи и блаженно вытянул босые ноги по травке-муравке. Хозяйка тем временем, надев плотную куртку с капюшоном и сеткой, решила пройти на точёк, глянуть: как там у «божьих мушек», так ласково именуют тружениц-пчёл опытные и добродушные пасечники.

Минуты через две она бегом примчалась, и, заполошно всплескивая руками, стала что-то сбивчиво и быстро рассказывать. Как понял Сергей, один из ульев только что отроился, и, хотя рой где-то рядом опнулся, но вот-вот улетит! Говоря это, хозяйка перебросила гостю свою просторную куртку, Пахомов с трудом, но втиснулся в неё, на ладони натянул прорезиненные верхонки и потребовал дать ему для верности ещё и положенные в таких случаях брезентовые штаны; на что хозяйка лишь беспечно отмахнулась: мол, пчёлкам, Серёжа, теперь не до тебя, твоя задача успеть поймать матку в сетчатую ловушку – роёвню, и как только ты это сделаешь, им ничего не останется, как слетаться к своей королеве. И сам подумай – до тебя ли пчёлкам тогда будет!

И вот мужик, наполовину экипированный, в плотной куртке и тонюсеньком трико, поспешно направился с деревянной лестницей подмышкой и роёвней в другой руке к могучей пихте за домом, приставил потихоньку лесенку к смолистому стволу и начал осторожный подъём вверх по дереву. Пока его для пчёл будто бы и не существовало. Живая светло-коричневая гирлянда их, жужжа, всё также свисала и шевелилась на зелёной игольчатой ветке. Сергей подобрался как можно ближе, отогнул упругую пихтовую лапу под гирляндой и приладил роёвню отверстием вверх.

Тысячи пчёл смерчевыми фонтанчиками гудели вокруг, но пока не трогали. Мгновение, - и Пахомов верхонкой смахнул живой шевелящийся клубок в сетчатый зев ловушки. И тут началось: сотни разъярённых насекомых облепили внушительную фигуру мужика с ног и до макушки капюшона. Сергей захлопнул крышкой отверстие роёвни и осторожно начал спускаться вниз.

Обожгли первые укусы через тонкую ткань трико, а вот и целая пригоршня насекомых нашла дырку в мотне и принялась самозабвенно и яростно жалить мужика: оказывается, он, когда только что вскарабкивался на пихту, на одной из перекладин раскорячился и разодрал трико по шву. Хорошо хоть пчёлы устремились вниз по ногам, а не вверх. Даже и представить-то больно, что бы тогда было!

И всё равно тело Пахомова, что ниже пояса, как будто кто ошпарил кипятком и вдобавок вывалял в раскалённых углях, но роёвню он из рук не выпустил. Слезши с пихты, приставил ловушку к выступающей из земли скале, открыл отверстие и, не обращая внимания на кусающих пчёл, стал следить: будут ли те слетаться в неё. Вздохнул с некоторым облегчением. Насекомые гудящими ручейками потекли в распахнутую роёвню, Сергей почувствовал, что даже и натиск на него ослаб. Значит, матка на месте, и он может наконец-то заняться своим опалённым укусами телом.

И Пахомов побежал, прихрамывая на обе ноги и на ходу скидывая с себя одежду, мимо испуганно выглядывающих из-за дверных шторок Андрюши и хозяйки пасеки, через затравевший двор к калитке, чтобы оттуда уже добраться до ключа и плюхнуться в студёную воду. Отмокнув, вылез на заросший кашкой бережок и принялся извлекать из своего тела оставшиеся жала. С горьким любопытством взялся подсчитывать укусы, но где-то на тридцатом сбился со счёта, а заново начинать пропала охота.

Вернувшись в избу, вновь снарядился к пчёлам, только теперь делал всё обстоятельно и не торопясь: куртка, брезентовые, заправленные в сапоги, штаны, прорезиненные рукавицы. Обойдя дом, приблизился к роёвне, там тоже угомонились, лишь вяло подлетали одиночные запоздалые пчёлки. Сергей захлопнул ловушку и торопливо понёс её под навес, где на стеллажах хранился пчеловодческий инвентарь.

Едва поставил Пахомов предмет своих нечаянных приключений – злоключений на верстак, как во дворе раздались знакомые голоса: Михаил Александрович и Лукьяныч вернулись от пастухов. Сергей вышел из-под навеса, мужики крепко пожали друг другу руки, и он коротенько обсказал, что здесь только что произошло.

Хозяин улыбнулся, поблагодарил за то, что друг не сплоховал и, чуть помедлив, добавил: - это тебе, мол, наука впредь, чтобы не забывал давно подмеченное меж нами, мужиками – послушай женщину и сделай наоборот, и тогда в выигрыше все. Так-то, брат Серёжа…

Бряканье и вызвень ботала Пахомов услышал, когда обратно вставлял в скобу на столбике жердь поскотины, после того как перешагнул на таёжный участок Улыбина. Обернулся на звук. На заливной луг, что между дорогой и Сержихой, от берега по каменистому откосу проворно взбирались коровы и быки; «пятнадцать – про себя быстро сосчитал Сергей, - а где же лошадь с жеребёнком? Ага, вон и они… ишь ты, и здесь – наособицу...».

Мужик знал, что в речку скот заходил не только на водопой, но и стоя по колено в пробегающих волнах ближе к середине Сержихи, животные хоть как-то спасались от мошки и слепней, просто потому что даже и в полное безветрие по реке всегда струилась свежая потяга, было пусть и слабое, но воздушное движение, и оно сносило насекомых, не давало времени кровопийцам зацепиться и впиться своими злыми хоботками с острыми наконечниками в живую плоть.

- Привет, родимые! – сложив ладони рупором, весело прокричал Сергей. И, конечно же, не смог удержаться, чтобы не прореветь на всю долину своё, коронное: - Умберто! Умберто! Умберто!

Коровы и быки почти одновременно вскинули свои рогатые головы и уставились на него, а самый крупный и мощный племенной бугай, так тот почему-то молча расставил по шире крупные передние копыта, угрожающе наклонил тяжёлую, увенчанную короткими толстыми рогами голову и задрал трубой хвост, видимо, готовясь к атаке. Однако помчался на врага не тут же, а яростно проскребя правым передним копытом дёрн перед собой, высоко взбрыкнул задними ногами и только после этого своеобразного боевого ритуального исполнения все также молча понёсся на Сергея. Пахомов, мгновенно сообразив, что ему грозит, невольно попятился к поскотине с намереньем вновь выдернуть только что убранную на место жердь, чтобы было чем обороняться.

- Ну-ка, цыля! Цыля! Ишь ты мне разгильдяй нашёлся! – боковым зрением Сергей отметил бежавшего из ближнего пихтача наперерез быку Михаила. В правой руке у пасечника металлическим ободом посверкивала рукоятка бича. – В строй, Балбес! Немедля на место!

Выкрикивая это, Михаил на миг приостановился и, широко размахнувшись в длиннющую петлю, щёлкнул сыромятным бичом, да так звонко и гулко, как выстрелил, что стоящие поодаль коровы, и те невольно шарахнулись в сторону и сбились в кучу. А торопящийся наказать незваного, нарушившего их покой гостя Балбес, замедлив ход, метра через три встал, и вдруг принялся невинно пощипывать травку у себя под ногами.

- Вот это школа! Прямо пушкинский лицей! – громко восхитился только что увиденным Сергей. – Расскажешь, воспитатель, как сумел?..

- Да никак, - протянул руку для приветствия подошедший друг. – Пару раз врезал ему вдоль хребта, да еще с хорошей оттяжкой. Он теперь, как услышит свист бича, сразу шёлковый и смирный становится.

- Значит, понятливый…

- Оттого уже четвёртый год землю топчет, и коровушек лаской балует, - усмехнулся пасечник. – А был бы буйный да бодливый, сам же знаешь, какое лекарство от этого применяется…

- Нет, не слышал, - простодушно ответил Сергей. – Поди чего-нибудь успокоительного придумали?

- Ну да, самое действенное – тесаком по горлу или в сердце.

- И ты, Мишаня, туда же: точно обухом по голове! Я же не люблю об этом…

- Да тебе каждый так скажет, - будто оправдываясь, пробормотал пасечник. – Я, Серёжа, человек необходимости. Зря или там по какой капризной прихоти ни зверя, ни птицы пальцем не трону. Тоже ведь жалко. Однако не мы же придумали эту жизнь, и не нам её отменять. Коль вылупились на белый свет, то и должны соответствовать тому, среди чего довелось проживать свои годики.

- Тебе бы, Мишаня, в своё время не в геологи идти, а на философский поступать.

- Нет уж! Туда гуманитариям дорога, а я, ты же в курсе – технарь до мозга костей.

- Понял. Значит, философия эта у тебя от элементарного одиночества.

- От какого такого одиночества? – искренне удивился пасечник. – Одних голов рогатых и прочих у меня до двадцати. Только коров дойных – четыре! А если приплюсовать парочку чушек в свинарнике, десяток курочек с цыплятами и петухом, да не одну сотню, между прочим – тысяч! - пчёлок на точке… Да, чуть не забыл! Куда мы денем добрейшего Лукьяныча?

- Ну ты даёшь…

- Ты спросил. Я – ответил, - широко улыбнулся Михаил. – Ну что - размялись, пошутили. Теперь пора домой, баньку топить.

    Динга, разлёгшаяся во всю свою мохнатую длину за тропинкой на травке перед сидящими на банном крылечке босыми и только лишь в плавках мужиками, сначала в тревоге приподняла умную несколько вытянутую морду, шевельнула стоячим ухом, а потом вдруг как вскинулась, подпрыгнула на все четыре лапы, и, хрипло залаяв, с завёрнутым в колечко хвостом понеслась по полянке к дороге через ручей Поперечный. Михаил и Сергей прервали разговор и одновременно повернула головы узнать, кого это там принесло со стороны Белянчихи.

Из-за поворота на каменистый спуск к ручью выехала сначала одна лошадь с верховым, затем другая, третья, четвёртая, все как на подбор гнедые, а вот пятая, замыкающая караван, оказалась серой в крупных яблоках.

- Туристы, конные, - пояснил Михаил, поднимаясь с нагретых досок крыльца. – У них маршрут от железной дороги из Тарханки через Обдерихинские горы и в верховье Сержихи. Привет, Степан! – пасечник дружелюбно махнул рукой первому, отменно экипированному, с охотничьим ножом на поясе, бородатому всаднику. – Без ночевья?

- Нынче же обратно, Александрыч, - инструктор приподнял для приветствия свободную от повода широкую ладонь. – Ты только глянь, какой пошёл хлипкий турист, в седле не держатся, через одного сползают под ноги коням. За такими глаз да глаз нужен. А ты говоришь – ночевать... Да они, если в костре не обгорят, то в кустах обсерутся, - мужик ловко крутнулся в седле: - Не отставать мне, шелупонь городская!

- Стёпа, ты что же так-то? Они ведь отдыхающие. Деньги заплатили.

- Да на кой мне эти бабки! – ругнулся инструктор. - Плетёмся полдня, а уже все жилы по вытянули! У их не понос, так золотуха. Ладно - я, они коней измучили. Тянут уздечки, рвут удила. Кони по кустам шарахаются! Не могу на это глядеть – уволюсь к чёрту! Последний мой поход.

- Вот и будь поспокойней, и не ори на людей, а то с горбатой в трудовой и волчьим билетом вылетишь с турбазы. Коль кто капнет…

- Да ну их!.. За мной, шантрапа! – и Степан пришпорил лошадь.

Остальные, две девушки и два парня в джинсах и модных рубашках, не сказать, чтобы сильно встрепенулись, однако мимо пасечника и его гостя проехали, хоть и напряжённо, но относительно ровно держась в сёдлах. На стоящих у бани мужиков даже и не глянули.

Динга, хоть и переставшая облаивать туристов после разговора хозяина с инструктором, всё-таки не расслабилась, а труся за последней лошадью, проводила чужаков за усадьбу. И довольная вернулась к бане, видимо, дослушивать беседу уважаемых ею таёжников, опять усевшихся на прежние свои места на крылечке, после того, как Сергей подкинул в печку берёзовых полешек и вышел из бани.

- Однажды Стёпа, ну, тот, который инструктор, в конце восьмидесятых, еще до развала Союза, ночевал у меня с группой пеших туристов из Латвии, - неожиданно начал Михаил. - Те, в отличии от этих, парни были рослые, подготовленные. Захотелось им побывать в Алтайских горах, взяли путёвки и вчетвером с проводником поднялись ко мне. Мне то что: пришли, пусть живут, наслаждаются, может, где и помогут, ну, хотя бы забор поправят. Банька, ягоды, грибы.

- А ты чё это вдруг вспомнил ни с того, ни с сего?

- Да просто посмотрел на ребят, и выплыло в памяти. Ты, Серёжа, дальше-то слушай.

- Если ты про особенности этих наших бывших прибалтийских «соотечественников», то мне они со своей патологической придурью абсолютно параллельны…

- И о них тоже, но самую малость, - сказал Михаил. – Что зацепило тогда, так это их спесь и нескрываемое высокомерие: дескать, в нашей стране Латвии – и это они демонстративно подчёркивали, хотя еще был общий СССР – так вот, у них там дома якобы всё на порядок выше. И культура, и техника, и комфорт. А здесь, мол, проехались по вашей матушке-России, и чуть не сдохли от тоски и вековечной русской грязи. Я им в ответ: вы что, ребятки несёте, никак с дороги устали, вот из вас и попёрло, полезла всякая чушь… Россия огромная, великая по территории, здесь всего хватает, и много всяких красот. Вот вы же почему-то за тысячи километров примчались в Алтайские горы. И что тут не так? Первозданная природа, чистый воздух, высокогорье, ледники – всё есть, любуйтесь, пожалуйста, сколько душе угодно. А они, причём, со своим характерным акцентом, ломая и коверкая слова, лишь лениво и надменно усмехались: дескать, мы и сами были удивлены, когда в такой глухомани встретили русского, который умеет связать хотя бы пару слов, и с которым можно поговорить без вашей надоевшей матерщины. Переночевали у меня. Поутру я прошёлся по точку, осмотрел семьи, пчёлки работали, вернулся в избу. Гости мои уже встали, позавтракали. Сказали, что Степан отправился в соседний пихтач по грибы. Вижу настроение у парней неплохое, шутят меж собой на своём, посмеиваются. И тут один из них возьми и спроси меня:

- А не помочь ли чем в знак благодарности за приют и ночлег?

- Почему бы и нет? Вон, видите, у хлева развалюха стоит, - указал рукой на покосившийся от времени старый курятник.

- Видим, - отвечают.

- Нужно разобрать и уложить доски и брёвна в штабеля там же рядом.

- Это мы в два счёта, - как всегда неторопливо и врастяжку, в этот раз правильно выговаривая каждое слово, но с подчёркнутым акцентом отвечают, при этом снисходительно переглядываются и посмеиваются: дескать, покажем аборигену, как умеют работать настоящие цивилизованные люди.

Выдал им рабочие рукавицы, выдергу, топор, ножовку и молоток, дерзайте, дескать, ребята, а я буду рядом в мастерской, корпуса чинить. Только поставил улей на верстак, слышу оглашенный рёв. Выскакиваю и, картина маслом: самый рослый из них, крутится на месте, одной рукой поддерживает другую и кроет отборным матом на всю пасеку:

- Ты чё, мать твою, драный козлятина! Куда, Айвар, и в хвост, и в гриву тебя, шары свои пялил? Все пальцы, в гробину мать, мне переломал! – орал этот здоровяк на чистом русском языке и без всякого акцента.

- Да я, Карлис, случайно… Ты же сам руку подставил под молоток, - потеряно оправдывался тоже на безупречном русском бедолага Айвар.

Слыша это, я только покачал головой и вернулся к верстаку. Без меня разберутся. Однако они по-своему разобрались: в сердцах побросали инструменты около развалюхи и ушли на ручей, как я понял – зализывать раны. 

- Я с такими в армии сталкивался, - сказал Сергей. – Там же и заметил, что почти все эти над-смены, что прибалты, что кавказцы или азиаты, пока он один – рубаха-парень, и в огонь, и в воду, а уж говорит по-русски получше некоторых наших из отдалённых деревень. Но стоит показаться на горизонте какому-нибудь задрипанному земляку, они уже двое – гыр-гыр-ё - ё! - по-своему щебечут. А если третий нарисуется, да четвёртый, всё – выноси святых! Сначала: «моя твоя не понимай…», а потом только тычки и пинки в общении с нашими. Пока не соберёшь свою ватагу, да хорошенько не врежешь им по рогам, тогда глядишь, а ребята-то снова шёлковые…

Динга вдруг опять с лаем вскочила с травы и понеслась к ручью. Мужики глянули на поворот, а оттуда на буланом, почти сползая с седла, едет худенькая молодая женщина с крашеными ярко рыжими изрядно потрёпанными волосами и осунувшимся личиком.

- А это кто? – невольно вырвалось у Сергея.

- Туристка, - односложно ответил пасечник и пояснил: - Такое тоже бывает. С непривычки.

Между тем лошадь поравнялась с баней и остановилась. Мужики поднялись с крыльца и сделали шаг навстречу, с намереньем в случае чего оказать первую помощь измученной дорогой всаднице.

- Женщина, с вами всё в порядке? – участливо спросили оба почти одновременно. – Помочь спешиться?

- Не нужно… - тихо обронила туристка, и тут её серое помятое лицо чуть посветлело. И она едва ли не с мольбой обратилась: - Муж-чины-ы!

Михаил и Сергей невольно подались вперёд, готовые исполнить любое желание этой бедной путешественницы. Оба вдруг почувствовали себя такими благородными рыцарями или, что вернее, беззаветными тимуровцами, но это продолжалось всего-то миг, потому что сверху, с коня просительно прозвучало:

- У вас сигаретки не найдётся? Страшно курить хочется… Все уши опухли…

Мужики переглянулись и покачали головами:

- Не курящие мы, дамочка, - сказал Михаил. – Я уже десять лет, а ты, Серёжа, сколько?

- Восемнадцать осенью будет…

- Значит, вы уже почти совершеннолетний, - попробовала пошутить молодая женщина. – И вам теперь-то как раз всё и разрешается.

- Вы бы, девушка, чайку с нами отведали, - желая как-то сгладить неловкость из-за отсутствия на пасеке табака, на правах хозяина обратился к туристке Михаил. – Давайте, мы поможем вам слезть на землю и…

Но фразу он закончить не успел, так как с просёлка, куда недавно уехала группа, неожиданным вихрем налетел на своём гнедом взбешённый инструктор и осадил коня перед испуганной женщиной.

- Ты чё это курва! Под монастырь меня хочешь!.. – резко, в мгновенно ставшее серым лицо туристке, взревел Степан и хлёстко врезал хлыстом по крупу её лошади, в каких-то сантиметрах от седла, на котором сиротливо приютилась женщина. Еще минуту назад смирный и равнодушный ко всему на свете мерин от боли так рванул вперёд, что хрупкую путешественницу едва не выкинуло на каменистую дорогу, если бы она в последний миг инстинктивно и намертво не уцепилась за гриву коня. Тот намётом понёсся мимо дома и ограды, и вскоре исчез за поворотом в пихтаче.

- Ну ты и зверь, Степан! – Михаил выкрикнул вдогонку спокойно отъезжающему от них инструктору. – А если б слетела и покалечилась?..

- Бабы, они как кошки – живучие! Хрен бы чего с ней случилось! Видел же, как она клещом вцепилась в Буланку! – и проводник, пришпорив гнедого, вскоре тоже пропал в пихтаче.

- Что это было? – спросил потрясённый Сергей друга. – Я вообще-то не понял…

- Здесь и понимать нечего, - усмехнулся Михаил. – Обыкновенный контакт разных слоёв общества. Он – колхозник неотёсанный, она – бухгалтер или экономист, белый воротничок. Захотелось человеку приключений – вот и получила.

- По-моему, дай такому волю – он поубивает всех. Видно, что желчь из мужика выкипает через крышку. Бошку сносит.

- Да, он такой, - согласился пасечник. – Случай был в конце девяностых…

- С ним, что ли?

- А то еще с кем? Со Степаном Батьковичем, - Михаил сел поудобней на тёплые доски крылечка и начал.

Декабрьский морозный день клонился к закату. Широкие, подбитые камусом, лыжи давали возможность по заснеженному склону подниматься в гору не условной «ёлочкой», когда носки лыж широко разбросаны, а задники сведены друг к другу, вместо этой мороки, шаркай в ритме по снегу, иди как шёл по равнине, можешь под настроение и что-то напевать себе под нос. При любых обстоятельствах съехать лыжам назад жёсткая щетина конской шерсти ни за что не даст. Проверено столетиями.

Овчинный полушубок с высоким воротом, валенки и ватные штаны, на голове мохнатая шапка из волчьей шкуры, на ремне охотничий нож, и на поясе же патронташ с жаканами, а за плечами двустволка двенадцатого калибра. Однако рюкзак у Степана был без добычи и пустой. Консервы, шмат сала и остатки хлеба он приговорил на последнем привале, проглотил всухомятку и зажевал пригоршней снега. Разводить костёр, разогревать кильку в томате, кипятить в котелке чай не было ни сил, ни времени. Думалось засветло перевалить через Чашинский хребет, а скатиться в ущелье, от которого до деревни рукой подать, всего-то вёрст семь – это опытному ходоку раз плюнуть.

Не выгорело сегодня ни косулю выследить, ни к изюбру в скалах подобраться, а на мелкого зверя и птицу он и патроны с дробью поленился доставать из кармашка рюкзака и рассовывать в гнёзда патронташа, потому что шёл специально на крупного обитателя тайги. А вдруг бы и на берлогу наткнулся, мужики толковали, что в этой Мало-Ульбинской долине промышляют аж трое медведей, и вполне так могло бы статься, что одному из косолапых надоело сосать лапу, а то и вовсе не спится, то ли от старости, то ли от глубоких ран, вот и решил бедолага пошататься по своим угодьям.

Охотник уже выбрался на хребет и теперь высматривал просвет в поднимающемся из распадка пихтаче, чтобы с ветерком скатиться вниз, когда услышал какой-то несвойственный таёжной зимней тишине рокот. Огляделся. По западному горизонту на низкой высоте вдоль белка Круглого летел вертолёт.

- Этот-то чё здесь забыл? – недовольно пробормотал Степан и вслух же выругался: - Хрень вонючая, только воздух мне портит! Чё, городов ему мало? Припёрся зверьё пугать!

Сплюнул себе под ноги, оттолкнулся, да и с ветерком покатил по склону в приглянувшийся просвет. В распадке остановился перекурить, наметил как будет переходить Матющиху. Она хоть и подо льдом и спряталась в снегах, однако между взбитыми сугробами, припорошенные, наверняка журчат и скрытые промоины, и полыньи, и не дай бог в них провалиться! Зато по той стороне идти будет и ходко, и легко – пихты и берёзы-вековуши расставлены редко и никакого тебе блуждания сред валежин и торчащих их снега коряг, всё пространство как чистый лист бумаги. С такими мыслями таёжник благополучно миновал реку.

Рокот вертолёта между тем то приближался, то удалялся. Степан внимания на это уже и не обращал, привык, как к назойливой мухе в избе. Лишь бы не мельтешил перед глазами… Пока неожиданно эта винтокрылая махина вдруг не зависла чуть ли не над головой охотника, на высоте метрах в двадцати пяти в небе. Отодвинулась дверца с боку корпуса.

- Никак гуманитарную помощь решили сбросить. Не помешает, - усмехнулся про себя задравший вверх бородатое лицо охотник. – Вот до каких славных времён дожили!

Однако вместо ящика или мешка в дверцу высунулся поблескивающий на закатном морозном солнце ствол АКМ и раздалась короткая автоматная очередь. Служивший когда-то в советской армии Степан в секунду сообразил, что будет дальше и, вскидывая над сугробом широкие лыжи, побежал прятаться за ближайшую берёзу. Он понял, что там, на борту «новые русские», скорее всего перепившиеся, потому что кто в трезвом и ясном уме перепутает человека с медведем или сохатым?

Следующая очередь взвихрила снежную полоску значительно ближе к бегущему, значит, те вверху, подлетая, еще не зависли над ним, а пока что только пристреливались, и пули шли по косой траектории, иначе бы они ложились, не взметая фонтанчиков, а по-тихому выжигая снег лишь в месте своего вертикального входа в сугроб.

Укрывшийся за толстым берёзовым стволом взбешённый Степан скинул рукавицы, сорвал с плеча ружье и, не целясь, пальнул дуплетом по направлению к зависшему вертолёту. Воевать так воевать – мужик быстро переломил и перезарядил двустволку. На новую, теперь уже длинную автоматную очередь, мужик в ответ поприцельнее влупил по железной птичке, стараясь попасть в отрытую дверцу.

    Неизвестно, попал ли, или промазал он, однако вертолёт вдруг, слегка завалившись набок, развернулся в воздухе и, со свистом молотя винтами, полетел прочь с поля недавнего боя. В синем игольчатом от стужи небе было хорошо видно, как за машиной потянулась тонкая струйка кольчатого чёрного дымка. Степан поднятой со снега мохнатой шубинкой вытер пот со лба и на всякий случай перезарядил ружьё.

Михаил закончил рассказ, улыбнулся чему-то своему и поднялся с крылечка.

- И чё, всё это сошло Степану с рук? – спросил Сергей. – Эти же братки мстительные. Да и вообще, с теми-то что стало?

- Вроде бы, кое-как дотащились до города. Пуля якобы угодила в бензобак, но ничего не взорвалось, только почти всё топливо вытекло, - Михаил помолчал и продолжил: - Степан никому об этом не говорил, а мне уже через много лет по пьяни проболтался. Мол, несколько раз потом по деревням разъезжали какие-то крутые лбы на навороченных тачках. Всё выспрашивали, кто здесь, дескать, шибко волокёт в охоте, большие люди хотят на медведя сходить, с берлоги поднять, нам бы толковых проводников. Однако мужики пожимали плечами: таких у нас нет, мы пахари, крестьяне, а те, кто промышляют, так они с осени еще заехали на свои отдалённые таёжные участки и вернутся только в марте, каждый с ворохом собольих шкурок. И Стёпа, махнув еще одну рюмаху, светлел взглядом: - ты же, мол, знаешь, Миша, наших мужиков, из них итак –то слова не вытянешь, а если еще и эти разнаряженные козлы начинали лезть с подковыристыми расспросами, они запросто могли и послать. Тем более, что про моё-то приключение ребята ничего и не ведали.

- Часто эти летают над вами? – пасечник сразу понял, о чём это его друг.

- В последние годы как-то стихло, а раньше носились, как угорелые, не по одному вертолёту в день, - с горечью усмехнулся Михаил. - Помнишь, мы с тобой лет пятнадцать назад поднимались напрямки на Мурашок глянуть чернику?

- Конечно. По гребню лога лезли, чтоб в кушерах и непролазном дурбее не увязнуть, - освежил свою память Пахомов.

- А перед самой вершиной помнишь огромные зонтики дягиля и заросли белковой кисточки с медвяными метёлками, выше головы, мы их сапогами подминали и прорубали себе путь ножами, чтоб дальше пробраться. И вдруг выходим на чистое поперечное пространство. Довольно широкое, метра на три, слегка заболоченное…

- У меня тогда первое впечатление было, что звери тут носились туда и обратно табуном, столько следов, большие и круглые отпечатки лосиных копыт, глубокие и широкие вмятины медвежьих лап, с пятью короткими, но толстыми пальцами-когтями, аккуратные копытца косуль и изюбров, вмятые подушки заячьих и лисьих лап, – легко вспомнил Сергей. - В некоторых ямках-отпечатках стояла вода.

- Скажу тебе, Серёжа – нет теперь зверюшек на этой переходной тропе с одного белка на другой. Поднимался в прошлом году тем же путём, как мы тогда, вышел на эту просеку, а она почти вся заросла. Осталась тоненькая полоска, увидел два медвежьих следа, один лося, и несколько отпечатков мелких зверей, - пасечник вздохнул: - Почти всех с вертолётов выбили, собаки рафинированные. Для них же это было просто сафари, только таёжное, расстреляют с безопасного расстояния беззащитного, и часто даже и не забирают, бросают гнить на россыпях, потому что вертушке сесть негде, а карабкаться в белок – это же не в фитнесах на тренажёрах елозить, здесь выносливость нужна. Другой раз и пожалеешь, что тогда Стёпа дал той пьяни улететь… Всё бы меньше нелюдей топтали нашу землю, и, глядишь, больше бы зверья спаслось и наплодилось.

5

Тимофей Андреевич отложил оселок на край лавки и провёл подушкой большого пальца по только что подправленному жалу покоящейся на его коленях литовки-восьмёрки.

- В самый раз, матушка… - весело подумалось старику.

Он грузно встал с места, удерживая в правой руке косу, прошёл к крыльцу, аккуратно поставил её под навес и поднялся по ступенькам в дом. Минут через десять с литовкой на плече и вещмешком со снедью и водой во фляжке – туда, куда направлялся, а именно, на крутобокий склон горы над железной дорогой, поблизости ни ручейка, ни родника нет и в помине – Семибратов вышел из переулка.

Утро ясное, роса на траве крупная, значит, день будет солнечным и без неожиданностей, вроде набежавшей ниоткуда грозы или того хуже, вдруг наползшего опять же ниоткуда обложного и затяжного дождика. Косить-то можно и при такой напасти, свежо и прохладно, только вот потом кошенину замучишься сушить-ворошить, да и на этом крутяке, почти отвесном склоне по мокрой травушке шибко-то не находишься! Коль поскользнёшься, то и костей не соберёшь, если не удержишься и сорвёшься прямиком под обрыв с торчащими там и сям скальными выходами, оставшимися еще с тех незапамятных пор, когда здесь прокладывали и спрямляли железную дорогу, взрывая и подрезая выпирающие в долину склоны.

До заветной полянки, как обычно, прежде обойдя этот выпуклый склон, Тимофей Андреевич поднимался наискосок по пологому логу, оно пусть и дольше по времени, однако намного удобней и безопасней, карабкаться напрямки в его возрасте себе дороже. Та же Дорофеевна не раз ему пеняла:

-Тебе, что, старый, дома-то не сидится?.. Али мало накашиваешь на Литвиновке, забыл, что ли - там покос два гектара, три дня тока на косьбу уходит, да не одному, а с нанятыми мужиками!

- Твоё дело, баушка, кошеварить нам, да водочку для мужиков держать в холодке, чтоб не прокисла, - всегда отшучивался дед. – Нонче последний разок уберу бугорок, и всё.

Однако наступало следующее лето, и он опять, покряхтит, покряхтит, да взбирается с косой на эту отвесную деляну, куда и не каждая коровёнка-то рискнёт заглянуть, боясь ненароком сорваться под проходящий поезд.

- Не могу, Дорофеевна, видеть, как добро пропадает, - сокрушался Тимофей Андреевич. – Да и разве нашей Красуле зимой лишняя копна повредит? Вот я и смахну, пока руки свободны, соберу да стащу с Божьей помощью во двор, глядишь, и душа на место встанет.

Старик одолел половину подъёма до лога, когда увидел, как ему навстречу с горы по тропинке спускается заросший по глаза кольчатой бородищей коренастый мужик с непомерным рюкзаком за спиной. Семибратов остановился перевести дыхание и дождаться, когда тот поравняется с ним.

- Здорово, Андреич, - приветливо покивал путник лохматой, с проседью, головой, и протянул для приветствия широкую, как лопата, ладонь. – Никак травку добивать наладился? Всё-то не угомонишься…

- И тебе не хворать, Шамиль, - ответил старик.

- Дядя Тима, и ты туда же! – мужик скривил пухлые, чуть вывернутые влажные губы. – Уж кто-кто, а ты-то знаешь меня с детства! И то, что я – Володька, а с некоторых пор и Владимир Петрович, тебе известно, как никому.

- Так ты, Володя, лет сорок как в Шамилях ходишь, - с нотками оправданья в голосе промолвил Семибратов и вздохнул: – А так-то, мы и с твоим батей, моим старшим другом, неплохо ладили…

- Тебе, можно сказать, повезло, дядь Тим! Как бы я хотел оказаться на твоём месте! – не удержался от громкого возгласа мужик и тоже вздохнул: – А вот я папку почти что и не помню. В памяти осталось что-то огромное, тёплое и ласковое, а лица его, сколь не пытался, представить себе не могу.  Мне ведь тогда исполнилось всего-то четыре годика. И фоток никаких… Мы же, помнишь, в пятидесятых горели, избу-то мужики отстояли, а всё, что внутри, если и не сгорело, то водой залили.

- Я тогда не участвовал, а слышать слышал.

- Минутка-то есть, дядь Тима? Давай перекурим…

- Сроду этой дряни в рот не брал, ты же знаешь?

- Откуда мне знать, коль встречаемся как в море корабли, - сказал мужик и весело усмехнулся: - Я ведь тоже этой, как ты говоришь, дрянью не страдаю. Смолоду раза два затянулся, такое чувство, что куры во рту нагадили. И хватило. Просто так все базарят: перекурим… А интересно, папка-то курил?

- Нет, никогда. Силы, однако в нём было немеряно. Никто из наших с ним рядом и не стоял. Двух пудовую гирю на спор шестьдесят раз выжимал, а еще баловства ради крестился ей троекратно. Такому жить бы да жить…

- И как же так-то с ним случилось? Поди чё знаешь, дядя Тима, так расскажи?

 Произнося это, Шамиль просунул правую ладонь под ремень подмышку и, аккуратно сняв поклажу с плеч, поставил рюкзак перед собой. Как он понял, разговор ожидался далеко не минутный…

Сентябрьская тайга по обыкновению несказанно обильна на краски. Солнечные лучи лишь придавали особенный блеск золотым берёзовым колкам, нежно-коричневым осиновым рощам, тёмно-зелёным лентам пихтача у подножия отрогов, оранжевым и красным зарослям черёмухи, шиповника, рябины и калины. На скалах и останцах, очерчены небесной голубизной, в величавом одиночестве возвышались кедры. Воздух повсюду струился прозрачный и чистый, на запах чуть с горчинкой.

Пётр Фёдорович Алейников выбрался из распадка на вершину Черепановского белка, прошёл по черничнику к тропинке, попутно черпанул растопыренными пальцами пригоршню переспевшей ягоды и отправил в рот. Пожевал, приглушая жажду, возникшую от крутого и затяжного подъёма со дна ущелья, где он полдня расставлял капканы и развешивал петли и силки. Вроде всё сладил аккуратно, и прибрал вокруг ловушек, так, чтобы звери не учуяли.

Денька через два нужно будет вернуться, проверить, чтобы добыча не успела протухнуть. Дни-то стояли тёплые и ночи пока что без заморозков. Мужик был доволен еще и тем, что в посёлок спустится засветло, потому что каких-то пяток вёрст и всё под горку он пробежит часа за полтора.

На удивление охотника в ограде было пусто, не видно ни то что хлопотливой хозяйки Натальи Семёновны, но и даже вездесущие курицы не бродили по двору и не выискивали червячков, зазевавшихся букашек, случайно оброненных крошек и зернышек. Вон даже Дружок не выбежал, радостно побрякивая цепью, встречать хозяина, а только как-то отчуждённо поглядывал из будки; поди обиделся бедолага, что утром не взял с собой в тайгу. Однако ты, браток, не переживай – вот пойду снимать капканы, обязательно возьму, а нынче бы ты все мои ловушки пометил, и разве кто бы на эту вонь полез? Пётр Фёдорович улыбнулся своим мыслям и взялся за ручку двери в сени.

- Вот и хозяин запропащий отыскался, - вошедший Алейников узнал привставшего с лавки Еремея Ефимова, односельчанина, пузатого мужичка с серповидным шрамом на щеке и бегающими плутовскими глазками. Остальных, сидящих рядом с ним, двоих в милицейской форме, военных фуражках и с кобурами на ремнях Пётр видел впервые. – Проходи, дорогой, к столу, а то заждались мы…

Еремей встал перед хозяином, щегольски передвинул портупею на животе, но руки для приветствия не подал. Да и Алейников не очень-то и хотел пожимать вечно потную ладонь ровесника, избёнка которого приютилась через три дома по переулку, ближе к проезжей дороге в город.

- Мы за тобой, соседушка, - обыденно сказал Ефимов и не удержался, хохотнул: - Шибко соскучились по тебе в наших органах. Кое-кто интересуется…

Пётр в ответ промолчал, лишь стиснул крепкие зубы, зато из простенка у окошка раздался женский всхлип. Мужик поворотил тяжёлую голову. На табурете со спящим сыночком на руках сидела Наталья и потерянными, полными слёз, глазами не мигая, смотрела на него. Но то, что в этот момент она различала мужа, утверждать было бы неверно. Женщина была просто оглушена и обескуражена происходящим. Левая ладошка Володеньки с пухленькими пальчиками и крохотными матовыми ноготками свисала к полу поверх материнской руки, прижимавшей к груди малыша.

- Гражданин Алейников Пётр Фёдорович, вы арестованы за враждебные и контрреволюционные речи в адрес Советской власти, - к нему вплотную подошёл сутуловатый и широкоплечий мужчина в годах, с усталыми глазами на землистом лице, видимо, главный этой команды. – Прошу проследовать за нами.

- Да как же так, ребята? Какие такие речи? – растерянно пробормотал Алейников. – Я только из тайги, с Дегтярного лога. Силки и капканы ставил, Еремей вон знает…

- Ничего я не знаю, контра, кроме того, что ты на каждом углу в посёлке костеришь нашего любимого вождя всех передовых народов Земли Иосифа Виссарионовича Сталина и вообще…

- Постой-ка, товарищ Ефимов, - перебил говорившего главный и обратился к Петру. – Ты о каких капканах и силках?..

- Поставил на зайца, барсука и глухаря.

- Сколь штук?

- Двенадцать, - односложно ответил Алейников, и вдруг его осунувшееся лицо оживилось: - Товарищ начальник, будь добр, отпусти снять петли, а то увезёте, а зверь пропадёт ни за понюшку… Как-то не по-людски… непорядок в тайге-матушке опосля себя оставлять.

- Товарищ Заварзин! Васильич! Этой контре ни в коем случае нельзя доверять! – по-бабьи запричитал всполошившийся Ефимов. – А вдруг в Китай сбежит? Тут по прямой всего-то вёрст двести.

- Не мельтиши, Еремей. Это дело нужно обмозговать, - Заварзин на минутку задумался и приказал: - Даю тебе, арестованный, ночь и утро, чтобы сбегать туда и обратно. Ровно в одиннадцать, коли не явишься, арестую жену и заберу как соучастницу. Мальца пожалей… Всё понятно?

- Да, товарищ…

- Тамбовский волк тебе товарищ, а я для тебя – гражданин старший оперуполномоченный.

- Ясно, гражданин старший оперуполномоченный, - облегченно выдохнул Алейников и обернулся к жене, всё также безучастно сидящей у окошка: - Ты бы, Наталья, собрала мне кой-чего перекусить, да молочка в бутылочку налей. И побегу. Луна пособит… Покуль сбираешь, передай-ка мне сыночка, понянчу на дороженьку. Потетешкаю.

Между тем старший подал знак подчинённым и, они покинули избу. Уже в дверях, шедший последним Еремей обернулся, поправил фуражку со звёздочкой и с нехорошей ухмылкой прошипел:

- Не придёшь – избу спалю и весь скот под нож реквизирую! По-соседски… Твоё счастье, что Васильич у нас из промысловиков, а то бы щас уже трясся в нашем воронке.

Как бы там ни было, однако в половине десятого утра Алейников неслышно, чтобы ненароком не разбудить сына, отворил дверь из сеней в избу, перед этим прицепив Дружка на цепь и опростав в сарае заплечный вещмешок от снятых и принесённых капканов и петель. Однако предосторожность оказалась лишней. От стола со всех ноженек к отцу бросился, раскрыв ручонки, Володенька. Молча обернулась и жена. Пётр подхватил сына и закружил по кухне. Мальчик летел по кругу, как на карусели, и заливался весёлым смехом.

- Ишь ты, каков, вражина, - громко, стараясь заглушить детский смех, заверещал, вернувшийся от окошка, Еремей: - Вишь, какую знатную роль изображает! Будто бы любит он кого! Никого, Васильич, и никогда эта контра не любила! Мы же росли вместе! Знаю его гнилую душонку насквозь!

- Управился? – не слушая выкрики подчинённого, обратился к Алейникову Заварзин.

- Будьте покойны, всё сладил в лучшем виде, - еще не до конца отошедший от таёжных и дорожных впечатлений, бодро ответил Пётр. – Теперь вот душа на месте.

- Это и хорошо. Давай-ка на выход!

- Товарищ старший оперуполномоченный, вы обождали бы в хате, пока я машину подгоню? – это третий, до сих пор не проронивший ни слова пожилой милиционер.

- Пройдёмся пешочком до ефимовского двора. Ноги разомнём, - обыденным голосом сказал Заварзин и, неожиданно возвысив тон до металлического, обернулся к Еремею и кивнул в сторону арестованного: - Заверни-ка ему лапы за спину, накинь наручники, да стяни покрепче. Будешь лично сопровождать, под твою ответственность.

- Ой, да что ж вы, люди добрые! – будто очнувшись от забытья, воскликнула Наталья. – Дозвольте хоть щей горяченьких Петруше похлебать с дорожки! Я мигом!

- Там накормят! – отрезал главный.

- Как говорится, до отвала! – с ехидным намёком хохотнул Еремей, ловко защёлкнул стальные браслеты на узловатых кистях Алейникова и подобострастно заглянул в суровые глаза своему командиру. – Ну, так я повёл?

- Ступай. Мы с Петраковым следом.

Обросшая муравкой тропинка по переулку петляла вдоль общей изгороди. Когда-то по ней босоногими мальцами бегали и эти двое идущих сейчас друг за другом мужиков, один высокий, с мощной шеей на широких налитых силушкой плечах, длинноногий и поджарый, с тяжёлыми руками, завёрнутыми за спину, а шедший сзади был обыкновенного среднего роста, задышливый, и с обширным пузцом. Шаг у Петра скор и лёгок, а вот семенящий и едва поспевающий за арестантом Еремей, с каждой секундой всё больше краснел и наливался злобой. Хотя в прежние времена, начиная с детства и отрочества, вражды между ними ни кем со стороны не наблюдалось. Всё изменил один весенний случай, когда парням было по восемнадцать годков от роду; но об этом происшествии никто, кроме них самих и двух-трёх закадычных друзей Петра и не ведал вовсе.

Просторный и лесистый Дегтярный лог как часть широкого, со скалистыми выходами к реке, Кедрового ущелья славился у живущих рядом в долине кержаков обилием и разнообразием зверя и дичи. Отменная кормовая база, тучные острова заливных лугов по низинам, разнотравье альпийских полян на пологих плечах и склонах Черепановского белка; кедровые орехи, ревень, черемша и, конечно же, везде, куда только могли дотянуться её густые и цепкие стебли, черника. По седёлкам и лощинам неисчислимые грозди жёлтой рябины и кисти красной калины, по скалам заросли источающей необыкновенный аромат смороды, и здесь же ожерелья и брошки круглого чёрного и продолговатого оранжевого шиповников; сладкая ягода на ветвях черёмухи, и её же вкусная, податливая для зайцев и копытных кора. Всё это безусловно способствовало тому благополучному мироустройству этого отдельно взятого сибирского уголка, промышлять в котором мечтал бы каждый охотник. А если к перечисленному добавить еще и хариуса, искристыми и солнечными свечами взмывающего вверх по перекатам и водопадам бурной Кедровки, и затаившегося под речными, сложенными домиками, плитами и на глубине затонов тайменя, то как не вспомнить и об азартных местных рыбаках.

Пётр ловко под корешок срезал еще один пучок толстых и сочных стеблей черемши и, стараясь не помять широкие листья, уложил добычу в стоящий рядом раскрытый вещмешок. Всё, больше не влезет, да оно и этого хватит не только на вареники со сметаной и засолку впрок, но и неделю другую можно полакомиться просто в прикуску целебным и богатым на витамины после зимней скудости таёжным гостинцем.

Спускаться в посёлок парень решил не вкруговую по тропинке, а напрямки, благо к началу мая трава в подсыхающих логах еще не успела вымахать на метр вверх, она после недавно стаявшего снега едва лишь дружно пробивалась из земли и клейкими листочками осматривалась вокруг, привыкая к белу свету.

Пётр зашёл в пихтовый перелесок, ниже которого, он знал, звериная тропа к водопою и солонцам, на ней в подходящую пору охотники ставили петли, а то и капканы на крупную добычу. Однако сейчас не время, поскольку по неписанным законам природы и естества многие самки именно в апреле-мае донашивали свои плоды и со дня на день ожидали разрешения от беременности.

 У какого истинного и совестливого промысловика поднимется рука пресечь две жизни? И это негласное табу из поколения в поколение передавалось и строго соблюдалось.  Да, и в их среде выродки попадались, но это случалось крайне редко, и кроме того, те, кто вытворял подобное, всё заранее просчитывали, предусматривали и проделывали для того, чтобы сохранить свои алчные мерзости в тайне, потому что при поимке на месте преступления суровые таёжники могли и на муравейник посадить голым задом, а ежели пакостник не впервой попался, то и крепко-на крепко привязать к дереву на ночь на радость беспощадному гнусу и прожорливой мошке.

Шаг у парня был лёгким и неслышным, ходить по тайге по рысьи бесшумно, так, что никогда ничего не хрустнет под ногами, умели почти все ровесники Петра, из тех, у кого отцы охотничали и брали сыновей с собой на промысел, обучая поведению на природе больше своим примером, нежели какими-то нудными наставлениями. Бывало, что и скупо поясняли, что нужно делать и как вести себя в той или иной ситуации, как правильно ступать на полную подошву, чтобы случайно не зацепить носком сапога притаившейся в траве коряги или торчащей из подножия скалы ветки, какие меры предосторожности необходимо блюсти, спускаясь, к примеру, по обомшелым россыпям.   

Опасность здесь таилась именно в самих мхах. Глянешь, залюбуешься, как они ладно облегают валуны и камни, все такие с виду мягонькие, зелёные, ворсистые, кое в каких местах подсохшие, но поставишь уверенно каблук на такой ковер, а вся эта красота возьми, да и поползи вниз, обнажая влажную, а то и вообще мокрую, с лунками воды, наклонную поверхность камня ли, плиты ли, и увлекая тебя прямиком на остро торчащие россыпные валуны. И только если сильно подфартит, ты себе ничего не сломаешь и не вывернешь. Не от того ли у таёжников каждый шаг умный и выверенный.

Вдруг с тропы, до неё Петру оставалось всего несколько метров, раздался приглушённый лесом отрывистый и хриплый, схожий с собачьим, то ли рёв, то ли лай, сразу и не разберёшь, однако парень без труда распознал, что это крик косули, причём испуганный и обречённый.

Таёжник напрягся и весь подобрался. Мягко ступая и лавируя между деревьев и зарослей, он подкрался к крайней перед спуском к ручью пихте и осторожно отогнул мохнатую лапу, чтобы лучше рассмотреть: что же там, у водопоя происходит. И оторопел.

Распластавшись вдоль тропы, скребла и била тремя копытами оземь, пытаясь подняться, крупная косуля. Живот у неё был большой, а это означало одно: косуля стельная и уже на сносях, не сегодня завтра срок. Однако встать ей не давала задняя правая нога – её, вытянутую над травой, на весу удерживала крепкая бечёвка, прочной струной уходящая к стволу раскидистой рябины.

И тут же боковым зрением Пётр поймал человека, с ружьём наперевес торопливо поднимающегося из лощины от ручья по направлению к жертве. Вот он приостановился, радостно хохотнул и, забросив одностволку за спину, поправил на груди ружейный ремень и не спеша извлёк из ножен на поясе хищно блеснувшую лезвием финку.

Парень узнал своего сверстника и соседа Ерёму. А тот, мягко, по-кошачьи, ступая по сухому суглинку, уже подходил к распластанной косуле. Лежащее на боку животное невольно приподняло аккуратную голову с торчащими вверх настороженными продолговатыми ушами, и теперь испуганно смотрело на приближающегося человека огромными сливовыми глазами. Вниз по мохнатой мордочке у неё ручейками сбегали слёзы.

- Ты что же это творишь, Ерёма? – крикнул, выходя из-за пихты, Пётр. – Она же стельная! Мясом-то не подавишься?

- Слушай ты, чёртов правдолюб, канал бы дальше своей дорогой! – мигом окрысился тот. – Пока рядом не положил! Поди и завидки берут?

Видно было, что уступать он и не думает. Даже наоборот, вон и финку, угрожая, выставил перед собой. Пётр сделал обманный выпад вперёд, и когда Ерёма на это купился, резко ткнув ножом в пустоту, нападавший с левой так хлёстко припечатал в скулу, что тот, выронив финку из руки, улетел прямо под передние ноги лежащей косуле. Та от испуга непроизвольно дёрнулась и – надо же так угадать! - правым копытом лупанула Ефимова по щеке, правда, со скользом, а если бы попала напрямую, то либо сломала бы челюсть, либо выбила ему охотливый глаз.

Парнишка так заверещал, что хоть уши затыкай. Пётр подобрал с земли финку, сунул за голенище и подошёл к отползшему от косули Ерёме.

- Вот и до охотился, мать твою, - с ноткой сожаления выругался Пётр. – Дай-ка, гляну, - он протянул руку к окровавленному лицу соседа.

- Прочь пошёл, козлятина не подложенный! – сглатывая кровь и слёзы, отчаянно прокричал Ерёма. – Запомни, зараза: я тебя кончу! Застрелю! Дай только встать…

- Не ори, лучше-ка поправь ошмёток под глазом, приладь на место, может и приживётся, - попытался хоть чем-то пособить пострадавшему Пётр, при этом зорко следя, чтобы тот вдруг не сдёрнул ружьё из-за спины и не пальнул в него.  

Приблизился и, обойдя вокруг, просунул руки подмышки привставшему Ефимову и помог подняться на ноги. Осторожно снял у того одностволку через голову и забросил себе за плечо.

- Так-то надёжней и подальше от греха, - обронил и глянул прямо в потухшие глаза соседа. – Делать-то чё будем?

- А давай вместе прирежем, а мясо поделим, - неожиданно просветлел и встрепенулся побитый Ерёма, алчные зенки вспыхнули как фонари: – Если брезгуешь, я сам – финкой по горлу, чтоб, сука, не лягалась… и разделаю один, а ты можешь к ручью сходить, сполоснуться.

- Ты, что, так ничего и не понял? – с горечью сказал Пётр. – Ей вот-вот телиться. Пусть уходит. Потому что, если наши мужики узнают, костей не соберёшь…

И парень развернулся и направился к рябине, чтобы хоть чуть-чуть ослабить натяг бечевы; сделав это, можно освободить бедняге ногу из петли и дать возможность копытной умчаться в тайгу. Косуля, видимо, поняв, чего от неё хотят, лежала смирно и не шевелилась, даже слёзы из печальных глаз перестали катиться.

Осторожно сняв петлю с ноги животного, парень отошёл в сторонку. Косуля еще некоторое время продолжала лежать неподвижно, будто не веря тому, что только что с ней произошло. И вдруг, мгновенно вспрыгнув на все четыре высоких и мускулистых ноги, ударила копытами оземь и вихрем понеслась вверх по тропе.

- Ишь ты, как пошла! Намётом! И тяжёлое пузо не помеха! – не сдержал своих восторженных чувств Пётр и прокричал вдогонку: - Гляди, родимая - чтоб больше мне не попадалась!

- Слушай, Петь, - просительно раздалось у него за спиной. – Будь другом, шестнадцатый верни. Он батин. Ты же знаешь, мой пахан зверь, все зубы мне повыбивает, если прочухает, зачем я в тайгу лазил, а то и вообще прибьёт. Видишь же, что я погорячился, думал наконец-то кураж поймал, а тут тебя, как чёрта, принесло… Прости, не хотел, само вырвалось… психую…

- Да ладно. Вижу, остыл малость, - миролюбиво сказал Пётр и, переломив приклад, двумя пальцами извлёк патрон из ствола. – На, бери своё ружьё, но впредь не балуй.

Парень привёл одностволку в порядок и протянул её соседу. Тот, радостно скривив побитую физиономию, подхватил ружьё за ремень и закинул за плечо.

- Всё. Я ушёл, - бросил торопливо и, уже сделав пару шагов, вдруг остановился и повернулся к Петру: - А ты точно никому не сболтнёшь?

- Иди уж, стрелок, не томи. Тебе ли не знать, что трепаться – это сроду не моё.

- Ну, тогда я побежал.

Из воспоминаний Петра Фёдоровича в действительность вернул неожиданный тычок между лопаток чем-то твёрдым и округлым. Мужик невольно обернулся. Довольный Еремей стоял в метре позади, ласково оглаживая рукоятку револьвера, и посмеивался:

- Ну, чё, контра, уставился? Никак вспомнил про моё обещание, тогда в тайге?.. Так вот, Петруха, знай - от меня еще никто не уходил, - и злорадно закончил: - Всякий свой должок завсегда возвращаю сполна.

- Так, значит, это ты наклепал?.. – вырвалось у Петра. – А я-то думаю, чего этот стрекозёл вертится как уж на сковородке… Ишь ты, отыскал контру!

- Не больно-то вякай, гнида недобитая! Постой, вот доставим в город, всё по вытрясем. Сапоги мне будешь лизать!

Арестованный ничего не ответил, лишь вздохнул тяжело и, повернувшись, побрёл по переулку дальше.

Скованному наручниками Петру Фёдоровичу в «чёрный воронок» пособил забраться сам старший оперуполномоченный. Захлопнулись все дверцы и машина, урча, выехала из Ефимовского двора и неторопливо покатила по гравийке посёлка. Старшой остался в кабине рядом с молчаливым шофером, а Еремей напросился в спец-кузов, якобы приглядывать, чтобы арестант чего бы не отчебучил по дороге. А что мог сделать мужик, наручниками намертво притянутый к железному кольцу, жёстко прикреплённому к стене фургона? Даже с той недюжинной силой, которой обладал Пётр.

- Глянь-ка, Петруха! А ведь мы с тобой, не правда ли, тут прямо как два голубка, - хохотнул Еремей. – Тока я, получается, что сверху – главный, а ты, выходит, у меня за голубку будешь! Вот оттопчу тебя здесь вволюшку, а как определим в подвал, - мужик сладко потянулся и хрустнул сплетёнными пальцами: - займусь и твоей Натальюшкой, она ведь такая фигуристая! Всю испробую, истискаю, да умеючи, во всех, кхе-хе, положеньицах. Она, поди, такого еще и не видывала, что я с ней на вытворяю!

- Ах, ты пёс шелудивый! Крыса заугольная! -  рявкнул со своего места Пётр. - Как же я тебя раньше-то не раскусил. В тот раз думал: бес попутал парня, ничего, израстёт. Вон же, и в тайге не чужой, значит, всё наладится. А ты, оказывается, просто мразь притихшая. Поди и бате-то своему тогда на переправе помог отправиться рыб кормить? – и добавил едко: - Или я ошибаюсь?

-  Смышлёный, контра, - ничуть не обиделся и не взбеленился Ерёма, а продолжил ровным голосом: - Я ж тебе, Петруха, намедни сказывал: «всякий свой должок я возвращаю», да еще и с довеском.

- И почто это матка тебя в утробе не удавила? Всё людям дышать бы полегче было…

- Мамку не трогай, контра! Может, из-за её я и пособил батяне с камня-то в протоку… Он, знаешь, как её лупил, она опосля неделю не могла сама встать, бабка Фёкла отпаивала отварами, да камфарой и бодягой синяки смертные залечивала.

- А ты-то, Ерёма, глянь на себя. Нет бы - человеком стать, а, вижу, хуже бати будешь, злее и паскудней.

- Ах, ты гад! – вдруг рассвирепел Ефимов и вскочил со своего места у стены напротив, норовя врезать кулаком Петру в его ненавистные зыркалы.

    Однако ноги-то у арестанта в отличие от стянутых за спиной рук, были свободными, и мужик с оттяжкой пнул нападавшего в пах, и тот, согнувшись пополам, так взвыл, что несмотря на рёв мотора и тряску, наверняка услышали и в кабине, да приняли это за вой арестованного, и лишь понимающе переглянулись и продолжили смотреть вперёд на дорогу.

А в передвижном узилище на колёсах разворачивалась драма. Еремей, постанывая, взобрался на лавку и теперь, приходя в себя, искоса, волком поглядывал на Петра, сторожа каждое шевеленье арестанта и ожидая подходящего момента, чтобы поквитаться, как он сам давеча хвастал: «выспаться на нём всласть».

И удумал ведь, как исподтишка и без потерь для себя подобраться к соседу: сбоку вдоль обитой железом стенки; узнику было ни за что не изогнуться, чтобы достать ползущего по лавке хотя бы носком ботинка, как ногу не выворачивай. Этим и воспользовался обозлённый конвойный, достав трясущимися от возбуждения пальцами из кобуры свой револьвер и для надёжности ухватив его за дуло.

Пётр спокойно и не мигая смотрел на приближение врага, и в этом спокойствии прочитывалась та решимость, с которой бойцы поднимаются в атаку. Ходивший с двенадцати лет сначала с отцом, а позже и в одиночку на медведя, он не раз заглядывал смерти в глаза. Одно жаль, что сейчас он скованный и как должно бы не ответит…

- Вот тебе, контра, и мой первый гостинец! – срываясь на фальцет, взвизгнул Еремей и, приподнявшись с лавки с крепко зажатым в кулаке стволом, с размаху ударил в голову арестанта рукояткой револьвера. Метил в темя, да машину на кочке тряхнуло, и низ рукоятки со стальным полукольцом впечатался Петру точно в правый висок. Мужик уронил голову и могучие плечи его безжизненно обмякли. На небритой щеке чётко обозначилась кровавая полоска. На пол закапало.

- Чё замолчал, собака? – Еремей, опёршись о стенку свободной левой пятернёй, дотянулся и лягнул Петра в согнутое колено кованным каблуком ялового сапога. Ответа не последовало, и тогда он в некоторой растерянности спросил: – Петруха, чё затихарился-то? Никак сдох? – и еще несколько раз, уже не опасаясь получить сдачи, возбуждённо пнул куда попало остывающего арестанта.

Хоронили Петра Фёдоровича на второй день после выдачи тела из городского морга. Санитар в сером халате, грязно-белой несуразной шапочке и не чищенных кирзовых сапогах поспешно состряпал справку, в которой грамотная Наталья сквозь пелену слёз прочла, что «смерть гражданина… наступила от сердечного приступа». И на словах этот здоровенный эскулап почему-то добавил:

- Все процедуры закончены. Тело можно предавать земле, - и уж совсем некстати с приклеенной улыбочкой возьми, да и хмыкни: - Органы НКВД претензий к покойному не имеют. 

- Да, Шамиль, осиротил вас Еремей со товарищи, - сочувственно молвил Семибратов. – Всё мы, старинные-то люди, помним… Я тогда аккурат с тайги пришёл, шишку бил, а тут такое горе. Запало в душу, как ты, несмышлёныш, бежал сбоку телеги с покойным, и по-своему истолковывая внимание к твоему отцу всех, кто пришёл проводить, вдруг останавливался, на миг касался ручонкой крышки гроба и радостно и с детской ревностью кричал на всю улицу:

- Это мой, мой папка! Знаете, как он меня кружит? – и опять бежал вслед за телегой.

Бабы, слыша такое, еще сильнее причитали, а Наталья, мамка твоя, её, поддерживая, братья Николай и Анатолий вели под руки, так заходилась в рёве, что в пору бы отливать святой водой.

- А вот я этого совсем и не помню, - с сожалением сказал Шамиль. – Зато до сих пор в глазах стоит, и это, наверно, из того же времени, как мамка вилами припёрла к стене сеновала Еремея, да так, что у того рубаха потемнела от крови, а он верещит и захлёбывается соплями. Помню, как дядя Коля, материн старший брат, подбежал тогда, вырвал у неё из рук эти вилы и отшвырнул. Мне больше всего врезалось в память, как они закачались, воткнувшись в двери сарая рядом, видно, такие острющие оказались…

- Люди сказывали: был такой случай, - Тимофей Андреевич покачал седой головой. – И многие удивлялись, почему Наталью Семёновну после этого не забрали. Я думаю, что просто в свидетели никто бы не пошёл. Дело-то было у вас на заднем дворе, с улицы и не увидишь, а если кто и наблюдал, так за Еремея вряд ли кто бы вступился, - старик вздохнул: - Больно вредно и пакостливо он жил…

- Когда мне было лет девять, я случайно подслушал, как мамка рассказывала кому-то, как отца забирали, и что больше всех старался этот Ерёма. Сколь потом вечерами, пока не усну, я мечтал, что, когда вырасту большой, обязательно найду его и зарежу, сначала сладко думалось, чтобы при этом рядом было много народу, и люди сказали бы: - «вот, мол, Вовка какой молодец, за батяню как правильно отомстил!». Но, чуток подросши, передумал его казнить принародно, чтоб не посадили, потому что кто тогда мамке будет помогать с хозяйством управляться, надо было, соображал я, сделать всё по-тихому, чтоб, как взрослые бают: комар носа не подточил. А тут скоро война началась и куда-то этот Ефимов пропал…

- Никуда он не пропал, - усмехнулся Семибратов и переложил литовку на другое плечо. – Из органов его, помнится, незадолго перед войной выперли, однако почему-то не посадили. Нас мобилизовали в один день, осенью 41-го, и отправили под Москву. А там он в первом же бою сдался немцам. Я-то с ним не очень, да и воевали мы в разных взводах, и о том, что он такой фортель выкинул, я узнал только через два года, уже в Белоруссии, в одном небольшом городке, когда там на главной площади казнили десятерых предателей – карателей. Народу - тысячи! - вся площадь забита. Большой, сколоченный из брёвен и досок эшафот, на нём длинная виселица. Мы, солдаты, стоим в оцеплении, чтобы возмущённые, озлобленные люди, только что пережившие оккупацию, не прорвались и не разорвали бы в клочья этих нелюдей. Военный офицер в громкий мегафон, чтобы слышали все, начинает, как положено, зачитывать преступления каждого предателя и приговор. Доходит очередь и до Еремея. И тут вся подноготная его выплыла наружу: при каких обстоятельствах, где и когда переметнулся к фашистам, и как стал карателем, и сколь народу угробил и деревень пожёг. А тот стоит под своей петлёй, я же недалёко, мне хорошо видать, и рожу его, пусть и жирную, но серую, и глазки бегающие, и как трясётся весь, что тебе осиновый листок. Хотелось плюнуть в него, да в строю нельзя, при исполнении... Так что Владимир Петрович мечта твоя отчасти и сбылась: казнили этого ирода принародно и с позором.

- А чё ж ты раньше-то об этом не рассказал? – искренне изумился Шамиль и попенял старику: – Это сколь же лет я занозу в сердце носил…

 - Я думал, что уж кто-кто, а ты-то в курсе… Землякам-то, как с войны вернулся, кому к слову пришлось, поведал про исполнение приговора. Да и кто такой, этот твой Ерёма, чтобы ему столько внимания, не герой же? Так гнида подзаборная… - старик помолчал и продолжил: - А теперь, что касается твоего вопроса… Где бы я тебя так вот, как сейчас, встречал, чтобы можно было по душам поговорить, - будто оправдываясь, сказал Тимофей Андреевич. – В компаниях не сиживали, не бражничали, на посёлке раз в десять лет столкнёмся, покиваем друг дружке, и разбежались, каждый по своим делам.

- Да уж, тут ты, дядь Тима, прав, - вроде как согласился мужик и, мотнув косматой бородищей, неожиданно заключил: - хотя и не очень…

- Ну, уж как есть, - не обиделся старик и переменил тему: - Ты откуда, такой гружёный, путь дёржишь?

-  С Золотого. Корешком вот разжился малость, - охотно поделился Шамиль. – Вечером покупатели будут.

- И кому же это столь понадобилось?

- Жителям столицы. Они мои постоянные клиенты, - по-простецки похвастался таёжник. – Да и в родиоле розовой, золотом нашем корешке знают толк. Затариваются и на пассажирском «Лениногорск – Москва» увозят, они там проводниками пашут. Им прибыль и мне алямс.

- А вообще-то ты где работаешь? Иль на пенсию вышел?

- Вот уж точно мы, как два инопланетянина кумекаем, - ощерился щербатым ртом в улыбке Шамиль: - И я про тебя – ничего, и ты о мне ни в зуб ногой! Я, деда, смолоду в тайге обитаю, это когда у кума не гощу.

- А что у тебя за кум такой гостеприимный? - простодушно поинтересовался Тимофей Андреевич.

- Не зря, значит, я тебя инопланетянином нарёк. Вроде как пошутил, а вон оно что выходит, - градус настроения, видно было, что с каждой репликой у Шамиля повышался. – Кум – это в блатном простонародье – начальник зоны, ну, той, что вся в решётках и где небо в клеточку.

- Про это-то я слыхивал, правда, бывать не доводилось, - сказал старик. – А вот что начальник тюрьмы – это какой-то кум, раньше не ведал, однако скажу тебе: молодцы мужики - остроумно и ловко придумали, как навеличивать.

И собеседники, пожав друг другу руки, разошлись, таёжник вниз в посёлок, а Тимофей Андреевич через пологий лог, на покос.

6

Андрей указательным пальцем стукнул по клавише и монитор на компьютере погас. Поиграли… и хватит, обещал же бате расчистить место под стог, хотя там всего-то несколько кочек разровнять, да десяток камней уложить в канавку, так сказать, вымостить дорогу на въезде из переулка в загон, чтобы колёса ГАЗ-31-го не забуксовали.

Отец говорил, что сено подвезут ближе к вечеру, однако лучше подготовить заранее, чем потом носиться, как угорелому, хватаясь за всё подряд. Подумалось, и сразу вспомнилась бабушка, потому что подобные выражения он в детстве часто слышал именно от неё. Три года прошло, как не стало бабушки, а всё также грустно без её ласковых слов по утрам, когда она входила в спаленку будить его и тихонько приговаривала:

- Вставай, внучок, заря уже на небушке умылась и солнышко взошло. Вон, смотри-ка, как оно лучиками шарит не только по ковру на стене, но и заглядывает на стол с книжками, тебя отыскивает, чтобы приголубить, и потом весь божий день нашего Андрюшеньку везде сопровождать и сберегать от дождика и от холода. И все тёмненькие уголочки высвечивать, чтобы он не провалился невзначай, да ноженьку свою не подвернул…

- Не провалюсь, бабуля, ни за что! Не подверну! Знаешь, какой я сильный! – до этого притворявшийся спящим, вскакивал мальчишка на постели и обнимал за худые плечи присевшую на край кровати старушку и, чмокнув её в прядь седых волос на виске, радостно восклицал: –  И ни у кого нет такой бабули, как моя!

Парень глубоко вздохнул и взялся за скобу входной двери. Во дворе у горящей печи под навесом летней кухни в подвязанном цветастом фартуке и модной кепочке с перламутровым блестящим козырьком от солнца хлопотала Виктория Николаевна.

- Доброе утро, мама, - подходя, сказал Андрей.

- Доброе, сынок, - улыбнулась женщина. – Подкинь-ка пару полешек, а то руки заняты.

На печи закипала вода в одной большой и другой поменьше эмалированных кастрюлях, а на застеленном новой клеёнкой столике горками возвышались покрошенные и по шинкованные овощи, приготовленные для борща и гарнира. Мать только что поочерёдно опустила косточку с мякотью в большую, а порезанное кусочками мясо в маленькую посуду и теперь аккуратно прикрыла крышками, чтобы скорее закипело.

- Ты сейчас, Андрюша, куда?

- В загон размяться… Папка просил разравнять и посмотреть, чтобы всё было оки-доки и чика-брыка.

- Ну и словечки у тебя иногда, какие-то не наши. Сразу и не понять – это о чём?

- Ну, если, чтоб понять, то это то же самое, что – «всё будет о`кей».

- Помнишь бабушкины слова: «хрен не слаще редьки», - усмехнулась мать. – Так вот, это тот самый случай. Ты, сынок, вроде и книг не чураешься, а другой раз произносишь такое, что без словаря иностранных слов и не понять, - Виктория Николаевна свыше десяти лет преподавала в школе русский и литературу, пока не перешла на работу в местный поссовет секретарём. А как известно, бывших учителей не бывает…

- Жесть, мамуля! – весело откликнулся Андрей. – Если бы ты и сейчас учила в школе, то еще не то бы услышала.

- Да ну тебя, балагура самодеятельного! – отмахнулась Виктория Николаевна и уже серьезно поинтересовалась: - Поди опять куда убежишь или дождёшься, когда сено привезут?

- Я вообще-то, мама, уже большой, чтобы бегать от работы. Помнишь, как бабуля говорила: при хорошем-то деле лишних рук сроду не бывает. И как ты думаешь – целый стожище нашей Звёздочке на зиму – это хорошее дело?

- Просто отличное, сынок.

- Ну, тогда я пошёл улучшать место, чтобы к ихнему приезду всё было оки… - тут парень запнулся, сделал демонстративную паузу, будто мысленно подбирая правильные слова, и наконец-то выпалил: - то есть, как в самой образцовой аптеке!

- Молодец, сынок! Ты не безнадёжен…

Около пяти вечера в комнату с распахнутым настежь окошком, где опять за ноутбуком, перебирая мышкой и выщёлкивая новости, любопытствовал Андрей, влетел требовательный гудок машины. Парень спешно прикрыл компьютер и выскочил во двор распечатывать широкие ворота в загоне. Весь переулок перегородил огромный, перетянутый жёстким канатом лебёдки, стог сена на борту ГАЗ- 131-го, из которого выглядывали только передние колёса, нос и капот автомобиля и лобовое, отсвечивающее в лучах клонящегося солнца, окно. С другой стороны переулка именно в это время подъезжала бежевая нива дяди Гоши Гудкова, друга отца и соседа по усадьбам. Остановилась. Из салона поочередно выбрались четверо мужиков, некоторые Андрею были даже не знакомы. Помощники, как быстро сообразил парень.

- А стог-то перетянут до самого не хочу, - машинально отметил про себя, разнося на две стороны к оградному штакетнику широкие половины въездных ворот.

Из переулка между машиной с сеном и забором к нему боком протиснулся отец. Волосы и рубаха, особенно на плечах, у Сергея Палыча были густо обсыпаны сенными былинками и трухой.

- Андрюша, будь добр, обойди-ка через огород с того конца к машине, - сказал. – Будешь спереди управлять, как ему лучше въехать, а я уж отсюда покомандую, чтобы Василёк случайно столбы не зацепил. Я отойду подальше, чтобы тебе было видней, - и отец вдруг как-то по-молодому и доверительно улыбнулся: - Прямо гора с плеч, сынок. Вроде бы всё подчистую сгребли, сметали и доставили.

Василёк, мужик за тридцать пять, шофёр опытный, сдал машину задом аккурат до того пяточка, на который наметили ставить стог, спрыгнул с подножки, прихватив с собой металлическую трубку, подлез под борт, ослабил вдавленный натяжкой трос лебёдки, вернулся в кабину и медленно начал отъезжать со двора, одновременно стравливая стог с борта. Минут через пять зарод, как новенький, стоял и красовался на своём месте в углу загона.

- Ребята, а теперь к столу, закрепить по русскому обычаю успех, обмыть наши праведные труды, - Сергей Палыч был чрезвычайно доволен и не скрывал этого. Заметив, что Василёк уходит, с намереньем вернуться в кабину и потихоньку слинять, он окликнул и его: - Ты-то, парень, куда лыжи навострил?

- Как куда? – Домой. Ты ж со мной, Палыч, еще на покосе рассчитался. Вот они, родимые, на месте, - мужик похлопал ладошкой по внутреннему карману пиджака.

- Пока, Василий, не отобедаешь, никуда не пущу, -  решительно отрезал хозяин и уже мягче добавил: - Моя Виктория, та просто не поймёт и дезертирства твоего не оценит. Вот так-то, брат, пойдём-ка лучше к столу. Там и наваристый борщец, и гуляш, и много кой-чего другого, включая первачок со слезинкой.

- Да мне ж нельзя – я за рулём, - сделал повторную попытку ретироваться к машине Василёк.

- А никто тебя поить и не собирается, - по-отечески усмехнулся Сергей. – Ты за компанию порубаешь до отвала, чайку попьёшь с вареньицем, а супруга тем временем нацедит тебе в литровку, заберёшь с собой, а там уж на своё усмотрение, хочешь, сразу прикончи, а то хоть и до какого праздника оставь. Заслужил.

Мужики гуськом прошли за хозяином по тропинке между огуречных грядок и рядами поспевающих помидор и свернули в яблоневый и грушевый садик, где на полянке среди деревьев стоял большой, взятый в квадрат лавками, уже накрытый стол. Сквозь сплетённые ветки и листву неплохо просматривались бревенчатый угол избы и край железной крыши, это происходило еще и потому, что от стола дальше к дому тоже вела тропка с раструбом просвета, и по которой в эти минуты, с обмотанной полотенцем, чтобы не обжечься, кастрюлей в руках осторожно шла Виктория Николаевна.

- Тебе помочь? – громко обратился к жене Сергей Палыч.

- Ни в коем случае! Сама донесу. Вы пока располагайтесь, - женщина уже подходила к столу и выбирала место, куда бы лучше поставить кастрюлю с дымящимся борщом. – Андрюшенька, сынок, ты бы сбегал, снял с плиты кастрюлю со вторым. На вот, полотенце… а я, пока не остыл, борщ ребятам разолью. А ты, Серёжа, сходи-ка в дом, да захвати из холодильника своего первачка, он там в графинах, сам увидишь…

- Может, и мы чем поможем? – дружно вопросили стоящие вокруг стола мужики.

- А вы, ребята, не стесняйтесь, рассаживайтесь где поудобней, - сказала хозяйка. – Ваша помощь мне с летней кухни была видна, как на ладони, да и отсюда можно рассмотреть, – Виктория Николаевна блеснула подведёнными небесного цвета глазами и энергично кивнула в сторону едва угадываемого за листвой загона, - такого красавца привезли и обиходили, статного да рослого. И не захочешь, а залюбуешься!

Закатное солнце кое-в-каких местах отыскивало просветы в листве и рваными платиновыми полосками и полукружьями подсвечивало стеклянную и фарфоровую посуду на столе, делая всё это богатое убранство еще уютнее и аппетитнее. Лучи касались и гранёного полупрозрачного стекла графинов, преломлялись, и солнечными зайчиками, играя, разбегались по загорелым лицам сидящих, тонули в переплетеньях ветвей, гасли в светло-коричневой и шершавой коре сибирских груш и яблонь.

    После третьей рюмки, плотно закусив, мужики потянулись за сигаретами, перекурить, не вставая из-за стола. Пепельницы предусмотрительно были загодя расставлены хозяйкой с двух сторон на свободных местах.

- Ну ты, однако и силён, Сергей Палыч, - выпуская табачный дым через ноздри, восхищенно покивал крепкой, с залысинами выше лба, головой сосед Георгий Никитич.

- Чем силён, Гоша? – широко ухмыльнулся хозяин и указал пальцем на графин. – Уж не этим ли? Так у нас в роду таких, как я, пруд пруди. Отец рассказывал, что его дед четверть выпивал, правда, при доброй закуси, и шёл по одной доске через избу, дядья тоже не отставали – это уже сам помню, потому как не раз наблюдал.

- Это всё замечательно, только ты не понял: я, Серёжа, о том, что сегодня видел, на покосе, - пояснил сосед. – Вроде и не первый год мы знаем друг дружку, помогаем, но, выходит, что раньше не представлялось такого случая, чтобы ты раскрылся.

- В каком месте… что-то я не догоняю – ты это о чём, Гоша?

- Да хотя бы о том, какие копны ты носил, когда мы стаскивали их для будущего стога, причём поднимал их все над собой, как знамя! А в каждой-то по полвоза сена…

- Хотелось же, чтобы поскорее управиться да стог начать метать…

- Вот и о стоге, - усмехнулся Георгий Никитич. – любо было посмотреть снизу, как ты бегал по нему, не хуже чеченов, когда они свои танцы по кругу пляшут.

- Сам же знаешь: серёдку в первую очередь надо забивать и утаптывать, чтобы сено не смогло промокнуть и загореться, а потом уже пласты по краям прокладывать. Это же азы.

- Да всё я знаю, Серёжа, - отмахнулся сосед. – Просто нас внизу колготилось четверо и наверх подавали почти одновременно, и навильники, я тебе скажу: кидали не слабые! А ты успевал все принимать, грамотно раскладывать, утаптывать, да еще и на нас покрикивать, поторапливать!

- Я же уже сказал: шибко хотел поскорее сметать да вывезти, - улыбнулся Сергей Палыч. – Аль не слыхивал о таком - когда охота хуже неволи…

- Просто раньше мне было и невдомёк, что ты не только такой куражистый, но и сильный, как дай бог каждому, - растянул сухие губы в улыбке и Георгий: - Ну точно, как электро-веник. Теперь-то буду знать.

- Что - я? Вот был у меня в молодости случай так случай, - начал хозяин. – Сам бы не видел, сроду бы не поверил… После армии, а служил я здесь недалеко, всего-то два лаптя по карте, в Средней Азии, в артиллерии, надумал завербоваться на полгода в какую-нибудь артель срубить бабок, чтоб не с пустыми карманами ехать домой. Родичи, конечно же, ждали, но мы списались, пару раз на телефонные переговоры в город в увольнительную отпускали, где я им растолковал, что и как: мол, хочется и домой, но ведь я всего полгода назад был в десятидневном отпуске, свиделись же, а тут один закадычный сослуживец из Томской области, предлагает в артель по сборке бань устроиться. Она вроде как в тайге на севере от ихней деревни. Вот, мол, я и решил махнуть к нему чуток заколымить. Папка тогда и сказал, как благословил: ты, дескать, сынок, уже большой, сам решай. Но осенью обязательно ждём.  

Венька Вахрушев, здоровенный и лопоухий парень, в отглаженной парадке, фуражке с высокой тульей и кокардой, и с сержантскими погонами на плечах первым вышел из автобуса и подождал, пока спрыгнет со ступенек друг, правда тот одет в гражданку, а солдатская парадная форма была аккуратна уложена в дембельском портфеле.

- Вот, Серёга, мы и на родине, - произнёс с чувством Венька и широкой отмашкой руки пригласил: - Идём, братан, вон, видишь, в саду крестовик – нам туда.

Сергей огляделся. Ну, во-первых, это вовсе и не деревня, а огромное село, пусть и в тайге. Дорога асфальтирована, дома все под железными и шиферными крышами, заборы ровные и все под одно. Вон у поворота трёхэтажное здание, с большими окнами, скорее всего школа, рядом высокая кирпичная труба, значит отапливается не дровами, а подключена к центральному отоплению. И во-вторых, наверняка где-то поблизости есть и детский садик, и сельское управление. И тоже отапливаемые углём. А то гляди-ка ты – деревня…

Вечером в просторном дворе, освещённом гирляндами лампочек, подвешенных поверху над высоким крыльцом и сараями, праздновали возвращение из армии Вениамина и его сослуживца Сергея. Накануне парни с дороги отменно попарились в баньке, с нырянием в пруд, что прямо за оградой, так что теперь настроение у них было такое, что хоть пой, хоть пляши. Народу на встречины пришло - негде яблоку упасть, и гостей в возрасте, и молодёжи. За столом рядом с Венькой посиживала, да поигрывала красивыми и бездонными серыми глазищами ладно сбитая деваха с толстой русой косой до пояса и в лёгком ситцевом платьице, с запечатлёнными на нём васильками.

Сергей несколько раз украдкой глянул в их сторону и понял, что парочка эта сейчас далеко и от застолья, и от всего происходящего, так они были поглощены друг другом, что он, не желая их от этого отвлекать и вообще путаться под ногами, встал из-за стола и потихоньку вышел в цветущий сад, подышать весенним воздухом да обдумать, как дальше быть.

Утром они с другом коротко переговорили. Ни о какой артели Венька теперь и не помышлял.

- Тут, братан, такое дело, - сразу рубанул он. – Влюбился. Женюсь. Решили с Мариной в августе свадьбу сыграть. Кстати, приглашаю. Будешь дружкой, - и Венька после паузы упредил не успевшего и рта открыть сослуживца, сказав: - А ты, если вдруг надумал домой, коль не сложилось, денег на дорогу дам.

- Есть у меня деньги, - отмахнулся Сергей. – Да и потом, кто тебе сказал, что я ни с того, ни с сего - да взад пятки?

- Ну, я на всякий случай…

- Ты мне, Вениамин, лучше скажи: как на артель твою выйти?

- Да проще простого, - с некоторым облегчением выдохнул сослуживец. – Ихний начальник батин хороший знакомый. Поговорит, если чё…

Через пару деньков Пахомов уже трясся в кабине лесовоза по таёжным ухабинам. Ни медицинской комиссии, ни бумаг никаких от него не требовалось, взяли на сезон разнорабочим, однако деньги обещали неплохие, но, это уж, корефан, как сам себя поведёшь, закон у нас конечно же сухой и жёсткий, чуть завоняло от тебя перегаром, или там, запонтовал – всё, проваливай! И ни копейки вслед – всё в общем котле остаётся и ко времени делится между артельщиками. Согласен, кивнул тогда Сергей начальнику, мне, дескать, главное, чтобы заработать, сами понимаете, с армии, а с родичей тянуть как-то не очень, чтобы …

Работа Пахомову глянулась, она была несложная – с напарником Поликарпом Алексеевичем, сорокапятилетним жилистым мужиком ошкуривать напиленные из хлыстов брёвна и наращивать ими хорошо проветриваемые, чем-то схожие со штабелями, срубы на обсушке. Уложат до двух метров вверх и переходят на полянку рядом собирать новый. Поликарп Алексеевич лицом светел, густые русые брови вразлёт, глаза ясные голубые. Повадками сноровист, однако нетороплив, хотя, как подметил для себя Сергей, неспешность эта обманчива, просто всё у человека выверено до автоматизма.

Май отработали на свежем весеннем воздухе, при сытой кормёжке и полном световом дне. Однако с середины июня лафа накрылась медным тазиком: начала дошкурять мошка, а с августа на все открытые места тела, в нос и в рот, в глаза и уши полез гнус. У мошки была своя особенность: она впивалась и рвала кожу с мясом, а гнус наоборот, он ничего не рвал, но впрыскивал под кожу что-то такое омерзительное и ядовитое, отчего потом человек сходил с ума от нестерпимого зуда в образовавшихся на теле буграх и шишках. Но артельщикам перед сменой всегда выдавалась защитная и отпугивающая назойливых насекомых мазь «дета», и поэтому напасть с этими кровопийцами оказалась пустяшной в сравнении с теми кознями и придирками, что пытался устраивать по отношению к этим двум работягам один ушлый проныра, по всем повадкам которого было легко догадаться, что он явно из недобитого бандеровского отребья.

- Ну, ты чё, пень старый, всё спишь и дрыхнешь… - в очередной раз ехидно поддел обтёсывающего бревно Поликарпа Алексеевича неслышно подошедший бригадир по фамилии Куковенко. Был он росту метр с кепкой, косолап, но зато какая фасонистая эта самая кепка на плешивой его голове красовалась: широкая, утеплённая, ткани дорогущей, с причудливой росписью по козырьку. Он её, как набирающий в те годы известность артист Михаил Боярский шляпу, даже и в столовой не снимал. Что уж в ней было такого, а вот приросла к пройдохе хохлу с бегающими глазками так, что и не отодрать. – Гляди, топор не урони себе на лапу. Бюллетня по любому не получишь! Лодырям не положено. Сроду таких фраеров не встречал. Скажу старшому, чтоб гнал тебя от нас в шею!

- Да вроде мы успеваем… -  видя, что напарник никак не реагирует на несправедливые упрёки, а молча и угрюмо продолжает тюкать топориком по бревну, вступился за Поликарпа Алексеевича Пахомов. – Еще два венца и другой сруб начнём.

- А тебя кто вообще спрашивает, - круто повернулся к Сергею бригадир. – Ты – никто, и звать тебя никак! Дембелёк залётный! По блату сунули… Дёрнешься – выкинем!

- Не ты сунул, не тебе выкидывать, - огрызнулся парень.

- Ты еще побазарь, ушлёпок зелёный.

- Чё шухаришься, небось в цари метишь? Коль такие предъявы нам лепишь? – Пахомов ухмыльнулся: - Не у одного тебя язык подвешен. Можно и поинтересоваться…

- Ты чё здесь барагозишь, умник? – слегка струхнул Куковенко и потому резко возвысил свой хриплый фальцет недоделанного блатяка: – Давайте пашите, как пчёлки курвистые! И чтобы к вечеру мне второй сруб стоял!

И бригадир, слегка виляя тощим задом, пошёл по тропке через лес напрямки к лагерю артельщиков.

- Алексеич, а почему молчишь, когда он так в наглую врёт? – парень не мог скрыть своей растерянности.

- Это, Сергуша, не главная деталь самолёта, - спокойно ответил напарник. – Не за этим я ехал в такую даль, пусть его, брешет, поди надоест.

- А ты сколь уже тут?

- С апреля. Чуть пораньше тебя тоже на полгода завербовался, - - Поликарп Алексеевич собрал в улыбке морщины вокруг выразительных глаз: - Как говорится, скоро отвальная.

- Дадут ли они тебе спокойно доработать? Не слепой, вижу, как подкалывается, подскрёбывается всякая шваль, а ты молчишь да глаза отводишь.

- Бесятся… достать-то не могут. Не пью, не курю, от работы не бегаю, - напарник помолчал, и вдруг, или это Пахомову только показалось, какая-то искра пробежала у того в глазах, они на долю секунды потемнели: - Хорошо хоть в драку не лезут…

- А то чё? – по молодости и неопытности брякнул Сергей и тут же осёкся.

- А ни чё… Всё это не главные детали самолёта, - заключил пожилой напарник.

 Артель накануне Покрова Поликарп Алексеевич и Сергей покидали вместе, просто так совпало: Пахомова, он попросил об этом начальство, сославшись на обстоятельства, по согласию сторон рассчитали на месяц раньше полугодия, а у напарника истёк срок контракта. Старшой вызвал их к себе в контору и передал по пачке купюр, у молодого она оказалась чуть пожиже в сравнении с двумя толстыми, запечатанными в одну банковскую упаковку, выданными товарищу, однако душа у парня ликовала и пела. Таких деньжищ и всего-то за неполные шесть месяцев он еще ни разу не видывал и в счастливых руках не держал!

- Идём за шмотками и - на попутку лесовозку, пока еще ходят, - обратился к Поликарпу Алексеевичу Сергей.

- Ты пока ступай, а у меня есть одно дельце.

- Какое такое дельце? Вроде всё по нолям, вещи собраны…

- Надо бы с ребятами попрощаться. А то как-то не по-русски линять втихую.

- Тогда и я пойду, - встрепенулся парень. – Там же нормальные мужики тоже есть, а не только этот ущербный бугор со своими шестёрками. Я тоже люблю, Алексеич, когда всё чин по чину.

  Мужчина обернулся к бывшему напарнику и, загадочно усмехнувшись, раздельно произнёс:

- Коль у нас праздник, он и должен быть им до конца, - и сощурив глаза, тихо обронил: - С непременной цыганочкой с выходом…

 Прошли через лесок на бывшее плотбище, приспособленное под площадки для сбора банных 3х4 метра срубов. Как раз в эти минуты артельщики укладывали на сухой мох верхний, двенадцатый венец, значит, завтра с утра смело можно заняться чердаком и крышей.

- Глянь-ка, братва! А у нас гости, - громко выкрикнул Тельфер, правая рука бригадира. – Тока я чё-то не врубаюсь: а кто посторонних пустил, бугор?

- Мы это дело мигом поправим, - победно развернулся к артельщикам Куковенко и приказал: - Взять непрошенных гостей за руки да за ноги и выбросить за вверенную мне территорию.

Кто-то из наиболее ретивых дёрнулся было, однако мгновенно вызверившийся Поликарп Алексеевич энергично выбросил левую руку вперёд:

- Ша-а! Парашники! Кто первым сунется – порву!

Мужики замялись, переглядываясь, потому что они здесь в большинстве своём были собраны из отпетых весельчаков, что в своё время прошли все северные санатории и крымы-рымы, и видывали всякое, чего бы нормальному человеку и видеть-то не следовало. Зековской, почти всегда верной, чуйкой они просекли, что этот фрукт, еще вчера покладистый и бессловесный вдруг мгновенно превратился в пахана зоны.

Между тем действие продолжилось. Поликарп Алексеевич пусть и ласково, но твёрдо подхватил Куковенко под локоток, подвёл к углу сруба, легко сдёрнул с плешивой головы у бугра козырную кепи и, держа головной убор двумя пальцами левой руки, нагнулся и мощной пятернёй правой ухватил второй снизу венец за торчащий из стены «ласточкин хвост». На мгновенье замер, поднапрягся и резко рванул на грудь угол звена. Потревоженный сруб, вся его без малого тонная масса недовольно скрипнула, но, направляемая железной силой этого немолодого человека, подалась вверх. В образовавшуюся щель в десяток сантиметров мужчина засунул кепи и осторожно вернул венец на прежнее место, так придавив её, что теперь, чтобы достать эту изящную вещицу, нужно будет разбирать, раскидывать все венцы сверху донизу. Сказать, что у артельщиков глаза полезли на лоб, это лишь малая толика того потрясения, что пережили они за какие-то минуты. Мужчина распрямился и огляделся.

- Нас-то за что, Алексеич? В твоих тёрках с бугром – мы сторона…

- Я сюда ехал, чтобы сыну деньгами пособить. Он в квартирный кооператив вступил, - Поликарп Алексеевич тяжело вздохнул. – А вы здесь в шестёрках у недобитого бандеровца наперебой служите. Аж слюнки текут! Человек я терпеливый. Ждал, что хоть у кого из вас что-то проклюнется. Проснётся. Но… - мужчина развёл руками и повернулся к ошарашено стоящему чуть позади Пахомову: - Идём, Сергуша. Не будем мешать доблестным артельщикам разбирать всю ту хрень, что они здесь наворотили…

Стемнело, когда Поликарп Алексеевич и Пахомов добрались до села. Всю дорогу водитель МАЗа нет-нет, да покосится в сторону беззаботно сидящего рядом пожилого дядьки. Это ж надо такую силищу иметь и помалкивать! Весть о том, что проделал этот мужик со срубом, мигом облетела все ближние делянки. Мнения разделились, одни – горой за этого пожилого тихоню, другие, те, что по моложе, носились с предложением – наказать выскочку; эти скорее всего не могли угомонить в себе гадкое чувство элементарной зависти: вот, мол, мы все такие рас-такие, в кого не кинь, а попадёшь в законного пройди-света, а тут вылазит какой-то хмырь и нос нам утирает! И те, и другие жалели артельщиков, которым теперь лишний раз корячиться, разбирая сруб, а вот про Куковенко никто и доброго слова из себя ни разу не выдавил. И козырная кепка его стала не только знаменитой на всю артель, но и хорошим поводом на долгое время для язвительных насмешек.

- А сколь же всего килограммов в тех срубах, Сергей Палыч? – живо поинтересовался Василёк, едва Пахомов закончил свой рассказ.

- Примерно от восьмисот кг до тонны.

- И что, он один, без домкрата, вот так просто взял и поднял? Да еще и удержал такую махину? Не поверю…

- Вот и я бы не поверил, - легко согласился хозяин. – Кабы сам не увидал. Воочию. Раз в жизни…

7

Сентябрьский денёк был классическим, то есть, как воскликнул когда-то великий русский поэт Тютчев: хрустальным. По чистому солнечному воздуху летели разноцветные листья и струилась невесомая паутина. Сергей прикрыл калитку и вышел в переулок, надо было сбегать в поселковый магазин купить продуктов. Не сделал и десяти шагов, как едва не столкнулся с Тимофеем Андреевичем, когда тот по узенькой летней тропинке, что пролегла между двух заборов, пахомовским и гудковским, выходил в переулок. Тепло поприветствовали друг друга.

Сергея привёл в некоторое изумление вид старика. И вовсе не потому, как тот был одет, а то, что находилось на нём поверх старенького, застёгнутого на все пуговицы, пиджака и что он нёс на плече. Дед был перепоясан широким монтёрским с заклёпками ремнём со свисающей железной цепью с карабином, а на левом плече поблескивали сталью когти с кожаными ремешками.

- Ты, Андреич, никак понёс кому свой инвентарь? - спросил Сергей. – Подарить или продать надумал?

- С чего это, парень, взял? – у старика мелькнуло некоторое любопытство в глазах. – Просто что-то телефон забарахлил. Надо бы посмотреть контакты.

- И где это?

 - А вон, на той опоре у забора, ниже электрических проводов видишь тонюсенький? Это и есть телефонный.

- Сам, что ли, полезешь на столб? – не поверил Сергей и, догадавшись, просиял: - Поди, с кем договорился, чтобы помогли? Так чего ждать кого-то? Давай, я мигом слажу. По молодости доводилось и на когтях стоять, и изоляторы закручивать…

- Чё я уж совсем, что ли?.. Сам всё гляну, – отмахнулся Тимофей Андреевич. – Там же с проводами надобно разобраться умеючи, у каждой медной ниточки своя клемма.

- Ну, ладно, пусть будет по-твоему, тогда внизу постою, подстрахую, - продолжал напрашиваться в помощники Сергей. – Ты же сам всегда говоришь: лишних рук не бывает…

- Говорю, - охотно подтвердил старик. – Пойдём, коль так.

Они перешли дорогу, и Тимофей Андреевич, нагнувшись, не спеша начал прилаживать когти к ботинкам.

- Дядь Тим, а ты помнишь, как в одиночку за целую бригаду здесь пахал? – настроение у Сергея от общения со старшим и уважаемым другом, оно и всегда-то бывало отменным, а сегодня в хрустальный день листопада, это чувствовалось особенно. И потому он, широко улыбаясь, шутливо добавил: - Моя бы воля, я б тебе за то медаль какую от местных властей сообразил. Или на худой конец добавку к пенсии выписал.

- Ну, ты, Серёжа, и балабол, - не обидно, а скорее по-отечески откликнулся старик и уже серьёзно произнёс: - Мало ли чего за почти что век здесь со мной случалось, всё разве упомнишь…

- Да это-то совсем недавно было, лет пять назад, когда ребята с рудника на своей технике расширяли дорогу, чтобы встречные машины могли разъехаться, а два толстенных, в полтора обхвата тополя им мешали. У тебя еще Чапа была жива…

Ближе к девяти утра обычно спокойный и размеренный быт переулка был потревожен гулким треском работы тракторного и автомобильного моторов. Сергей выглянул в окошко, выходящее в ту сторону и понял: этот шум скорее всего на весь день, вон и мужики в рабочих куртках и касках с бензопилой и топорами суетятся около тополей. Слух о том, что дорогу будут расширять, прошёл не так давно, а гляди-ка ты, вот уже и работа закипела. Однако сейчас занятно было и то, что электричество почему-то до сих пор не отключили, хотя линия-то на весь посёлок одна, и дураку понятно, что в такой ситуации не только рубильник на трансформаторе надо разъединять, но и во всём пролёте обязательно сбрасывать наземь обесточенные провода, чтобы падающее спиленное дерево не могло их оборвать.

Сергей, любопытствуя, направился к рабочим в переулок.

- Привет, мужики, - поздоровался, подходя.

- И тебе, Серёжа, не хворать, - первым вяло откликнулся бригадир Завьялов, коренастый и со взбитым чубом с проседью. Снятую с головы каску он держал в руках, и было такое впечатление, что не знал куда её девать.

    Остальные четверо лишь кивнули в ответ.

- Чё такие кислые? Не похмелились что ли? – чтобы хоть как-то расшевелить мужиков, усмехнулся Пахомов.

- Не до того, браток, - за всех ответил самый старший по возрасту слесарь Сычёв, у него когда-то, после окончания средней школы Сергей начинал учеником, и вздохнул: - Мастер вот послал, вроде как на шефскую помощь поселковому совету, а те ничегошеньки не подготовили. Посмотри сам, тополя здоровенные, спилить – это мы бы махом, вон и «Дружба», и топоры готовы, а куда класть? – Сычёв в сердцах сплюнул на щебёнку. – Завалятся на ваши заборы – всё переломают, да еще и грядки испохабят. По судам же затаскаете… А на ту сторону если, так провода замкнём или порвём, а то и столбы завалим.

- А чё ж не отключите их и не сбросите?..

-  Не так-то всё просто, Серёжа. Надо согласовывать полдня с горсветом, - сказал бригадир. – А это, сам понимаешь, тащиться до Лениногорска двадцать километров, а потом и обратно, считай, что день коню под хвост, - и Завьялов чертыхнулся: - вот геморрой-то на нашу голову.

- Да-а, ситуация… - только и сказал Пахомов.

- Так, ребятки, - вдруг требовательно и громко рявкнул бригадир. – Собирайте-ка инструмент и давайте-ка все в кузов. А ты, Степаныч, на своём Т-40 за нами следом… Ну их всех к ляду! Погнали назад. Вернёмся на рудник, и я сразу к начальнику в кабинет: так, мол, и так, Виктор Николаич, ни хрена не можем убрать деревья, потому что место не подготовлено. Петяхин, он толковый, сразу врубится, а мы завтра приедем и спокойно всё сделаем.

Степаныч что-то замурлыкал себе под нос и отправился к своему колёсному трактору. Слесари мгновенно повеселели и в одну минуту запрыгнули в кузов Газ-66-го и там на лавках вдоль борта с наслаждением закурили. И тут сидящий с того бока, что ближе к проезжей части дороги Женька Кузьмин, мужичонка в работе так себе, но на язык бойкий, обратил внимание на старика с лохматой маленькой собачкой, только что вышедшего в переулок и поравнявшегося с бортом уже заведённой машины.

- Дедок, привет! – весело окликнул. – Тебе случайно дрова не нужны?

- Нужны, - быстро ответил Тимофей Андреевич, а это был именно он. – А где? И сколько?

- Да вот прямо перед тобой, не видишь, что ли? – Женька по-хозяйски указал рукой на тополя. И хохотнул: - Но только чтоб все забрал! И ни веточки нам не оставил!

- Хватит болтать, Евгений, - из кабины сначала выглянул, а потом и легко спрыгнул на землю бригадир и направился к всё также стоящему с того краю дороги Семибратову. – Здравствуйте, отец! Вам, правда, нужны дрова?

- Конечно. А кому они в своём-то доме не нужны?

- Тоже правильно, - покачал чубатой головой Завьялов и без обиняков продолжил: - Вот перед нами два огромных тополя. Мы должны были их убрать, но срочно вызвали обратно на рудник, нам надо уехать, а бросать жалко… - начал на ходу сочинять бригадир и вдруг опять переспросил: - А вы управитесь один-то?

- Почему бы и нет? – старик пристально посмотрел Завьялову прямо в глаза: - Сколь я должен за дрова?

- Побойтесь Бога, дедушка! Всё бесплатно, – не мог скрыть радости бригадир. – Мы бы, правда, вам помогли… но сами понимаете, дела, - и, всё еще не веря в неслыханную удачу, неожиданно даже и для самого себя, осмелел: - А за какой срок вы сможете убрать?

- Сегодня свалю, на месте раскряжую на чурки, - начал раздумчиво Тимофей Андреевич, - а назавтра за день на тележке всё и перевезу к себе, а коли что не успею, на время приберу в сторонку, чтоб не мешались и не лезли людям в глаза.

- Тебе поди, Андреич, помочь? Это я запросто, располагай… – вступил в разговор так до сих пор и не ушедший домой Пахомов.

- Не надо, Серёжа, сам управлюсь, - скупо улыбнулся дед и наклонился погладить по шерсти свою, трущуюся у его ног собачку. – С Чапой мы и горы свернём!

- Постой-ка, дедушка! А кто ж вам электричество-то отключит? – недоумённо спросил бригадир. – Это ж надо в город ехать за разрешением…

- А на что? Мне оно не помешает, - пожал сутуловатыми плечами Тимофей Андреевич. – Пущай себе светит.

- Ну, тогда, отец, мы поехали, - торопливо кивнул на прощание Завьялов и запрыгнул на подножку кабины. Однако оттуда неожиданно обернулся: - Отец, если вдруг что понадобится, обращайтесь! Спросите на руднике Завьялова, все укажут, где меня найти…

    Спустя пару минут переулок опустел, остались стоять лишь старик с собачкой да Пахомов.

- Ну, ты и даёшь, Андреич, - покачал коротко стриженной головой Сергей. – Их же не уронишь так, чтоб не зацепить проводов под напряжением. Иль фейерверка захотелось на всю деревню?

- Не ворчи, Сергуня, - благодушно промолвил Семибратов и ласково воззрился на друга.

Пахомов слегка опешил, и от взгляда, и от того, как произнёс его имя старик. Сергуней Тимофей Андреевич называл Пахомова в исключительных случаях, когда находился в таком расположении духа, что проси у него всё, чего душа твоя пожелает – легко отдаст, да еще и напоследок доброй улыбкой одарит. С чего бы это, когда вон они, исполины-то рядышком, а как к ним подступиться - и молодым-то наверняка не совладать, но Андреич стоит себе постаивает, Чапу поглаживает, да улыбается, ну, точно блаженный… Пахомов опять укоризненно покачал головой.

- Ты кому это, Серёженька, прямо как ванька-встанька всё башкой своей киваешь? – погасив на губах усмешку, полюбопытствовал старик. – Не родимчик ли у тебя?

- Какой такой родимчик, дядь Тим? Откуда? – растерялся Пахомов и едва сдержал себя, чтобы опять не покачать своей неуправляемой головой. – А вообще-то, ты не шибко здесь ехидничай. Я ему как путнему помочь хочу всё разрулить по уму, а он, вишь ты, обзывается… Без зазрения совести! Я ж тебе, Андреич, не сосунок какой, а мущ-щына в расцвете лет и, между прочим, не мереных способностей, как приговаривает моя Вика, когда ей чёй-то надо от меня.

На что старик ничего не ответил, а лишь, нагнувшись, потрепал в очередной раз свою Чапу по лохматому загривку, и довольный, опять распрямился. Та еще плотнее прижалась боком к помятой штанине хозяина и, подняв вверх из-под косм преданные глазки, вильнула пушистым хвостом.

Друзья постояли с минуту, насмешливо смерили друг дружку взглядами, и - сначала Сергей не выдержал, прыснул и прикрыл было рот ладошкой, чтоб не рассмеяться, однако, махнул рукой и ну давай хохотать, да так заразительно, что и Тимофей Андреевич потеплел глазами и заулыбался, искренне и светло, совсем не по-стариковски, а потом вдруг приподнял правую руку до плеча и нехотя тут же опустил.

- Всё, дорогой мой Сергуня, бывай! – по всему было видно, что дедовский праздник души и не думал иссякать. - Я к себе за инструментом. Как говорится: день год кормит. Да и придумки кое-какие толкутся, надобно поторапливаться, чтоб не растерять…

И соседи разошлись по своим усадьбам. Сергей между мелкими домашними занятиями нет-нет, да и посматривал в окошко, боясь проворонить возвращение Тимофея Андреевича к тополям. Однако начало работы всё равно проглядел. Когда он в очередной раз подошёл к окошку, то увидел, как старик, встав на монтёрские когти, поднимается по толстому, метров до семи вверх без веток, стволу с набранной в колечки верёвкой на плече. Метрах примерно в четырёх от земли тот замер на месте, и что-то принялся мараковать с концом верви, скорее всего, как догадался Пахомов, привязывать её к дереву.

Сергей, не мешкая, выскочил со двора и скорым шагом побежал к другу. Картина, что предстала его глазам, была весьма необычной. Старик уже спустился с тополя, и в эти минуты освобождал ботинки от когтей, а с дерева, последовательно одна за другой вниз свисали четыре длинных хвоста привязанных верёвок.

- Дядь Тим, что это за хлястики ты здесь так ловко по развешал? Для чего? – Пахомов пока не мог до конца понять, как это поможет безопасно свалить тополь.

- Потерпи маленько, Серёжа, всё увидишь, - успокоил его старик и потянул первую верёвку на себя, выбрал слабину и осмотрелся, куда бы прикрепить. - Ага, можно под корень вон того старого, с надёжным стволом клёна, - сказано сделано. И Тимофей Андреевич перешёл ко второй верёвке, приговаривая: - А другой-то конец сам просится, чтоб его притянули к бетонному пасынку опоры, - и дальше: - Третий, с твоего позволения, Серёжа, я прилажу к железному столбику ниже штакетника вашего огорода. Годится? Ну, вот и ладненько. А четвёртый, самый нижний, контровой, я утяну к гудковской ограде.

После того, как проделал всё это, старик вернулся к Сергею, достал из кармана пиджака большой носовой платок, расправил его и тщательно протёр вспотевшую шею и намокший лоб с прилипшим седым чубом.

- А где же Чапа? – спросил Пахомов и огляделся вокруг. - Я что-то не вижу…

- Оставил дома, чтоб лишний раз не пужать, - сказал старик. – Она ведь старушка уже, тринадцатый годок с весны пошёл. А покуда отойди-ка подале – управлюсь, побалакаем.

Тимофей Андреевич еще раз прошёлся вдоль растяжек, опробовал каждую – все они натянуты как струны, жаль не звенят. И взялся за бензопилу. Сначала, как принято, сделал сбоку неглубокий надпил на тополином комле, точно по направлению колеи дороги, топором выбил выпиленный кусок, отчего потревоженный низ дерева наблюдающему со стороны Сергею мельком напомнил вдруг беззубый старческий рот. Мужик ухмыльнулся своей дикой мысли и продолжил смотреть, как Семибратов неторопливо перешёл на другую сторону тополя и, примерившись на двадцать сантиметров выше надпила, вонзил жало пилы в матовую кору исполинского дерева.

Грамотно и продуманно растянутые противовесы не дали спиленному тополю хотя бы на сантиметр отклониться от заданного опытным пильщиком направления, и ствол с зелёной шапкой кроны с шумом лёг ровно вдоль по дороге и не задев своей даже самой тоненькой веточкой проводов под током.

- Ай да дядь Тима! Вот молодец! – Сергей с облегчением выдохнул и невольно перекрестился. – Высшая математика!

- Размяться не хочешь? – заглушив бензопилу, к нему неожиданно повернулся Семибратов.

- Конечно же хочу!

- Тогда вон топор, будь добр, Серёжа, сучья обруби, а я покуда отдышусь… 

Второй тополь Тимофей Андреевич приголубил так же аккуратно и без лишней суеты ближе к вечеру. И до темна даже успел распилить на чурки и убрать их с проезжей части. Как ни гнал он Пахомова домой, тот ушёл только когда они вдвоём откатили неподъёмный комель последним в груду пахнущих свежей сыроватой древесиной дров.

8

Если летом и в начале осени поселковое стадо собиралось с шести утра и, в семь пастухи угоняли коров и быков по натоптанной за сезон широкой тропе в гору, где по лощинам росла высокая и сытная трава и располагалось пастбище, то сейчас в канун Покрова в загородку за железнодорожной линией скот приводили не раньше, чем к восьми. Световой день заметно убавился, а сегодня так вообще уполномоченная Светлана Полынцева объявила, что с понедельника, то есть через трое суток коллективный выпас животных прекращается.  

Сергей отогнал корову в стадо и теперь шёл обратно, размышляя о том, сразу ли определить Звёздочку в хлев на зимний постой или попасти её самому до первого снега, по выводить на луг, ну хотя бы часика на три-четыре.

- Вот и ты, Серёга! А то я уж заждался, - услышал он, закрывая за собой калитку и входя во двор.   

Обернулся. Со скамейки, что у крыльца, грузно поднялся полный, изрядно покоцанный жизнью, с непокрытой седой шевелюрой Фомин и шагнул ему навстречу.

- Походка-то у деда – того… не шибко чтобы устойчива, видно, отменно колбасит, - отметил про себя Сергей.

- Тут такое дело, Палыч - сдыхаю, - обреченным пропитым голосом уронил Фомин. – Уж заждался тебя… мотор клинит, сам понимаешь…

- Это ты зря, Николай Самсоныч. Ничего я не понимаю, да и не хочу врубаться в твои проблемы. Своих выше крыши, - Сергей неожиданно усмехнулся: - Но денег на пузырь одолжу. Не помирать же… С собой, правда, нет, дождись, сейчас вынесу.

- Ой, благодетель ты мой! – счастливо выдохнул Фомин. – С пенсии обязательно отдам. Ты ж меня знаешь!

- Да уж знаю, - насмешливо откликнулся Пахомов и, сощурив глаза, как-то странно посмотрел на незваного гостя. Сколько бы Сергей не давал ему взаймы, как правило, на опохмелку, тот за всё время, может, раза три вернул долг, а так, в основном, или забывал отдать, или не считал нужным. Дескать, Серёга, мужик не бедный – от него не убудет…

- Небось, опять загулял закуролесил? – спросил Пахомов, передавая сторублёвую купюру Фомину. – Сколь уже жаришь?

- Неделю…

- Ты вот что, Николай Самсоныч, возьмёшь пузырь, сразу весь не глыкай, - сочувственно молвил Сергей. – Тётя Лена-то дома?

- А где ей быть? Скотину управляет.

- Попроси, пусть борща сварит…

- Да она еще с вечера наварила, - нетерпеливо перебил Фомин, по виду которого было легко догадаться, что сейчас он как гончая, только освободи от ошейника, и умчится, да с такой скоростью, что и на ракете не догонишь.

- Придержи коней, земляк, - Сергей всё понял, но не досказать своё не мог. – Я тебе очень советую: прими стопарь и хоть через силу, но поешь, впихни в пустое пузо, чтоб там внутри у тебя хоть что-то ожило. И всю, пожалуйста, сразу не глуши. Поешь, освой тарелку борща, можно и пожиже, и обязательно поспи часок другой. А то ведь с этих граблей теперь не слезешь, так и будешь наступать и по лбу себе получать, пока не крякнешь где-нибудь под забором.

- Всё, Сергей Палыч, прямо нынче и сделаю, как ты сказал, - с какой-то необъяснимой преданностью выпалил Фомин и просительно так, виновато спросил: - Ну, что, я тогда побежал?

- Ступай, лечись, Николай Самсоныч…

И в ту же минуту гость будто бы растворился в осеннем горьковатом воздухе, едва вышедши за калитку.

- Хороший же человек, сроду мухи не обидит, - подумал вслед ушедшему Сергей. - А гляди ты, по жизни не всё складно у мужика выкатывает. Вот и ходят по округе про него разные байки да анекдоты… Самый, наверное, яркий и живучий из них - это про то, как он открыл новый полиметаллический рудник, что уже кучу лет обеспечивает свинцом, медью и титаном едва ли не всю матушку-Россию.

Висячие кладки через своенравную и бурливую Быструху были относительно широкими – два человека, даже грузных, спокойно могли разойтись. Мосток старый, еще дореволюционный, однако надёжный, потому что каркас и канаты стальные, и лишь настил деревянный, но на нём изношенные доски в любое время можно легко заменить.

Эти пригодные на все случаи жизни кладки дальновидные кержаки артельно протянули через реку для того чтобы втрое сократить путь из посёлка до покосов, так бы надо было огибать гору и объезжать десяток вёрст по приречной долине до широкого автомобильного моста, коим активно пользовались при вывозке сена с лугов, фляг мёда с пасек и для поездок в город, а здесь перешёл по качающимся в такт ходьбе кладкам – снимай литовку с плеча и коси, сколь душеньке твоей заблагорассудится. С этих же кладок было рукой подать и до отстроенного поселка энергетиков вокруг возведённой в тридцатых годах ГЭС, всего-то миновал лог в противоположную от города сторону, да перебрался через гору Козлушку и - ты уже на месте.

Правда, с весны этого, 1959 года прямо на той дорожке, что вела к энергетикам, в логу геологи разместили свою буровую вышку и жилой вагончик, и теперь нужно было обходить эту территорию, беря влево и делая крюк в сто метров. Бабы, как водится, поворчали, по костерили начальство, да плетью-то обуха не перешибёшь, и уж тем паче языком, пусть и бабьим, злым и заковыристым, этакую громадину, как вышка с тяжелеными штангами и бурильными трубами, с места не сдвинешь, здесь нужен специальный и мощный трактор.

Солнышко алым колесом укатилось за скалистую вершину Козлушки и на минуту вся лесистая и луговая окрестность оказалась притушенной, как будто вступила в некую тень, однако глаза быстро привыкли к перемене, выпуклость и чёткость предметов восстановились. И если на заходящее светило можно было смотреть только прищурившись, и то недолго, зато на растёкшийся по небу красный закат гляди сколько хочешь, хоть во все глаза, так сказать, для поднятия настроения.

- Прохор Васильич, - Коля Фомин, молоденький тракторист, перестав любоваться закатом, повернулся к вышедшему из вагончика пожилому, гладко выбритому мужчине в чистой спецовке и круглой с козырьком пластмассовой каске на голове. – Ты, как мастер, запиши там у себя, что я сейчас погоню своего работягу на базу.

- А что случилось?

- Да мотор барахлит, боюсь неожиданно заглохнет где-нибудь, не дай бог. Это ж такая тягомотина будет с ремонтом…

- Времени-то сколь уйдёт? – с сомнением в голосе спросил мастер. – Ты же в курсе, что здесь руды и в помине нет, поэтому мы скоро снимаемся и переезжаем на новое место в Марьину речку?

- Слышал. А когда?

- Через трое суток.

- А я думаю всего за сутки обернуться.

- Тогда бы тебе лучше с утра… а то куда ж на ночь глядя, - соглашаясь, посоветовал начальник.

- Фары-то на что, Прохор Васильич, они у меня, знаешь, какие яркие, - Фомин обернулся к стоящему поодаль трактору и указал рукой: - А вон, глянь-ка на крышу, я зря что ли дополнительный прожектор туда спецом приладил - именно для ночных поездок, чтоб лишний раз в потёмках не блукать.

- Тогда двигай. Но, чтоб как штык послезавтра до обеда был здесь!

- Обижаешь, Васильич! Разве я хоть раз подводил?..

И спустя десять минут гусеничная махина загремела, запыхтела выхлопными газами и прямиком по просёлку на Козлушку, чтобы, перевалив гору, спуститься точно к воротам промышленной и ремонтной базы местной геологоразведочной партии.

К обеду двигатель слесари перебрали, однако всё оказалось целёхоньким и в рабочем состоянии, тогда заменили масло, опробовали на завод, трактор заурчал как новенький.

- Вот и всего-то, Кольша, - обтирая ветошью измазанные пальцы и ладони, весело сказал бригадир слесарей. – Чё, на буровой нет машинного масла? Можно бы и там на месте всё оформить.

- Да кто же знал-то! – отмахнулся Фомин. – Зато мамку проведал, с друзьями свижусь. А то на Марьину речку всё хозяйство перегоняем… Оттуда уж точно в ближайший месяц не выбраться – и далековато, да и сам же знаешь, на новом месте, пока утолкётся…

Парень в приподнятом настроении вышел из ограды ГРП и направился к материнской крепенькой избушке, что находилась вниз по улице и утопала в саду, крайняя к яру. Однако дойти в этот день до дому и покачаться, а то и вздремнуть в растянутом между двух яблонь гамаке, Коленьке не довелось.

- Ба-а! Кого я вижу! – навстречу Фомину из бокового переулка вышел Виталя Ермошенцев, друг детства и бывший атаман их уличной ватаги. Он был высок, широкоплеч, нейлоновая, стального с отливом цвета рубашка по последней молодёжной моде расстёгнута и завязана у пупа на узел, брюки-клёш в обтяжку, а ниже колен колоколами. На кудрявой голове широкополая шляпа сомбреро.

- Привет, Виталя! Тебя каким ветром занесло? – Фомин был изумлён и обрадован встрече. – Ты же вроде где-то на северах, бабки рубишь?

- В Бодайбо. На прииске, - охотно поделился Ермошенцев и уточнил: - На золотом, между прочим.

- Поди, ворочаешь лопатой?

- Что ты, парень, какой лопатой? Вообще-то, это старатели одиночки золото моют лотками. А у нас в артелях огромные драги, – Виталя ухмыльнулся: - Пашем как папы Карлы.

- Тебя сколь не было-то?..

- Два года.

- А теперь, как? Побудешь и обратно?

- Посмотрю… - неопределённо сказал Виталя. И вдруг весело задрал голову: - Чё мы здесь, стоим посреди… и базарим, как три волосинки на лысине у нашего директора? Помнишь Василь Федотыча?

- Да, старикан был еще тот!

- Почему это был? – друг бросил быстрый и встревоженный взгляд на Фомина.

- Да зимой похоронили. Инфаркт, говорят…

- А я из всей школы только его и уважал, - вздохнул Ермошенцев и тут же вернулся к начатому. – Так я тебе про волосинки-то почто сказал… Пойдём-ка до сельмага, затаримся под завязку, и ко мне.

- Да мне вроде домой бы надо…

- Ты чё замямлил, как пионерка на сеновале: не надо, надо, дам не дам, - хохотнул Виталя. – Ты это брось! К тебе друг с ледовых широт прикатил, а это значит, что нам теперь - только вперёд – потрошить все ближайшие винные склады и магазины! Коньячка ящичек сможешь утаранить?

- Куда столь то! Ты чё, Виталя, весь посёлок решил упоить? – восторженно вскрикнул Кольша, а про себя уважительно отметил: ишь ты, грудь колесом, а как духарится, недаром в детстве атаманил…

- Не-а! Севку Кудряша да Лёху Кубляка, из наших вот тока их и встретил. Должны подчалить через часок. К моей хате. Дождёмся и свалим на дамбу, в соснячок у речки, на наше место. Заодно искупнёмся, - Ермошенцев мечтательно вздохнул: - Лет сто с кругленьких брёвнышек не нырял в Быструху…

Парни так разгулялись, что и ночевать остались у костра на берегу. Фомин несколько раз, в минуты, когда очухивался, пытался наладиться домой, однако Виталя не отпускал его от себя, пока Кольша не опрокинет на посошок кружечку отдающего клопами армянского коньяка. А там и слово за слово, глядишь, а парня вновь начинает шкивать, и неизвестно куда деваются силы, хотя бы для того, чтобы оторвать пятую точку от земли и подняться на ноги. Заканчивалось всегда одинаково, Фомин посидит, покачается и опрокидывается навзничь на широкую спину. Закалённый северянин заботливо приподнимет другу голову, подсунет под неё свёрнутую холщовую сумку со словами:

- Святое дело - на природе отдохнуть, - и вернётся к достархану на полянке, где уже начинают клевать носом более стойкие по отношению к изысканному коньяку Севка и Лёха, и скорее всего, это с ними происходило от того, что раньше эти парняги сроду не пробовали такого, хоть и чрезвычайно дорогущего зелья, однако против родного первача, на котором они, можно сказать, были с отрочества взращены и воспитаны, прославленный коньяк выглядел как воробышек против ястреба. Без всяких там расшаркиваний и шансов… Этакую мудрёную мысль, заикаясь и задерживая слова, высказал бывший отличник средней школы Сева Кудряшов, буквально за минуту до того, как мешком бесчувственно рухнуть рядом с богатырски храпящим Кольшей.

Из-за горы Панорамной выглянуло солнышко и первыми своими лучами игриво окатило группу буровиков у вагончика. Суровые и обветренные лица их смягчились, но только чуток, поскольку на большее у раздосадованных мужиков просто бы не набралось никаких сил - ожидаемого еще вчера Фомина с трактором как не было, так и нет. А по графику они должны бы уже подъезжать к ущелью в Марьиной речке на новую точку бурения. Выполнение плана летело к чёрту, а значит и денег бригаде за этот месяц обломится с гулькин нос…

- Чё, мы так и будем стоять да зырить на солнышко, Прохор Васильич? - обратился к мастеру помбур Андрей Перескоков, парень высокий, худой и самый молодой в бригаде – весной двадцать один справляли. – Давайте начнём разбирать и готовить буровую к переезду. Кольша подкатит, закидаем махом. Хоть маленько время простоя сократим…

- Всё-то ты правильно говоришь, Андрюша, - покачал головой мастер и через силу улыбнулся: - Простаивать, ребята – это грех. Поэтому заводите-ка агрегат! И продолжим забуриваться.

- Зачем?

- Там ведь ничего нет!

- До магмы что ли, хочешь добраться?

- Положенную глубину пробурили – и пшик!

- Вон керны, глянь – одна пустая порода…

- Гольный порожняк! – раздались нестройные голоса.

- Зато мне будет что вписать в наряд за сегодняшний день, - отрезал Прохор Васильевич. – А там, мужики, посмотрим…

День и ночь бурили, алмазные коронки вгрызались всё глубже в гору, а желаемый трактор никак не показывался на горизонте. На другое утро, часиков в шесть в балок к мастеру без стука влетел взъерошенный Перескоков:

- Васильич, пошло! Забожусь, что ты еще такого сроду не видал! – с порога заорал помбур. - Руда! Тяжеленая! Керны не поднять! Мужики как с ума по сходили – пляшут, обнимаются! А я бегом сюда, чтоб и тебе такое не проспать!

Так и был открыт Тишинский рудник с несказанным содержанием почти всей таблицы Менделеева, когда, бывало, за одну смену экскаваторы в карьере нагружали в двадцати пятитонные МАЗы, а позднее в БЕЛАЗы месячную норму руды, а за неделю комбинат выполнял годовой план по добыче свинца, меди, титана, серебра и золота.

За открытие нового месторождения начальство геологоразведочной партии получило Ленинскую премию, директор полиметаллического комбината стал обладателем золотой звёздочки Героя Социалистического труда, бригада буровиков была поощрена щедрой премией, а Кольшу Фомина не стали увольнять за прогулы, смилостивились и влепили лишь выговор, хорошо хоть без занесения в личное дело. Однако, что что, а кличка «Первооткрыватель» за ним закрепилась на многие годы вперёд.

9

С такими мыслями Сергей и направился в сарай, чтобы, не откладывая в долгий ящик приборку, выгрести и подмести там всё, что накопилось за ночь и оставить до вечера проветриваться открытыми двери в денник и на скотный двор. Пока проходил по тропке между огуречной грядкой с пожухлыми и потемневшими плетями и рядками неубранных помидорных стеблей на пасынках, подумалось, что сегодня же надо и здесь всё освободить и перекопать на зиму, и вдруг в неостывшей еще от связанных с рудником и карьером воспоминаний голове как-то само собой выплыло…

 Майское солнечное утро. Раскомандировка на тракторном участке. Ребят в спецовках инструктирует лично их начальник Борис Владиславович Терехов:

- Так, парни, насколько я знаю, вы теперь все совершеннолетние? – спросил.

- Да, вон Серёге последнему недавно справляли восемнадцать, - бодро ответил Паша Вагнер, самый старший из ребят-слесарей. Он итак-то был не сдержан на язык, а теперь, когда дорабатывал крайнюю неделю перед уходом в армию, то и вовсе чувствовал себя свободным, даже и с начальством. – Ништяк гульнули…

- Ваши гулянки вне рабочей смены мне вообще параллельны, - с едва уловимым раздражением перебил подчинённого Терехов. – Я о другом. Дело вам сегодня предстоит особенное: дежурство на постах во время массового взрыва. Там нужен глаз да глаз, чтобы никакая шальная коровёнка или рыбак с Быструхи не забрели на территорию карьера. Поэтому после инструктажа все должны расписаться в журнале по технике безопасности. И каждый будет отвечать за вверенный ему участок, как говорится, своей бедовой головой.

- А что нам за это будет? – опять встрял Паша. – Ну, в смысле поощрения: деньгами или как? Всё ж сегодня воскресенье – наш законный выходной…

- Ты что с луны свалился? – усмехнулся начальник. – Каждому по отгулу, выберете день, когда удобнее, и догуливайте Серёгины восемнадцать годков. Шучу, конечно, но это уж на ваше усмотрение. Главное - будьте бдительны на постах. Сейчас вы пройдёте на рудничную площадку. Откуда вас всех по намеченным местам развезёт дежурный ПАЗик. После взрыва он же и заберёт.

Обзор у Сергея оказался великолепный. Почти круговой. Копёр Вентиляционного ствола находился выше, а огороженный пятачок со столиком и лавкой, приспособленный под курилку, выпирал и даже чуточку нависал над широченным и овальным карьером, с уступами, накрученными гигантской сужающейся книзу мощной каменной спиралью. С наблюдательного пункта на площадках некоторых уступов просматривались тёмные зевы пещер – это штольни, дополнительные выходы из шахт для поступления на подземные горизонты и подэтажи свежего воздуха.

Тишинский рудник разрабатывался уже больше пятнадцати лет, и теперь, чтобы вычерпать все залежи фартовой рудной линзы, карьерного способа добычи было недостаточно. Пробили и оборудовали главный ствол, нарезали горизонты, сейчас вот дошли до седьмого. Постепенно основные работы уходили под землю. Карьер доживал свои последние дни. Но тем не менее…

Сергей еще раз пробежал глазами по разноцветной спирали карьера, ставшей такой по причине выхода рудных, слегка окислённых, отвесных полос цинка, меди, свинца и других металлов, и перевёл взгляд на дорогу, по которой-то и мог пройти случайный человек или убежавшая из стада, что пасётся на лугу за горой, блудливая корова. Вроде всё спокойно, ни души, вот это и отлично, а то бегай, отгоняй да уговаривай…

- Ну что, тишина? – услышал парень за спиной. Обернулся. От копра спускался дядя Коля Вагнер, отец Паши, он здесь в ламповой дежурил.

- Скоро бабахнет, - ответил Сергей. – Думаю, мало не покажется.

- Сюда всё одно не долетит. Они уже ближе ко дну закладывают.

- Да я не о том, дядь Коль, - сказал парень. – Может тряхануть так, что и на ногах не удержишься.

- Стой твёрже и основательней, на полную подошву.

- Знаю. Да я-то не о том, - принялся растолковывать Сергей. – Вот когда мы с Пашей учились, у нас в школе после каждого воскресенья приезжали стекольщики с рудника с целой машиной тафеля - новые стёкла вставлять на окнах. Ты же видел, она у нас высокая, кирпичная, трёхэтажная, классы в основном выходят на Панорамную гору, а коридоры с широкими окнами как раз на карьер. Вроде и далековато, с километр, а взрывной волной случалось, что и в осколки крошило.

- Помню. Сам, бывало, вставлял, - покачал седой головой отец друга. – А куда деваться? Не остановишь же добычу из-за этого. Вот и направляли нас стеклить.

В это мгновенье сначала земля под ногами задрожала, и тут же раздался гулкий грохот взрыва, и уже потом на одном из нижних уступов вырос огромный и пыльный гриб, на шапке которого Сергей заметил несколько замерших на миг больших сколов. Они, впрочем, почти сразу и провались внутрь гигантского гриба, да и он сам начал медленно распадаться и расползаться ленточными и слоистыми лохмотьями, и подниматься вверх по потревоженным уступам.

- Вишь ты, какая силища! – на сдержал восторга Пашин отец. – Чем-чем, а этой красотой век бы любовался! Это ж сколь богатства за один такой взрыв из земельки выдирается?

- Сейчас-то поди и немного, - с сомнением молвил Сергей. – Всё, что можно было достать, давно уже выскоблили экскаваторами, да и по вывозили на обогатительную фабрику.

- И откуда ты такой начитанный, Серёга? – сощурил глаза дядя Коля. – Мой Павел, так он всё больше с техникой любит, хотя, чую, и язык подвешен. А ты прямо как главный инженер – столько знаешь! – мужик усмехнулся, но не обидно, а как-то по-домашнему: - Иной раз таким соловьём поёшь, что заслушаешься…

- Да это я не сам, - засмущался парень. – Это Борис Владиславович в цехе говорил нашему механику, а я рядом на ДЭТе катки маслом заправлял, вот и услыхал.

- Вроде как подслушивал?

- Дядь Коль, а под шкуру лезть, - теперь пришла очередь усмехаться Сергею: - думаешь, это лучше, чем случайно подслушать?

- Молодец, парняга! Один – один… Гляди-ка, развеялось.

- Ты вон, дядь Коль, туда посмотри, - возбуждённый Сергей выбросил руку в сторону одного из средних уступов, на площадке которого ближе к обрывистому ребру зияла огромная дыра.

- В шахту, на горизонт провалилось, - с нескрываемым изумлением громко выдохнул мужик. – Хорошо хоть людей там нет, а то бы чёрте что получили!

- А ты откуда знаешь про людей?

- Так это ж азбука горняцкого дела: на время карьерного взрыва все работы на руднике останавливаются, и шахтёры выдаются на-гора.

- А нам никто не говорил…

- Вам и в шахту-то по закону только после армии можно спускаться, как двадцать стукнет. Так что пока, дружок, осваивай карьер и всю рудничную поверхность. В жизни пригодится.

По окрестности с характерным завыванием прокатился мощный рёв сирены, что означало отбой излишним предосторожностям и всем на руднике можно было без опаски возвращаться к обычному распорядку. Значит, вот-вот и охрану снимут. Ага, вон от бетонного завода и автобус катит. Сергей встал из-за столика и сладко потянулся. Но, постой-ка, а это-то что за фортель? ПАЗик вместо того, чтобы на развилке свернуть вверх к Вентиляционному копру, запылил вниз по серпантинам к месту провала.

- Начальник-то взрыва, который Александр Николаевич, мужик шибко любопытный, - понаблюдав вместе с Сергеем за движением транспорта, пояснил дядя Коля. – Он итак-то везде свой нос суёт, а тут такое… Как же без него!

Пахомов сегодня утром первый раз видел этого высокого и элегантного, в костюме с иголочки, мужчину, когда они гурьбой влезли в ПАЗик и расселись кто где. Сергею выпало место рядом с ним. Тот мельком глянул на парня и, скомандовав водителю: трогай, отвернулся к окошку. Поэтому никакого особого представления о начальнике взрыва у парня не сложилось, кроме того, что тот гладко выбрит, аккуратный пробор в седеющих густых волосах и лицо благородное, а вовсе не курносое и скуластое, кержацкое, будто высеченное из лиственницы, какие у здешних мужиков попадаются через одного.

Между тем автобус подкатил к провалу. Не доехав метров десять, встал. Сверху было хорошо видно, как начальник взрыва направился один к этой только что образовавшейся вертикальной пещере. Подошёл, покрутил породистой не покрытой головой, и, скорее всего, чтобы лучше разглядеть - что же там внизу, взобрался на огромный и плоский валун, лежащий ближе к краю. Наклонился, с минуту что-то там по рассматривал и, ловко спрыгнув с камня, наладился обратно к ПАЗику. Однако, не успел мужчина отойти и пяти метров, как у него за спиной раздался глухой грохот и циклопический этот валун обвалился и исчез в провале, внушительно расширяя рукотворную пропасть.

Сергей от неожиданности опешил и на секунду потерял дар речи, а дядя Коля невольно матюгнулся:

- Вот хрен моржовый! Ну, куда ты полез, придурок! Из этой ж…пы потом бы замучились всем рудником соскабливать со стенок твои размазанные кишки! – еще раз смачно чертыхнулся, в сердцах сплюнул на землю и уже спокойно выдохнул: - И все яйца всмятку!

Минут через пятнадцать к копру подрулил автобус. Сергей помахал на прощанье стоящему в дверях дежурному Вагнеру и взобрался в салон. Там было пусто, лишь на переднем кресле с отсутствующим взглядом и неестественно распрямлённой спиной сидел начальник взрыва. Породистое лицо его было безжизненным и настолько белым, что казалось, будто его только что обсыпали сухой известкой. Сергей молча прошёл вглубь салона и, стараясь лишний раз не шуметь, осторожно опустился на сиденье. Вид начальника взрыва поразил парня, пожалуй, еще больше, чем давешняя картина сумасшедшего обрушения валуна в шахту. Без каких-либо распоряжений со стороны Александра Николаевича автобус мягко тронулся с места и поехал дальше снимать парней с пунктов охраны.

Начальник взрыва вообще больше ни разу не проронил ни слова. И когда была собрана вся команда слесарей-постовиков и доставлена на тракторный участок на место утреннего сбора, он даже не посмотрел на выходящих из салона парней и не пожелал им доброго пути. Хотя к этому времени кровь к его благородному лицу уже вернулась и, оно даже слегка порозовело.

10

В середине апреля к Пахомову в гости неожиданно нагрянул армейский дружок Вениамин Вахрушев, без предварительного письма или звонка, как гром среди ясного неба, однако гром такой сокровенный и чаемый, после которого на землю по обыкновению проливается благодатный и живительный дождь; а под ним, тёплым и ласковым в детстве так хорошо и беззаботно было бегать босиком по лужам, что и сейчас бы без раздумий пустился в пляс, да только вот годики гирями висят и не позволяют… Сергей улыбнулся своим неспешным мыслям, собирая на стол угощение.

Был полдень, Вика на работе, а друга с дороги первым делом нужно напоить чаем, пообщаться накоротке, пока банька топится. Это уже вечером приезд отметят основательно, можно и до полуночи. Завтра суббота, впереди два выходных.

- Я специально подгадал, чтобы подольше побыть, - охотно делился Венька. – Ведь семь лет не виделись. Выкроил пару-тройку деньков. Тем более, за огород приниматься пока рановато, пусть земелька отойдёт и прогреется. На хозяйстве оставил Федю, он у меня здоровенный и рукастый, со скотиной управится за милую душу.

- Сыну-то сколь?

- Восемнадцать в июне. Осенью в армию. Хотел бы в ВДВ.

- А почему не по стопам отца – в артиллерию? - поинтересовался Сергей. – Она сегодня тоже продвинутая.

- Ему решать…

- Однако нет. Военкомату. Нас же не спрашивали. Кому на Кушку в пекло, кому на север на оленях через всю страну, - пошутил хозяин. – А некоторым везло и в Польшу с ГДР попасть…

- Мне тоже на призывном пункте сулили Чехословакию, - сказал Вениамин. – Да приземлили в Средней Азии, ладно хоть не так далёко от дома. А на твой вопрос скажу: сейчас ребят стараются не разбрасывать по всей стране, а если побегаешь да похлопочешь, можно и поближе выгадать.

- А главное - всего один год…

- Вспомни, Серёжа, нашу службу – первые полгода пашешь на износ, вторые уже полегче. А следующий год полная лафа. Сначала пошугаешь молодёжь, а последние полгода вообще, как король на именинах, слоняешься от безделья по части, балду бьёшь. Или там дембельский альбом оформляешь, шевроны козырные нашиваешь на парадку. К чему я это? Да к тому, что и одного года при теперешних темпах жизни хватит за глаза, чтобы как положено отдать долг Родине.

- Чё-то я не врубаюсь, - покачал головой Сергей, усмехнувшись: – Ты когда это успел таким пафосным сделаться? Али стареешь?..

- Я бы так не сказал. Не пафос это, просто думки иногда посещает всякие разные, - серьёзно ответил друг. – Иногда всю ноченьку проворочаешься, места не можешь найти. Марина пару раз даже выгоняла на диван, чтобы спать ей не мешал.

- У нас в переулке, пока не переехал в город, жил Боря Свахин, - сказал Пахомов. – Он в первую чеченскую воевал, даже под Гудермесом пулю в плечо схлопотал. На водяру он с юности равнодушно глядел. Что есть, что нету – ему лично параллельно… Даже когда в армию провожали грамма в рот не взял. И когда вернулся с Кавказа, тоже самое. Сидит за столом, чокается со всеми, а в рюмке-то сок или минералка.

- Серёжа, ты это о чём? И к чему? – недоумённо воззрился на хозяина Венька. – Мы же про меня…

- Ты сначала дослушай, а претензии – потом, - спокойно парировал Пахомов и продолжил: - Так вот. Боря выучился на инженера, он башковитый, не то что мы с тобой, лапотники, уже сколь лет работает на полиметаллическом комбинате в проектном. Встречаю его как-то с годик тому. Разговорились. Вроде всё у него ладом. Жена, ребятишки. А последнее время, говорит, не могу спать, всякая чертовщина в голову лезет, то Чечня, то ребята погибшие приходят живыми. Сколько времени прошло, а вот только, дескать, теперь и пробило. Я ему:

– А ты к врачу обращался?

– Пустое, - отвечает.

- С ума же можно спятить, - говорю.

На что Боря лишь усмехнулся:

- Теперь уж точно нет… способ верный отыскал.

- И какой же?

– Стакан двухсотграммовый водки перед сном жахну, и сплю как младенец.

- Каждый день что ли принимаешь?

- Да нет, раза в неделю хватает. Пока снова что-то в голове не накопится и не зашевелится…

- И опять водярой смываешь?

- Только ей. Пробовал коньячку хапнуть, так чуть всего не вывернуло. Такая, скажу тебе - гадость!

- И я сроду не забуду, как тогда Борю Свахина даже передёрнуло от воспоминания о коньяке, - закончил свой рассказ Пахомов.

- Погоди-ка, Серёжа, - Вениамин сощурил глаза и скривил в ухмылке губы. – Ты что же это, таким вот макаром и мне предлагаешь лечить свою бессонницу? Издалёка же заехал…

- А почему бы и нет… После работы с устатку мы же под хорошую закусь принимаем на грудь. И если без перебора, скажу тебе: порой ох как помогает!

- Со мной такого не прокатит…

- Это почему же?

- Включи, братан, свои мозги, - с нотками превосходства, как учитель к непутёвому школяру обратился бывший сослуживец. – Твой знакомый, как я понял, на дух не переносит спиртного, и поэтому определённая доза ему как лекарство, пусть и горькое. А я за свою жизнь уже поди не одну цистерну осушил! Значит, организм закалённый, и какой-то задрипанный стакашка – мне как слону дробинка.

- А дрова колоть не пробовал? Я вот как за день на махаю, так сплю без задних ног…

- Да у нас в селе давно уже всем газ подвели, - сказал гость. – Теперь только на баньку раз в год накалываю куба четыре, на зиму хватает.

- Прогресс называется, - пошутил Сергей. – До нашего посёлка газ пока, правда, не дошёл. Зато рядом рудник, а там котельная на угле. Теплотрассу через речку пробросили и к нашим домам. Заодно и воду подвели, и горячую, и холодную. Тоже неплохо. Однако я, чтобы было чем себя занять, напрашиваюсь к друзьям, а они у меня в основном в тайге на пасеках и посельях обитают, и колю в полное своё удовольствие. Народ хвалит.

- Ты давеча что-то там про мой пафос ляпнул не подумавши, - весело усмехнулся Вениамин. – Так я тебе ответку сполна и возвращаю. Ты сейчас такущий хвост павлиний распустил, прямо одинаково как тень на плетень навёл! – друг опять сощурил глаза и в том же игривом тоне растолковал только что сказанное: - Это у нас бабки на лавочках так осаживают всех, кто больше их начинает языком молоть.

- Молодец! Не растерял задора, - Сергей дружески потрепал Вахрушева по широкому и налитому плечу. – Ладно, размялись, потрепались, пойду-ка дров подкину.

- И я с тобой. Баньку же я должен заценить. Поди, по-чёрному? – спросил гость и покачал седеющей головой. – У тебя же, помню еще с армии, всё не как у людей. Шиворот навыворот.

- Ишь ты, чё вспомнил! Давно уже, Веня, жизнь меня пообломала, и пригладила всё, что осталось, - Сергей, словно подтверждая свои слова, провёл широкой ладонью от залысин на высоком лбу до затылка с редким волосом. – Помнишь, какой был чуб, а теперь одна плешь и клочки бывшего счастья.

- Зато с виду таким умным выглядишь…

- Спасибо, дружище, успокоил. Надо Вике про твои наблюдения рассказать, чтобы еще больше зауважала.

Так с шутками да прибаутками друзья прошли через двор к бревенчатой бане у забора. Классический сруб три на четыре метра, двускатная шиферная крыша, чердак с дощатой дверцей и приставленной к проложенной мхом стене деревянной лестницей. В чердачной прохладе и тени под сводами, на безопасном от железной печной трубы расстоянии были густо развешаны берёзовые веники и пучки сушёных лекарственных трав: хрена, полыни, душицы, мяты и мелиссы, кровохлёбки и зверобоя.

- Да у тебя здесь целая лесная аптека! – выглянув с чердака, восторженно крикнул стоящему внизу под лестницей Сергею только что из любопытства забравшийся наверх гость. – А запахи-то какие родные и сладкие! Прямо как дома.

- Чтобы мне лишний раз не лезть, ты там захвати пару веничков, да полыни с душицей…

- Я бы еще мяты…

- Бери всё, на что глаз положишь, - Сергей улыбнулся: - Не убудет. А у нас, если ты не забыл, нынче праздник, и причём двойной.

- Это как?

- Первый – ты наконец-то показался на горизонте, а второй… наша русская банька – это, сам знаешь, всегда праздник, и не только тела, а и души. Мне ли тебе говорить?

- Согласен, - Вахрушев приветливо махнул рукой и исчез в проёме, возвращаясь вглубь чердака за вениками и травами.

Вечерять вернувшаяся с работы хозяйка определила в проскобленном граблями и прибранном после зимы садике за столом под зацветающими фруктовыми деревьями.

- Что-то они рано у тебя распускаются? – сказал, оглядевшись, Вахрушев.

- Просто весна нынче чуть ли не в феврале проклюнулась. Вот всё и попёрло, как на дрожжах. – сказал Сергей и вдруг прояснел лицом. - Слушай, Веня, а не хочешь ли ты завтра с утреца прошвырнуться в Опёныш?

- А это что?

- Ущелье в белках за Панорамной.

- Красоты ваши хошь показать?

- Дикого чеснока заготовить…

- А чё, и такой у вас водится?

- Сам увидишь…

- Я на гору-то глядел, - с сомнением молвил Вахрушев. – Так там снежища еще – не пролезть.

- Проведу за милую душу – штанины не замочишь.

- Ох, Вероника Николаевна! – весело обернулся к хозяйке гость. - Как я узнаю своего дружка боевого! Всё такой же хвастунишка!

- Отнюдь, Вениамин! Сергей, если что скажет – так оно и будет!

Поутру, с первым солнцем, пока не оттаяло и подмёрзшую за ночь дорогу не развезло, друзья взобрались на гребень Панорамной и вдоль сосняка наладились в ущелье Опёныш. Вениамин шёл рядом с Сергеем и с неподдельным любопытством крутил головой, так ему глянулись местные луга, усыпанные белыми подснежниками и фиолетовыми и миниатюрными граммофонами кандыков. Кое-где на косогорах солнечно желтели островки первоцвета, а в логах за древесными кривыми решётками нераспустившегося ивняка ноздревато пятнели линзы спекшихся сугробов.

- Сейчас зайдём в пихтач и сразу примем вправо на гору, - пояснил Пахомов другу. – Там просека, она в Опёныш. Ты, Веня, слышал хоть что-нибудь про чарым?

- Где бы? У нас ведь равнина…

- Причём здесь твоя равнина? Чарым – это слежалый, плотный снег. На нём хоть цыганочку отплясывай – сроду не провалишься.

- Вот и проверим… - легко согласился друг.

    Поднимались с северной стороны по застывшему в мелкой твёрдой волне сугробу, что помогало идти вверх не скользя.

- Слушай, а снег и правда, как бетон, - сказал Веня. – Хоть чечётку долби!

Говоря это, он вышел из тени пихт на солнечную полянку, и чтобы показать другу, что оно действительно так, решил сплясать, но едва топнул сапогом, как мигом и провалился, чуть ли не по грудь утонул в разверзшемся и невесомо-пушистом внутри сугробе, напоследок взмахнув раскинутыми руками, как лебедь крыльями, и непроизвольно поймав ими две вставшие вертикально ломаные снежные плитки.

- Я забыл сказать, - приотставший Сергей покатывался со смеха, стоя в тени под пихтой, - что на солнышке и чарым быстро превращается в кашу. Сам-то выберешься?

- Выползу…

- Только прими к тем вон пихточкам. Там по твёрже. Может и проскочим, не оставляя траншей за собой. Глянь на скалы. Нам туда.

- Ну ты и Сусанин, Серёга, - покачал головой гость. – Сапоги-то так набились снегом, теперь вот носки мокнут.

- А кто тебе помешал гачины поверх голяшек натянуть, как у меня?

- Я тебе, чё, следопыт, всё подмечать и на себя примерять?

- Сейчас выберемся, костерок сообразим, враз обсохнешь.

На продольной, с уже подсохшей волнистой травой, вершинке нашли подветренное место у скалы, и обложенный камнями костерок запылал. Сергей сходил к зарослям акации, выломал сушняка, парочку прутьев воткнул у костра.

- Скидывай сапоги, сушись, - сказал, и порывшись в рюкзаке, извлёк старенькую пуховую шаль. – Держи, под ноги.

- А это-то у тебя зачем? – ухмыльнулся Вахрушев. - Ты ж не баба?

- Для поясницы.

- Не понял?

- Видишь ли, друг ты мой ситный, сейчас отдохнём и полезем вниз за чесноком. Мало того, что крутяк, мы же будем резать его, согнувшись пополам, а то и ползком под шиповники, чтобы достать. Спина нет-нет, да оголится. Сегодня ништяк – безветренно и солнышко греет, лёгкая потяга с Опёныша не в счёт, а вдруг бы ветрище, он, знаешь, какой здесь бывает, особенно если с белка, ледяной и такой тугой, что и на ногах другой раз не устоишь. Вот я и обматываюсь шалью, на узел, и – кум королю, и сват министру.

- Ну ты и жук, Серёга! А мне тогда почто ничё не захватил? – пряча в уголках глаз добродушную усмешку, вопросил гость. – Вроде как обрёк на испытание…

- Да брось ты! Я ж, как встал, первым делом на небушко глянул, всё заценил, - и уже серьёзно пояснил: - А шаль у меня она постоянно в рюкзаке. Вот видишь, и сгодилась.

    Через полчаса, притоптав дотлевающие угли, мужики начали спуск по склону под скалы, где среди нераспустившихся кустарников тут и там зеленели упругие стрелы дикого чеснока. Сергей показал, как надо срезать довольно толстые и чрезвычайно сочные стебли, чтобы не повредить, а то и по недосмотру и сдуру не угробить головку целебного растения, намертво вцепившегося светлыми нитями и паутинами корешков в суглинок и скалистый щебень.

- Задача у нас, Веня, простая, - растолковывал другу Сергей. – Аккуратно срезал стебель с листьями, и тут же загрёб землёй оставшийся корешок. Он, конечно же, поболеет чуток, а потом окрепнет и еще до лета второй раз выбросит на божий свет свои побеги, и даже успеет осеменить всё вокруг себя.

- Ты откуда такой умный, Серёга? Второй день удивляешь…

- Да у нас любой такой как я, - улыбнулся Пахомов. – Ну, из тех, кто с головой дружит… Мы ж не временщики залётные. И здесь всё наше. А каждый за своё может и бошку свернуть, если кто с пакостью сунется.

- Здесь я с тобой, Серёжа, категорически согласен. У нас тоже так. Один в один.

Мужики разбрелись по косогору, чтобы не путаться друг у друга под ногами. Да и азарт, он ведь еще как захватывает и энергично гонит к успеху и стратегическому простору и манёвру! Минут через пятнадцать рюкзаки у собирателей округлились и потяжелели. Друзья, не сговариваясь и без всякого перекликанья, выкарабкались из ущелья на скалистое плато и опять оказались рядом.

- Слушай, Серёжа, а вот там выше, за пихтовым изгибом – что? – отдышавшись и осмотревшись вокруг, спросил Вениамин.

- Такое же плато и альпийская болотинка с кочками, а по краям скалы. Но чеснока там нет, он любит, чтобы покустистей и посуше, да поотвесней, бережёт себя от мимо ходящих.

- Пробегу-ка я на эту твою болотинку…

- Мало что ли лапы мочил? И снова туда же!

- Просто охота ноги размять да побольше увидеть. Чтобы слаще было вспоминать…

- Вот за это уважаю, - одобрительно кивнул Сергей. – А я пока, как в песне нашей молодости поётся «за себя и за того парня» по пластаю чесночка. Ты еще не знаешь, какой салатик умеет моя Вика из него обжарить. Пальчики оближешь!

Вениамин, обдуваемый свежим и лёгким встречным ветерком с высокогорного и еще оснеженного белка, чуть ли не вприпрыжку заспешил на альпийскую полянку. Сергей проводил друга взглядом, пока тот не исчез за поворотом и, развернувшись, направился по кромке плато дальше срезать ядрёные стебли чеснока. Надо бы было забить рюкзак под завязку. Не привык мужик полупустым возвращаться из тайги.

Тем более и она-то, матушка, не любила отпускать его не солоно хлебавши. Сергей с детства перенял от отца, что как ты относишься к окружающему миру, так и он к тебе. Не ломай кустов, не топчи цветков, не поджигай сухой травы, не зори муравейники, будь в лесу не заполошным придурком, а добрым и внимательным гостем, и тогда вся эта несказанная красота и первозданность непременно отблагодарит тебя, одарит таким гостинцами, что, бывает, и не унесёшь за один раз.

Мужик, добирая в рюкзак, душой отмяк, расслабился, теперь он делал всё не спеша, заглядывал, изучая, в каждую мышиную норку, с наслаждением обнюхивал редкие жёлтые наборные папахи и фартовые шляпки первоцвета, уже не раз приседал на какую-нибудь прогретую солнцем плоскую плиту и любовался паводковым ручьём Опёныш на дне ущелья, шум от которого отчётливо долетал и сюда на верх.

И вдруг Сергея будто ободрало, по спине пробежали холодные мурашки: примерно с того места, куда недавно ушёл Веня, разнёсся гулкий и грозный медвежий рёв и, тут же его перекрыл такой же грозный бас, сильно схожий с человеческим. Однако, чтобы так истошно орали люди, Пахомову прежде слышать не приходилось. Оставив рюкзак в камнях, Сергей быстро взбежал на плато и напрямки ломанулся к альпийскому болотцу.

Картина, что открылась перед Пахомовым, когда он обогнул пихтач, была еще та! Медведь и человек воинственно стояли друг против друга на краю болотца у выпирающей ввысь скалы, причём у Вениамина сапоги опять утонули по голяшки, а зверь на коротких и толстых задних лапах по-хозяйски разместился на широкой кочке. Расстояние между орущими, если можно так выразиться, благим матом, было не больше двух метров. Медведь ухоженный, молодой, ни сединки в бурой шерсти, правда, чуток худой, видно не так давно поднялся с зимовки. Близко посаженные глазки сытые и настороженно-любопытные.

Где-то в метре позади за зверем свежая, еще дымящаяся куча зелёного помёта. Значит, не так давно этот парняга отзавтракал всё тем же сочным чесноком и одному ему известными корешками на своих притаённых знамках, а при теперешней неожиданной встрече проглоченная и частично переработанная пища из медведя, как это почти всегда происходит, мгновенно по вылетала, опростанному убегать или догонять всегда было проворнее и легче.

А пока медведь и человек всё также продолжали реветь друг на друга, зверь, скорее всего для устрашения противника даже пару раз ударил себя лапами в мохнатую грудь. Хорошо, что Вениамину хватило ума не повторять за ним и не молотить себя кулаками по вздымающейся грудной клетке, ведь этим можно было запросто спровоцировать медведя и на серьёзную драку.

Положение аховое. Медведь, зверь не только мощный, но и хитрый, коварный и непредсказуемый. Уйти от него практически невозможно. По деревьям он лазает лучше любого из обитателей тайги и, причём, без какой-либо лестницы. Выше, в белках, в россыпях Сергей не однажды наталкивался на разбросанные кости маралов и косуль, и даже попадались переломанные лосиные рога. Всё объяснялось просто: косолапый один или вдвоём, а то и втроём облавой загоняли копытных по альпийскому лугу вверх на россыпи, которые по обыкновению венчали вершины гор, гнали умно, не торопясь, и вместе с тем не оставляя обречённому животному ни одного шанса выскользнуть из загона. Обезумевшая жертва выбегала на россыпи и через несколько метров ноги её проваливались и застревали между плит и острых камней. И всё было кончено.

Вот и сейчас, что последует дальше, вряд ли бы кто мог предугадать. Ор по округе разносился по-прежнему несусветный, а Пахомов, как выскочил из-за пихтача, так и стоял, не придумав, как же помочь попавшему в безнадёжную передрягу другу. Медведь, безусловно, видел Сергея, тот находился на прямой линии за спиной его противника, метрах в десяти, однако не обращал на второго двуногого никакого внимания.

- Мужики! – неожиданно раздалось сзади от скалы, громко и хрипло: - Падайте наземь! Счас стрельну! С обоих дул! У меня шестнадцатый с жаканами!

Пахомов резко обернулся. Шамиль, бородатый и решительный, с развевающейся седой шевелюрой, широко расставив ноги, сжимал в руках обрез и готовился пальнуть.

- Шамиль! Не вздумай! Промажешь – нам не уйти! – Сергей и сам не ожидал, что выкрикнет нечто такое. – Мишка-то вроде не шибко агрессивный, а то бы …

- Что тебе «то бы»? А то ихнего брата я и не знаю!..

    Между тем накал ора вдруг начал почему-то спадать. Будто бы медведь прислушался к разговору людей, и что-то понял, даже больше того, как отметил для себя Пахомов, зверь несколько раз перевёл свой колючий и пристальный взгляд на каждого из них поочерёдно. А уж что последовало дальше, так это скажи кому – не поверит! Медведь, недовольно проворчав, задом попятился с кочки, косолапо спустился в стоячую воду, отшагнул, попутно обходя свой помёт, метра на три назад, пал на четыре лапы, спокойно развернулся и, не теряя достоинства, при этом показательно громко похлюпывая подошвами лап по воде, наладился восвояси.

- Что это вообще-то было? – провожая пустым взглядом удаляющегося зверя, тихо произнёс начинающий приходить в себя Вениамин. В голосе у него слышалась глухая хрипотца.

- Еще бы чуток, братан, и стал бы ты завтраком для нашего хозяина! – неуклюже пошутил подошедший Шамиль. – Как-то же обошлось! А уж орали-то вы! Все звери в округе поди по обосрались! У самого-то штаны сухие?

- Сухие, - машинально ответил мужик. – Только в сапогах хлюпает. Опять где-то зачерпнул…

- Ты, чё, Веня, ничего не помнишь? – встревожился Сергей. – Ты же с медведем чуть не сцепился!

- С каким таким медведем? – как-то вяло и отстранённо спросил друг. Постоял с минуту, уставившись в одну точку и вдруг тень кромешного испуга застила Вениамину взгляд. И неожиданно на глазах у него выступили крупные капли слёз. Мужик прерывисто пробормотал: – Ведь он же… он же мог меня задрать… Ты же видел, Серёжа, какие у него когти, как ножи!..

- Ну, всё, братан, жить будешь! – весело приободрил говорящего Шамиль. – Слава Богу, вернулся из транса… И даже не заикаешься. С боевым крещением! Как звать-то?

- Веня.

- Молодец, Вениамин! – одобрительно покачал кудлатой головой Шамиль. – Можно сказать, всю жизнь в горах, всякое случалось, но такого… Снимаю шляпу! – и обернулся к Пахомову. – Хороший у тебя друг. Наш парень. Уж я-то знаю толк в людях.

- Ребята, может, я где присяду, - сказал Вахрушев. – Колени что-то дрожат, не могу совладать.

- Сейчас костерок сладим, вон там под скалой, - живо откликнулся Сергей. – Тушёнки подогреем да чайку вскипятим. Опять же – тебе и обсушиться треба. Шамиль, ты с нами?

- Некогда, братцы. К вечеру на Золотой белок надо бы попасть…

- А чё без лыж? Наверху снежища невпроворот.

- Ходил бы чаще, Серёжа, знал бы, что в эту пору тропы на гребнях уже не только оттаяли, но и подсохли, - снисходительно ответствовал Шамиль. – Старики-то нас умнее были, когда тропы намечали и торили. У их учусь.

- Как так? Они ведь все давно уж в земельке…

- А дела-то ихние остались. Надобно только уметь разглядеть.

- Ты помянул Золотой белок. Там у тебя чё?

- Избушка на курьих ножках. Мне от стариков перешла, - сказал Шамиль. – А ты хоть знаешь, почему белок-то Золотой?

- Может, кержаки там золото мыли?

- Мыли, но мало. Золотого корня там на каждом ручье столь, что бери голыми руками, а не убудет.

- Погоди-ка, Владимир Петрович, ходу до белка и летом двадцатка км, а теперь, когда по верхам да гребням и все двадцать пять. Успеешь ли?

- Помнишь, у Крылова: «где под каждым ей кустом был готов и стол, и дом»?

- Ну и?..

- Так это ж про меня. Не поспею до темна, настелю лапника под пихточку, свернусь калачиком, чтоб в бок не поддувало и – лафа!

- Ни разу не примерзал к земле?

- Я ж говорю: лапником… - как несмышлёнышу принялся растолковывать Сергею таёжник. И вдруг ухмыльнулся: - Ты-то, наверно, не захватил бабку Анфису Антоновну Полторанину с Белого Луга. Ходок была, грибница и ягодница, но и за воротник закладывала, мама не горюй. Так её, бывало по осени из луж выкалывали топором, она падала с вечера пьяненькой и сладко засыпала. Ночью лыва промерзала насквозь, а ей хоть бы что. И знаешь, сколь она прожила? Девяносто четыре годика, и померла своей смертью.

- Теперь таких нет…

- Вот то-то и оно…

11

Тимофей Андреевич прихваткой отворил чугунную дверцу печи и сунул поверх догорающих углей два берёзовых с закрученной в свиток берёстой полешка. Те мгновенно взялись, и старик поспешно закрыл дверцу. Поднялся с низенькой табуретки и вернулся к столу, за которым, привалившись к крашенной в голубое стенке, сидел Сергей.

- Выпьешь? У меня в холодильнике беленькая.

- Нет, Андреич. Отвыкаю потихоньку.

- Даже так?

- Не знаю, почему, но прежнего удовольствия нет, - гость развёл руками. – Раньше, бывало, глыкнешь, на подвиги тянет, опять же кураж по телу разливается. А теперь, махнёшь одну другую, а тебя после каждой всё ниже и ниже к земле придавливает, даже больше - будто размазывает по грязи. И в голову чушь всякая лезет. Зато утром – не башка, а мутный вонючий аквариум колышется, да не просто, а до блевотины…

- Ишь ты! А я ни разу такого не переживал.

- Может, потому и не переживал, что столько за раз не опрокидывал.

- Ну, ты уж не наговаривай на себя. Всё ж на моих глазах. Ты не лучше и не хуже других. По канавам не валялся, у магазина с протянутой для опохмелки рукой не ошивался.

- До такого не доходило… Здесь ты, дядь Тима, прав.

- Не будешь, так не будешь, - округлил разговор хозяин. – Ты лучше сказывай, как живёшь? Что-то дороженьку ко мне совсем забыл.

- Да всё работа, будь она неладна. Конец года. На руднике аврал. Пашем без выходных.

- Как скотина?

- Быка в ноябре убрали. Звёздочка в запуске. Твоя-то как?

- Нет у меня больше кормилицы. По осени продал, - дед вздохнул. – Одному-то зачем…

- В январе уже год, как ты похоронил Дорофеевну, - посочувствовал Сергей. – Вроде все положенные сроки выдержал. Присмотрел бы себе какую бабушку по моложе. Вдвоём-то всё веселее.

- На что она мне теперь. И одному неплохо.

- Как на что? Лапшичку сварить, пирожков напечь, в избе прибрать. В баньке спинку потереть…

- Всё сам лажу.

- Погоди-ка, дядь Тим, - вдруг озарило Сергея, хотя… ну не может же быть такого – деду осенью уже девяносто два стукнуло. – Ты хочешь сказать, что тебе Дорофеевна не только обеды варила, в баньке парила и штопала бельишко…

- А чё, я разве не мужик? До девяноста одного всё в порядке с этим было, - старик обезоруживающе улыбнулся: - Регулярно.

- Вот это да! – не сдержался Сергей. – Ты же, я знаю, воевал?

- Финскую и Отечественную прошёл. Дважды ранен. У меня и довоенная дочь жива, Глафира. В Поволжье живёт. Давно уже на пенсии.

- И здесь у тебя два сына и дочь…

- Эти послевоенные.

- А с законной супругой что?

- Померла в семьдесят восьмом. Рак, - пояснил Тимофей Андреевич. – Погоревал два года, да и сошлись с Дорофеевной, как она овдовела.

- Да, любопытная штука – жизнь… Чего только не учудит!

- Это ты, Серёженька, не о том ли, как вы тогда дрались с косолапым? – перевёл в шутку разговор старик.

- Да и о том тоже… Только мы и подраться-то толком не успели.

- Друг-то твой после этаких приключений поди больше к нам ни ногой?..

- Обещал к лету быть. Грозился на Золотой белок сбегать к Шамилю. Больно, говорит, понравился мне этот отчаянный бородач. Дескать, вот бы снова свидеться…

- Да уж… наши горы, знаю по себе, тянут как магнитом, - раздумчиво молвил Тимофей Андреевич. – Я их облазил не меньше твоего Шамиля, Владимира Петровича. Оно ведь раньше по всему белковью, по Быструхе и Убе, Марчихе с Громотухой, стояли леспромхозы. Представляешь, лиственницу, которая в пять обхватов, и её одну только можно было всунуть, и то с трудом, в ригель огромного лесовоза? А таких по горной тайге попадалось рощами. Тыщу лет никто до таких верхотур добраться не мог, пока технику не придумали.

- Так ты, чё и лес валил?

- Нет. Я всю жизнь в связи, - старик улыбнулся. – Но лес-то спускали с белков сюда в посёлок, распускать на доски и брус, в нашем ДОКе. Да и на местах насмотрелся. Тогда ведь даже самый крохотный лесоучасток был обеспечен обязательной телефонной связью и проводным радио. С этим, брат, строго. В глухой тайге одна-две избушёнки, а со столба на полянке посредине из тарелки музыка играет, и диктор вещает… Семь шкур с начальства сдерут, ежели докуда-то в любую минуту нельзя было дозвониться. При Сталине дисциплина в стране соблюдалась как в армии.

- Поди скучаешь по тем временам?

- Если и накатывает порой, так это о том, сколь сил тогда было у молодого, - старик вздохнул: - ведь какие горы сворачивал…

- Прям уж так и сворачивал?

- Не прям уж так, а в основном, прежде хорошо обдумавши, обходил, где надо, она сама и разваливалась на две половинки, аккурат по лыжне, - отшутился Тимофей Андреевич. – Вот был году эдак в пятидесятом один памятный случай…

В отменно натопленное помещенье связистов с крыльца, внося с собой клубы морозного воздуха, быстро, чтобы не выпускать тепло, заскочил Сидор Самойлович Измайлов, начальник отделения связи, которое распространялось не только на два посёлка и три окрестных деревни, но и включало в себя десятка полтора отдалённых таёжных пунктов и леспромхозов в горах.

- Ну, что, ребятки, вижу засиделись, - вместо приветствия начал бодро. – Времени на разговоры нет, полчаса на сборы, и полуторка отвезёт вас докуда пробита дорога, а по моим сведеньям она езжалая до Дегтярного лога. А там уже на лыжи…

- Ты говори толком, Самойлыч, надобно-то куда? – перебил начальника бригадир Тимофей Семибратов. – И что за беда?

- Не умеешь ты, Тима, выслушивать руководство до конца, - недовольно проворчал Измайлов. – Ерофеевка без связи. Передали по рации: не дозвониться к нам, и репродукторы на площади замолчали. Николай Иваныч остаётся за дежурного; с его-то ногами, он вам только обузой будет, а ты Тимофей Андреич с Харитоном – вперёд. И чтобы крайний срок к завтрему отыскали порыв и починили. Сейчас вы – по домам за одёжкой, да ружьё захватите, на всякий случай.

- На что оно нам? Тяжесть этакую на себе таскать, - усмехнулся Семибратов. – Лучше лишний моток провода захватим. Он-то точно пригодится…

- Решайте сами, а я пока на склад за палаткой и продуктами. Выпишу с запасом на три дня. Мало ли что. Потом, как положено, отчитаешься.

- Да уж знаю твою щепетильность…

- Порядок, Тимоша, - основа нашего государства, как подчёркивает Иосиф Виссарионович.

- А мы что? Мы тоже согласны, - пробормотал, покидая комнату Семибратов. Огромный, под два метра, Харитон, обходя греющего руки у печки Измайлова, лишь кивнул, и молча вышел на крыльцо вслед за бригадиром.

Мужики даже не стали смотреть, как разворачивается полуторка, а встав на подбитые камусом широкие лыжи и, поправив тугие вещмешки за спинами, зашуршали просекой вдоль опор с оснеженными проводами по направлению к ближайшей вершине. Сколько таких вершин еще будет у них сегодня, пока связисты определят и отыщут порывы! Ручные часы на запястье под мохнатой шубинкой показывали ровно десять, значит, подсчитал в уме Семибратов, запас светового времени неплохой. Хорошо, что к концу февраля день прибавил по сравнению с декабрём, и намного. Поди, до вечера и управимся…

На белок Буян, прозванный так за почти отвесную крутизну при подъёме, связисты взобрались к двенадцати ноль-ноль. Это был самый сложный и затяжной участок более чем сорока километровой горно-таёжной дороги до Ерофеевки. Повреждений и обрывов пока вдоль трассы не наблюдалось. До половины занесённые снегом столбы стояли кряжисто и надёжно. Слегка провисшие, в снежных куржаках, провода на фоне ярко-голубого неба и золотистого морозного солнца были похожи на новогодние гирлянды и, с одной стороны добавляли мужикам настроения, а с другой – некоторую толику невольного раздражения: ну, где же этот чёртов обрыв? Сколь до него еще брести и катиться на лыжах!

С Буяна линия связи тянулась напрямую через широченный и глубокий лог на Черепановский белок, чтобы там, вспрыгнув между скал на гряду, спуститься в ущелье и между гор по долине уже спокойно продолжить свой путь до самого леспромхоза. За тот, нижний участок душа у Семибратова не болела. Сторона подветренная, надёжно укрытые увалами от всяких непредвиденных неожиданностей, вроде схода снежных лавин или падения с крутых склонов отщепившихся скал.

- Давай-ка подключимся и прозвоним, - встав у одной из опор, сказал Тимофей Андреевич. – Доставай, Харитоша, когти, телефон и наушники. Я позвоню Измайлову в отделение, а ты пока послушай новости и музыку

- Добро, Андреич, - откликнулся связист. – Тока я думаю, что здесь всё ладом, а морока наша в логу. Видишь, столбов-то дальше не видать, занесены, и сколь до них нужно докапываться – я лично ума не дам.

- Сколь надо, столь и будем. Отзвонимся, и пару черенков на лопаты срубим вон в том пихтаче и насадим, можно не ошкурять. А у тебя полотна какие?

- Как обычно: штыковая и шуфельная для подборки. Проверенные, крепкие.

- Молодец, парень. Расстояние-то помнишь?

- От одного столба до другого двадцать метров…

- Направление примерно тоже знаем, - размышлял вслух бригадир. – Значит, отсчитываем эти метры и начинаем искать в снегу макушку следующей опоры.

После того, как Семибратов переговорил с Измайловым, связисты минут через пятнадцать приступили к поиску соседней опоры. Отыскали на удивление быстро. Вкопались шурфом на два с половиной метра и – вот он, родимый, верхний срез столба. Осторожно выбрали еще с полметра снега аккурат до изоляторов и проводов. Прозвонились. Связь есть. Значит, минус еще один пролёт.

Таким вот незамысловатым образом прошли три следующих пролёта, правда, с каждым разом копать, отыскивая очередной столб, приходилось всё глубже и глубже. Оно и понятно: линия связи пересекала самую нижнюю точку стыка лога между двух гор, и здесь сугробов, как мужикам было давно известно, наметало до одиннадцати метров в высоту. Было просто замечательно, что напарник у Семибратова был не только огромным, но еще и чрезвычайно крепким и выносливым: лопаты в его могучих руках, что штыковая, что совковая, летали и летали неутомимо, пока пятачок вокруг верха опоры не бывал освобождён от наледи и снега. Только тогда Харитон, отставлял лопату, снимал рукавицу, доставал из кармана полушубка большой носовой платок и вытирал пот со лба, отдыхая.

К трём пополудни наконец-то они наткнулись на обрыв обоих проводов, и радийного, и телефонного. Причина оказалась простая, но к сожалению, нередко именно из-за таких вот недоразумений здесь в горах и случались подобные аварии: снежной бурей набросило толстый кедровый сук поверх линии, всё бы ничего, но последующие бураны и оттепели, что бывают и на таких высотах, нарастили и уплотнили сугроб, он осел, вдавливая сук, и тот оборвал, как срезал оба провода, примерно в метре от изоляторов. Неудобство заключалось в том, что обрывков от проводов, идущих дальше, связисты, сколько не искали, прокапывая траншеи по направлению к Ерофеевке, но так и не нашли, поэтому было решено идти к соседней опоре и обнажать её тоже.

После этого первое, что сделал бригадир – подключился к бегущим дальше проводам. Сначала в эбонитовой трубке телефона за потрескивало, и тут же раздался хриплый мужской бас:

- Алё! Кто говорит?

- Связист с линии. Мы нашли повреждение, приступаем к ремонту. Конец связи!

- Всё понял, дорогой товарищ! Ждём результата!

Семибратов от избытка чувств, а, может, и чтобы согреться, несколько раз похлопал себя шубинками по груди, потоптался на пятачке и, еще не остыв, прокричал:

- Харитоша, доставай-ка топор и ножовку, встаём на лыжи и – в кедрач за жердями!

- Понял, Андреич! – довольно хохотнул богатырь. – Чай, не впервой!

Двух пятиметровых жёрдочек хватило, чтобы полностью восстановить связь, А произошло это так. Дополнительно освободив от слежалого снега пространство вокруг столба, воткнули как можно ниже первую жердь и закрепили её вертикально специально для этого случая захваченными скобами. То же самое проделали и со второй опорой, что в двадцати метрах. Затем распустили на всю длину с запасом между нарощенными столбами два мотка изолированных проводов, один радийный и другой телефонный. Срастить очищенные медные концы для профессионалов минутное дело.

И теперь на необозримом снежном наклонном поле выросла причудливая конструкция из прочных жердей и гирлянды проводов. И она так провисит, продержится до той весенне-летней поры, пока не растает, не сойдёт со склона снег, и связисты уже верхом на лошадях не приедут сюда и не приведут в стандартный вид этот участок, то есть снимут жерди и между опорами натянут прежние провода.

- Андреич, мы теперь как? – озабочено спросил бригадира Харитон. – Скоро стемнеет. Будем спускаться в посёлок, но это долго, да и ночь обещает быть безлунной, можем и поплутать в потёмках, или уж здесь заночуем? Палатка есть. Разобьём и обложим снегом. Сообразим костёрок. Перекантуемся…

- Нет, дружок, - весело откликнулся Тимофей Андреевич. – Пока светло, поднимемся на летний пастуший стан у Кедровой ямы, это километров пять в сторону Сержинского белка. Там в скалах избушка, и тебе ли не знать, что в ней, как и на других охотничьих заимках в сенях оставлена поленница дров и снедь в ларях.

- Я только за! – радостно воскликнул Харитон. – Тогда и черенки с лопат пока сбивать не будем. Вдруг там тоже всё замело и небось придётся откапывать дверь и окошко.

Первые звёзды робко проклюнулись на бледно-синем сумеречном небе, когда связисты пробили лыжню из лога на гребень белка и среди кудрявых и оснеженных кедров слажено зашуршали камусом по слежавшимся и величественным сугробам, направляясь к громадным останцам, расположенным причудливым полукругом, издали напоминающим своим совершенно нездешним видом очертания готического средневекового замка с острыми шпилями, каменными башенками и стрельчатыми галереями.

    Однако, красота красотой, но не это порадовало подуставших связистов, а то, что неказистая избушка, приютившаяся в правом подветренном углу под отвесной скалистой грядой, оказалась не заметена снегом по трубу, а лишь заботливо подбита понизу полуметровой своеобразной завалинкой сугроба вкруговую.

- Вот подфартило нам, Андреич! – не сдержал чувств Харитон. – Что не говори: а ты – голова! Чур, печкой и ужином я сам займусь! Руки так и чешутся!

- И сколько ж в тебе силы, парень? – бригадир ласково сощурил глаза. – Мало того, что весь день на ногах, столько вёрст наломали, снежища перекидал не одну машину, а тебе хоть бы что!

- Наоборот, Андреич! Чем больше отдаёшь, тем больше прибывает – так мой папка всегда говорит…

- Оно ведь и прав Валентин Осипович, - согласился Семибратов и не смог сдержать улыбки: - Особенно если глянуть на тебя. Тебе полных-то сколь?

- Восемнадцать в январе исполнилось. Весной должны в армию забрать.

- Идти-то охота?

- А то как же! Папка воевал, ты, между прочим – тоже. А я, чё, в кусты, что ли? – с каким-то скрытым вызовом произнёс Харитон и неожиданно задорно, по-мальчишески похвастался: - Я с осени готовлюсь: каждое утро три километра до Кедровки бегаю, туда и обратно, снегом обтираюсь, на турнике уже двадцать раз подтягиваюсь. Хочу в секцию бокса записаться, она у нас при клубе, тренер с города три раза в неделю приезжает.

- Молодец. Какой же ты всё-таки молодец! Ты еще и сам толком не знаешь, однако я скажу: всё это больше, чем просто на пользу. Это на выживание и победу, - заключил Тимофей Андреевич. – Уже поверь мне на слово. Ну, что, пошли обживать берлогу.

Дверь, как и все в таких местах, открывалась вовнутрь, это чтобы, если снаружи заметёт, не оказаться замурованным, а слегка приоткрывая её, высвобождать внешнее пространство от снега и расчищать выход в большой мир. Харитон отгрёб совковой лопатой сугроб под дверью и по-хозяйски толкнул её внутрь. Переступив порог, мужики остановились в полусумраке небольшого помещенья.

- Вишь ты, на столе-то лампа, - парень указал тяжёлой ручищей на «летучую мышь», отсвечивающую стеклянным боком от тусклого окна. – У тебя, Андреич, спички-то далёко?

- На, держи, - бригадир протянул коробок с этикеткой. – Только бы керосин имелся…

Через несколько минут лампа разгорелась, да так ярко, что Харитону пришлось подкручивать винтик фитиля, чтобы убавить огонь для сбережения топлива, однако и этого света вполне хватало, чтобы разглядеть всё, что находилось в избушке, даже в самых её потаённых уголках.   

Белёная печь, стол, два табурета, дальше широкие, застеленные ватным одеялом нары человека на четыре, над которыми под потолком на бечёвке были развешаны пучки сушёной мяты, душицы, зверобоя, ревеня, подорожника, кровохлёбки, других целебных высокогорных трав. Посредине висел холщовый вместительный мешочек, набитый под завязку чем-то неизвестным. Харитон, после того как затопил печь и поставил на концентрические кружки закопчённую, набитую с верхом свежим снегом кастрюлю для выпаривания и получения воды, прошёл к нарам и с любопытством снял этот мешочек, развязал и заглянул внутрь.

- Ба! Андреич! Здесь сухарей на целую бригаду, - воскликнул. – Накипятим чаю, заварим травами и похрустим сухариками от души! У меня карамельки есть «дунькина радость». Мамка сунула, дескать, полакомитесь.

- Весёлый ты парень, Харитоша! – поддержал напарника Семибратов. - И это хорошо. Оставайся таким и впредь. Люблю открытых. С вами легко.

- Папка тоже так всегда говорит, - простодушно откликнулся парень. – А я его тоже всегда слушаю, потому что люблю. И потому что он мой папка.

- Тут, парень, и добавить нечего, - сказал Семибратов, выставляя на стол из вещмешка по банке тушёнки и сгущёнки, буханку пшеничного хлеба, несколько картофелин. – Харитоша, глянь-ка, что в ларе под нарами.

Парень сноровисто выдвинул оббитый по углам железом ларь на середину избушки, снял с петель накинутый и не замкнутый на ключ навесной замок и поднял плотно прилегающую крышку.

- Крупа перловая в мешочке, макароны, а вот и сахар комковой в кульке. Да, еще два коробка спичек, старая газетка и махорка в кисете.

- Видишь, люди добрые ночевали, и кое-что оставили впрок таким вот бродягам, как мы.

- И мы ведь тоже, как уходить будем, чем-нибудь ларь пополним?

- А как же по-другому, - сказал бригадир. – От веку только так и живём. По старинному закону тайги и наших гор.

- Замечаельно живём! – Харитон обнажил в широкой улыбке ряд своих крепких белоснежных зубов. – Знал бы ты, Андреич, как мне всё это нравится!

- Ну, ты, парень, даёшь! – по-доброму усмехнулся Семибратов и покачал головой. – Прям воочию вижу, как в тебя всё прибывает и прибывает силушка! Точно, как говорит твой отец. Ты вообще-то по жизни устаёшь?

- А с чего бы, Тимофей Андреич? – искренне удивился Харитон. – Кругом столько интересного… Когда уставать?

Вечерело. Сумерки просачивались через двойное заиндевелое окно в кухню, за столом в которой всё также сидели старик в толстовке и гость, прислонившийся к окрашенной в голубое стене. Хозяин, грузно поднявшись с табурета, прошёл к простенку и щёлкнул выключателем. Ровный свет из старинной трёхламповой люстры под потолком разлился по дому. И сразу стало будто бы и теплее, и уютнее.

- Тимофей Андреич, а как сложилась жизнь твоего напарника? – спросил Сергей. – Я вроде всех в посёлке знаю, а вот по имени Харитон ни одного.

- Весной он ушёл в армию, отслужил три года в связи где-то в Прибалтике и, говорят, поступил учиться. Однако сюда не вернулся. Осел где-то в Поволжье.

- И чё, ни разу не приезжал на родину? – недоумевал Сергей. – А как же тогда наше знаменитое: если «испил громотушинской горной водички», то обязательно будет тянуть сюда всю оставшуюся жизнь?

- Не знаю, как у него с этим, не спрашивал… Был с семьёй в конце шестидесятых. Случайно столкнулись у поселкового совета. Жена у него оказалась на удивление миниатюрная, но красавица, волос пышный, взбитый, глазищи большие и синие, а вот сыновья-подростки, оба вылитые Харитон, гляжу, и повадки отцовы, - Тимофей Андреевич помолчал. – Они поджидали секретаря с обеда, какие-то документы на продажу дома были нужны. Вот мы и проговорили с полчаса, повспоминали. Я еще спросил: «а сюда возвращаться не надумал?» Харитон покачал головой: «На Волге у меня, дескать, и должность хорошая, примерно, как у нашего Измайлова, только народу под моим началом раз в десять больше, да и вроде как прирос там за годы. Мол, приехал могилы родителей проведать и поправить, глянуть на родные белки, да ребятам свою родину показать, а теперь, дескать, можно со спокойной душой и возвращаться…».

- Что тут скажешь, дядь Тим – это его выбор, - мужики помолчали и вдруг Сергей блеснул глазами. - А ты, товарищ мой старинный, почто зажилил орден?

- Какой такой орден… - не понял хозяин. – И как это зажилил7

- Намедни собираюсь топить баню, мну старые газетки на розжиг, и тут мне попадается наша местная городская. Разворачиваю, а там на второй странице твое фото и надпись: «Награда нашла героя». Сказать, что я обомлел, это ни о чём. Я чуть до потолка не подпрыгнул – как же это я пропустил! Смотрю на дату, а она прошлогодняя. Я тогда как раз под Томском у Вени гостил, вот и проглядел… А ты-то чё молчишь, как рыба об лёд. Через пятьдесят с лишним лет после войны тебя отыскали. Только в заметке-то об этом коротенько описано. А как всё было?..

В немецкие окопы пехотинцы ворвались в предрассветных сумерках неожиданно, перед этим бесшумно проползя на брюхе метров сорок по нейтральной полосе, и по команде ротного завершив атаку яростным броском. Сибиряки, а в роте были поголовно именно они, недавно переброшенные сюда на Кавказ под Моздок из-под Москвы, что-что, а умели тихо, не прошелестев, не хрустнув, подобраться и к более чуткому зверю, а нынешние враги, они хоть и хуже любого зверя, однако нюх-то и повадки у немцев ох как далеки от осторожных и бдительных обитателей тайги. Бой был кровавым и скоротечным.

Боец Тимофей Семибратов щучкой прыгнул с бруствера на целившегося в него из браунинга упитанного офицера в кепке с высокой тульей. В прыжке в долю секунды успел ударом кулака снизу по рукоятке выбить пистолет, пуля просвистела над каской, и всем телом придавить врага к устланному досками дну траншеи. Руки сами тянулись к горлу хрипящего и дёргающегося под ним немца. Желание вырвать кадык с мясом было настолько страстным, что бойцу понадобилось немало усилий, чтобы не сделать этого. Не мешкая, он жёстко перевернул противника на живот и быстро перетянул завёрнутые за спину руки немца бечёвкой, её он, как и прочую бытовую солдатскую мелочь, всегда имел во внутреннем кармане шинели.

Жирный офицер в звании майора оказался ценным пленным, как сказал Семибратову ротный, когда всё улеглось и наши бойцы закрепились в занятых окопах и блиндажах.

- Комбат, Семибратов, нынче утром оформил на тебя представление к ордену Красной Звезды. Жди, парень. Теперь, думаю, скоро тебе сверлить дырку на гимнастёрке…

Однако вечером того же дня, фашисты попёрли в контратаку, пытаясь вернуть себе завоёванную русскими переднюю линию. Бой гремел до темноты, сибиряки дрались отчаянно, не уступая ни пяди, и уже на излёте, почти в темноте палящего из автомата Тимофея вдруг резко торкнуло в плечо, да с такой силой, что отбросило на дно траншеи, едва ли не в то же место, где не так давно он валтузил и вязал немецкого офицера.

Контратаку сибиряки отбили, а санитары на носилках отнесли теряющего сознание Семибратова в медсанбат. Две пули, одна в плечо, вторая чуть выше кисти, тогда попали в него, причём та, что в плечо, задела кость. Три месяца провалялся по тыловым госпиталям Тимофей, но залатали отменно, и он вновь был отправлен на фронт, однако воинская часть, где он был ранен, давно уже ушла вперёд, и Семибратова определили связистом в другое подразделение.

- Вот так я и стал потеряшкой для своего ордена, - весело сказал, заканчивая рассказ, Тимофей Андреевич.

- Ну, у тебя же, я видел, много медалей…

- Боевых две: За отвагу и За Победу над Германией. Остальные юбилейные.

- Так ведь целый иконостас!

- Пусть так. Но мы же дрались не за них…

- А за Родину. И за Сталина, - без малейшей доли иронии продолжил Сергей. – Кстати, именно так я еще с детства слышал от дядьёв-фронтовиков, - мужик усмехнулся. – Сейчас бы их вся эта нынешняя шваль обозвала ярыми сталинистами, а ведь это были простые русские трудяги, многие даже не состояли в партии. Но для меня они на всю жизнь – соль земли нашей.

- А вот это уже ближе к правде. Если б мы не поднялись тогда все как один, я не знаю, что бы стало… - сказал раздумчиво Тимофей Андреевич. – Хотя, о чём это я? Народ-то в те годы иной был – не избалованный, общинный, многолюдный. Попадались иногда и слизняки, но, поверь, Сергуня – этих было по пальцам сосчитать.

12

На автобусную, с широкими лавками и высоким козырьком, ажурную остановку напротив гостиницы «Алтай» Сергей подошёл в половине одиннадцатого. В эти полчаса должен был подъехать пригородный автобус, идущий до рудника через их посёлок. «Кто раньше встаёт, тому Бог подаёт», - подумалось легко. За час уладил все дела в горисполкоме, поправил и продлил бумаги на покос, уточнил границы своей усадьбы. Теперь года на два, на три можно забыть дорогу к властям, а продолжать жить, как и прежде: работа – хозяйство – тайга – семья.  

Боковым зрением Пахомов засёк, как в его сторону от киоска идёт Валерка Шилов и улыбается. Когда-то они учились в одном классе, однако друзьями никогда не были, так, иногда тайком покуривали на переменах за школой, трепались о том и о сём, но, чтобы разговоры вести по душам, этого даже и в голову никому из них не могло прийти. Потом Шилов сразу после десятого поступил в строительный техникум в областном центре, а Сергей ушёл в армию, и Пахомов почти забыл о своём однокласснике, пока несколько лет назад тот неожиданно не прогремел на всю округу.

Апрельское солнышко если где в другом месте грело умеренно, то здесь, на широком, всё еще пребывающем в царстве нетронутого снежного покрова, гребне белка Проходного, оно так припекало, что хоть куртки скидывай, а от ослепительной белизны окружающей местности было бы нестерпимо больно глазам, когда у туристов они не были бы прикрыты солнцезащитными очками.

- Доберёмся до каменоломни и позагораем, - весело обратился к товарищам Женя Бережной.

Он был самым опытным из трёх путешественников, да и на ногу скор, в отличие от того же Степана Сухорукова, что первый раз отважился подниматься на такие высоты: шутка ли - больше двух тысяч метров над уровнем моря. Третьим скользил на своих спортивных широких, но без какого-либо камуса, пластиковых лыжах Валерий Шилов. У него имелся опыт подобных восхождений, однако и он значительно уступал выносливостью Евгению.

- Там, поди, и вагончик стоит? – с толикой надежды в голосе спросил Шилов.

- Если б так! – ответил Евгений. – Они его в октябре перед снегом оттартали вниз. Я в декабре на Марчиху проходил – пусто. Одни развороченные скалы…

- Добывают-то хоть чего? – подал голос Степан.

- Мрамор. Выход его богатый – взрывай да грузи.

- Вот бабок, наверно, рубят мужики! – восхищённо позавидовал Шилов.

- Чё чужие деньги считать, - усмехнулся Бережной. – Нам бы с Проходного до вечера успеть в Марчиху скатиться, там охотничья избушка в березняке и дров всегда море. Переночуем в тепле. А завтра уж домой.

Проскользили по твёрдому насту еще полчаса, и вдруг из-за Черепановского белка, что возвышался на западе, над Кедровским ущельем, вывались огромная чёрно-лиловая туча и сразу застила полнеба.

- Глянь, Женёк! По нашу душу! – Шилов небрежно указал рукой в изящной кожаной перчатке на тучу. – Где переждём?

- Возвращаться надо немедленно, - в отличие от беззаботного напарника, лицо у Бережного стало серьёзным и сосредоточенным. – Десяток км пробежим по гребню, и главное до кедрача добраться до бурана. Там и ниже, и подветренно. Укроемся. Шалаш сварганим.

Туристы ходко развернулись, поправили рюкзаки за плечами, и по только что накатанной лыжне наладились обратно. Идущий впереди Бережной перед этим обернулся и быстро оглядел спутников, будто проверяя их готовность.

- Стёпа, у тебя всё в норме? – спросил, потому как вид парня ему показался несколько удручённым.

- Да вроде… Тока вот что-то подташнивает и слабость какая-то в теле.

- Дойдёшь?

- А куда я денусь? – попытался улыбнуться Сухоруков. – Вы же не бросите?

- Ты, братан, о чём? – вмешался Шилов. –Кто у нас когда кого бросал? Сам погибай, а товарища выручай – это, Стёпа, именно о таких, как мы.

- Валера, давай без пафоса, - резко отрезал Бережной. – Время-то против нас. Поспешаем, братцы! Первый привал в кедраче.

Однако не прошли и двадцати метров, как в спину Бережному ударил истошный крик Шилова:

- Женёк! Стёпка завалился!

Евгений живо перебрал лыжами и подбежал к уткнувшемуся лицом в сугроб Сухорукову. Быстро освободился от лыж и присел рядом с лежащим. Осторожно перевернул того на спину. Расстегнул молнию на куртке, ослабил обмотанный на шее шарф.

- Стёпа, ты как? – спросил.

Ответа не последовало. Парень был без сознания, и лишь хрипло и прерывисто дышал. Бережной распахнул по шире куртку на груди, прислонил ухо.

- Мотор молотит, как вразнос, - встревоженно произнёс Евгений и покачал головой.

Зачерпнул полную ладонь снега и аккуратно потёр им лоб и щёки Сухорукова. Тот вообще уже не реагировал ни на что. Бережной еще раз приложил ухо к груди, и тут же, мгновенно приподнявшись над лежащим, скрещенными ладонями принялся толчками давить то место, где сердце.

- Почему оно остановилось! – Евгений растерянно вскрикнул между толчками и вновь продолжил энергично пытаться вернуть Степана к жизни. Но всё тщетно. Парень уже не дышал.

Шилов же всё это время простоял, как вкопанный, на одном месте. Ни разу не сделал никакого движения в сторону Бережного и Сухорукова, и вид у него был какой-то отстранённый, будто ничего здесь его не касалось. «Шок у Валерки, не иначе», - мелькнула мысль у Бережного, когда он поднялся на ноги и растерянно огляделся вокруг.

    Между тем тяжёлая туча уже перебралась через ущелье на этот белок, и скоро она проглотит и их. Евгений достал из рюкзака туристическую цветную верёвку, сдвинул наподобие санок лыжи Сухорукова, перетянул в нескольких местах, законтрил, оставил два длинных конца свободными и подозвал Шилова:

- Валера, помоги загрузить Стёпу и закрепить… Одному не с руки.

- Да, да, Женёк, - будто очнулся Шилов. – Сработаем так, что всё будет ништяк. А чё с ним?

- Не знаю. Он же твой друг.

- Да, мы работаем вместе бойцами в горноспасательном отряде, - вроде как оправдывался Валерий. – Он сам напросился: «хочу в горы, хочу в горы».

- У вас же там к здоровью самое жёсткое требование…

- Он и не жаловался. Здоровяк. Двухпудовую гирю десять раз выжимал, подтягивался пятнадцать.

- А сердце?

- Говорил, как у космонавта…

- Вообще-то, Стёпа откуда родом?

- Из-под Семипалатинска.

- То есть, равнинный, степняк. А в горах, на такой высоте вы с ним бывали?

- Нет. Сегодня первый раз.

- Понятно.

- Что тебе, Женёк, понятно?

- Что это горная болезнь… и моментальный летальный исход…

- С чего ты взял? – в интонации голоса Шилова слышалось раздражение.

- С того, что подъём у нас был быстрым, а акклиматизация, сам знаешь, требует времени, высота здесь уже такая, что у некоторых, неподготовленных запросто может начаться кислородное голодание, атмосфера разрежённая, плюс практически холодные зимние условия. Ладно, мы-то с тобой здесь как рыба в воде, а Стёпа, он, сам говоришь, впервые… Всё, хватит, трепаться! До базарим внизу. А то мы уже в эпицентре бури! Надо выбираться, пока еще хоть что-то видать… Сейчас я потащу, а потом, как устану, ты сменишь меня.

- Лады. Как скажешь, Женёк!

И две человеческие фигуры с жуткой поклажей на лыжных санках пропали в плотной и колючей снежной затемени.

Снег повалил сырыми хлопьями, и вскоре широкая спина торящего лыжню Шилова исчезла в этой сумрачной кисее. Бережной остановился, прикрыл лицо двупалой рукавицей от набирающего силу ветра и крикнул, что есть мочи:

- Валера! Ты где?

Никто не ответил. Евгений постоял, перевёл дух и опять потянул за собой сани. И тут из снежной замятни вынырнул Шилов и, прихрамывая, направился к Бережному. Тот увидел, что Валерий скользит на одной лыжине, а вторая нога постоянно проваливается в сугроб.

- Ты где посеял-то?..

- Представляешь, Женёк, вышел я на край ущелья, а у меня возьми и крепление расстегнись, вот правая лыжа и укатилась вниз, - сбивчиво и торопливо прокричал Шилов. – Не дойду ведь на одной-то… Всё же километров двенадцать еще по целику… Надо лезть искать. Вы подождёте?

- Вот и спроси у Стёпы, - криво ухмыльнулся Бережной. Вся безнадёжность их положения встала перед ним, как та крутая, а местами и отвесная бездна, куда, по словам Шилова, только что укатилась его лыжа. – Ты вообще, что говоришь, Валера? Кто подождёт! Эти санки с твоим другом? Или я? Надо двигаться, чтобы не замёрзнуть. Ты давай аккуратней спускайся, может и найдёшь, пошукай там, только далеко вниз не лезь. Даже если и не отыщешь, возвращайся на лыжню, да и нагоняй, а то мне одному, чую, не сладить.

- Женёк, как говорится: одна нога здесь – другая там, - облегчённо выкрикнул Шилов. – Я – мигом!

И, конечно же, не видел Бережной, тащащий за собой, что есть силы, лыжные санки с налипшим снегом и коченеющим покойником, как Валерий ухромал к обрыву и там, остановившись, и вытерев рукавом куртки пот со лба, извлёк из сугроба воткнутую лыжу, закрепил её на ботинке и катнул пару раз туда-сюда. Вроде всё нормально. Прости, командир, обратился мысленно к Бережному, но я за подмогой. Здесь хоть и круто, зато напрямки всего-то три-четыре километра до низу. Ты мужик опытный, дойдёшь до кедрача и на крайняк до завтра продержишься. А иначе все пропадём!..

    Около трёх часов ушло у Шилова на то, чтобы осторожно по откосам спуститься в Громотушинское ущелье, а там через совхозное заснеженное поле и до дому рукой подать. Порог квартиры он переступил, когда в окна кухни прекратила стучать снежная крупа и предвечернее небо прояснело. Турист так намёрзся, что первым делом полез в ванную с горячей водой. Отлежался. С наслаждением намылился, постоял под контрастными холодными струями душа и, укутавшись в махровое полотенце, прошёл в зал и по-барски развалился на диване. Надо бы сообщить в МЧС, да хоть ребятам в отряд, отвлечённо подумалось, засыпая.

Проснулся в девять вечера. Отдохнувший, бодрый, и не сразу вспомнил о том, что приключилось с ним в минувший день, а вспомнив, Шилов тут же быстро позвонил в отряд и сообщил дежурному о том, что на Проходном белке с ними произошло.

- Туда пробиться можно? – спросил дежурный на коммутаторе боец.

- Ночью вряд ли. Сам же видишь, сколько намело, - и повесил трубку.

Спустя пять минут раздался требовательный звонок.

- На проводе помощник командира отряда Путинцев. Будь Шилов готов. Утром выезжаем на Проходной.

- Да я же в законном отпуске, - начал было Валерий.

- Ты это о чём? – раздалось резкое на том конце провода. – Приказы не обсуждаются. Будешь проводником.

Горноспасатели на снегоходах пробились в кедрач только к обеду, такого количества снега, как сетовали они, не выпадало и зимой. Обшарили всё вокруг, заглянули под каждое дерево и заметённый кустарник. После почти часового поиска Евгения Бережного нашли, окоченевши сидящим под могучим кедром. Он устало прислонился спиной к шершавому стволу и уронил голову в спортивной, заиндевелой шапочке на грудь. В двух метрах от него, слегка припорошенные снегом, находились лыжные санки со Степаном.

- Привет, Серёга! – Шилов протянул холёную, с обработанными пилочкой и аккуратно подстриженными ногтями, ладонь. Пахомов крепко, с нажимом пожал. Тот поспешно освободил руку и потряс ею. – Ты, чё, медведь, сломаешь же!

- Да я не сильно. Давно не виделись, вот и обрадовался, - на ходу придумал Сергей, а про себя усмехнулся: «ишь ты таёжник грёбаный…».

- Оно и правда, давненько. Ты всё там же, в посёлке?

- А где еще! Дом, хозяйство, рудник, - ответил и следом спросил, больше из вежливости: - А ты-то как?

- В горноспасательной. Уже командир отделения. Ты же помнишь, что я на охоту всегда неровно дышал?

- Было что-то…

- Так вот я сейчас в нашем городском охотсоюзе казначеем подрабатываю, ну и частенько выезжаю на природу, постреливаю иногда. Нынче зимой медведя подняли. Всё строго по лицензии. Бывает, и соболя промышляю. Но он нынче не канает, кучу денег угробишь на разрешение, а вот сбыть шкурки – уже проблема.

- Да ты же в курсе, Валера, что я по жизни больше собиратель, чем охотник, поэтому ваши дела мне по касательной, - Сергей подумывал, как потактичнее сделать так, чтобы Шилов отстал. Не лежала душа у мужика к бывшему однокласснику, и всё тут…

- Ну, ладно, я побежал, - словно учуяв настроение Пахомова, заторопился и Шилов. – Срочно надо в отряд. Рад был встрече.

- Взаимно, - вяло бросил Сергей вдогонку уходящему, и сам не понял, услышал ли тот его.

Разговор этот случайный состоялся у них в начале июня, а в августе весь город, да что там город – область были подняты на ноги: высоко в белках, в сотне километрах отсюда, недалеко от Чёрного узла, места откуда расходятся горные хребты по всему Алтаю, исчезли бесследно четверо охотников и среди них знакомец Пахомова Валерий Шилов.

Эта поездка обещала быть такой же фартовой, как и первая, когда они настреляли скотины на борт с верхом. Даже пришлось Валерке, как самому молодому, лезть на кабину Газ-66-го и подтягивать и перевязывать брезент, чтобы скрыть от посторонних глаз торчащие в разные стороны мохнатые ноги и копыта добытых лошади, быков и нетелей. Тогда они поздней ночью сдали по предварительной договорённости с директором городского мясокомбината и подложным бумагам с печатями все туши оптом, получили неплохие бабки и на месяц притихли. Однако всё прошло гладко, ни с какой стороны никто даже и не ворохнулся… И с белков, из Горного Алтая ни звука, значит, аборигены пока не врубились, да и не осень же, когда те скот загоняют по стойбищам и пересчитывают. Ай, да Виталя, ай, да голова! Добытчик!

На лесовозной, изрытой промоинами и глубокими колеями, дороге изрядно потряхивало, однако мужики бывалые, умели цепко держаться за борта и устойчиво расставлять по дощатому полу кузова ноги в высоких броднях. В кабине одиноко рулил Иван Васильевич, хозяин шестьдесят шестого и закадычный друг их негласного вожака Витали Подлегая, матёрого охотника и браконьера, а все остальные предпочли жёсткие сиденья в кузове, дружно сославшись на то, что дескать, «шибко хочется надышаться свежим таёжным воздухом и прохаркаться от города…».

- Помнится, году эдак в восьмидесятом, тогда еще Олимпиада в Москве была, так вот по осени мне дали участок, чуть пониже тех мест, куда мы едем, - Виталя поправил сползшую на ухо кепку и продолжил: - Я как положено заехал уже по первому снегу, на таком же шестьдесят шестом. Участок козырный: в логу ключ, рубленая избушка, кедрач вперемешку с пихтачом, лужок. Бригадир показал границы, одна сторона по гребню сопки, другая по ручью, третья и четвёртая по березняку за лугом, за день не обойти. И перед отъездом наказал:

- Ты, мол, Виталий Юрьевич, у себя делай всё, что хошь, однако за участок без спросу ни шага. Алтайцы, дескать, этого страшно не любят...  

Я даже и про спрос-то, к кому, мол, обращаться, не успел поинтересоваться, а начальник уже и упылил, только его и видели. Оно стало всё понятно, когда на следующей неделе Музгарка так разлаялся, что я выглянул во двор, а там стоит мужик-азиат, в малахае и кацавейке из волчьей шкуры, в мохнатых маральих унтах. На одном плече карабин, на другом сумка перекидная. Глаза узенькие и, как мне показалось, злые.

- Ты теперя здеся зывёсь? – спрашивает, да так, будто он тут главный.

- Ну, я, - отвечаю. – А ты-то кто будешь?

- Соседа, - и машет рукой на хребет. – Тамака моя аил.

- Что ж, будем знакомы – Виталя, - говорю и протягиваю пять.

- Акчабай, - отвечает и жмёт мою ладонь своей жёстко, как клещами, приговаривая: - Хоросый человека – это правильно. Плёхой – беда ему. Пулька маленькая, а летает далеко! Ко мне в гости – всегда ходи, а твоя капкана найду – плёхо, - и он так выразительно развёл руками, что мне стало не по себе.

- Ты о чём, Акчабай? Мы ж, сам говоришь: соседи, - успокоил я этого косоглазого. – У тебя – своё, у – меня угодья тоже ништяк. Думаю, подружимся.

Он снимает с плеча сумку, поковырялся в ней, и выкладывает на лавку у стенки огромный кусок мяса.

- Марала, - поясняет. – Будем немноско зарить.

Два года я там промышлял, на его участок не лез, и он на мой. Бывало, подкидывали друг дружке мяска, он пару раз хариуса приносил. Его-то охотничьи угодья по низу примыкали к реке. Я бы мог тоже порыбачить, удочка, мушка, добрые крючки – всё было. Но как-то недосуг. И потом, он же первобытный, неотёсанный… От таких всего можно ждать, - Виталя хохотнул: - Сначала пригласит-разрешит, а сунешься – пристрелит и по-тихому спрячет где-нибудь в россыпях, чтоб звери растащили и сожрали! Чё, зря что ли в первый день пригрозил «маленькой пулькой»?

- Поди, и нам бы надо как-то поосторожней? – струсил сидящий у кабины Валера.

- Кто не рискует, пацан, тот и шампанского не пьёт. И чужих баб не огуливает. Ты глянь, какие у нас стволы. Вон у Володи Труна даже карабин с оптикой. По любому отобьёмся. Да и мы заедем в такие высоты, где ихние стада и табуны всё лето без присмотра вольно пасутся. Я ж наблюдал, ни сторожей, ни пастушьих станов, как у нас. Весной, как снег сойдёт, они весь скот и лошадей выгоняют на альпийские луга. Несколько дней попасут, пока те обвыкнутся, и возвращаются к себе в деревни. Летом, когда надо и сколь надо, приедут верхами, заарканят и угонят. Мы же тоже не пальцем деланные, не сразу ломанёмся. Машину спрячем пониже в кедрачах, поднимемся, покараулим, чтобы никого не было, а там уже дело техники. Поохотимся, тока быстро, сопли жевать я никому не дам, закидаем добычу на шестьдесят шестой и с ветерком домой!

- Кабы так! – опять не удержался Шилов.

- Не скули, пацан! Не коматозь! А то ссажу и шлёпай обратно больше сотни вёрст, тока тогда от добычи тебе с гулькин хрен и драное копыто!

- Да я ничё, Виталий Юрьич, - сдал назад Валера. – Порастрясло малёхо… Башка чё-то разболелась.

- В кабине, в бардачке у Вани цитрамон видел. Приедем – прими. Полегчает, - и Подлегай окинул подельников злым и быстрым взглядом: - Мы должны быть как штыки! И никакой вони!

Сергей, как только услышал о случившемся, пошёл к начальнику участка, рассказал о том, что с одним из пропавших они одноклассники и он хотел бы помочь в поисках. Отгулов у него накопилось пять, начальник кивнул и придвинул через стол чистый лист бумаги и шариковую ручку: пиши…

В группу Пахомова входили семь человек. С некоторыми он был знаком, как, например, с Николаем Гилёвым, тот руководил при гороно кружком «Юный турист», и Сергей в белках не один раз пересекался с ними, когда Николай Савич водил школьников на Быструшинский водопад или Верхне-Кедровское озеро, что красиво синело в кратере доисторического вулкана.

- Ребята, - обратился Николай Савич к собравшимся рядом с ним у крыльца горисполкома экипированным по-походному мужикам. – Я назначен старшим нашей группы. С минуты на минуту должен подойти вездеход, и он забросит нас на хребет Листвяга в зону поиска, а пока я коротко проинструктирую и введу вас в курс дела. Охотники пропали четыре дня назад. Сразу внесу ясность: как вы знаете, в данное время охота запрещена повсеместно, сезон открывается только в сентябре. Поэтому никто толком ничего не разъяснил, зачем они поехали туда. Кто-то предполагал, что, мол, порыбачить хариуса и ночью с фонариками получить, по насаживать на острогу тайменя; кто-то, что мужикам просто захотелось расслабиться и отдохнуть на высокогорных лугах, ну, и разные другие версии. Пока ищут, уже и вертолёты облётывали всю местность, а горноспасатели, и МЧС-овцы, да и волонтёры-добровольцы вроде бы все ущелья и хребты прошерстили. Но всё пока безрезультатно.

- И что, вообще никаких следов?.. – выбрав момент, спросил Сергей.

- Следы-то есть, да еще какие! – ответил Николай. – Почти сразу же нашли в кедраче у Чёрного Узла Газ-66, рядом у колёс полные рюкзаки, с нетронутыми продуктами и запасной одеждой, возле каждого по прислонённому ружью, а у одного так даже карабин с оптикой, патронташи, в кузове топор в чехле, пила-ножовка, у борта верёвки и свернутый огромный брезентовый рулон, видно, приготовили что-то накрывать, - Гилёв сделал паузу прежде чем выдохнуть: - И ни одной живой души, не на поляне, и не под кедрами.

- Небось, инопланетяне постарались, - неуклюже пошутил Стасик Кряквин. Его Сергей тоже знал, тот работал мастером на соседнем участке и слыл на руднике за первого балабола.

- Ты это, парень, скажи родственникам пропавших, - одёрнул Кряквина Николай Савич и усмехнулся: – Они-то уж точно оценят твой деревянный юмор, да так, что костей не соберёшь. И впредь, ребята, думайте прежде, чем рты открывать. Дело-то, как я полагаю, очень серьёзное. А вон, кстати, и транспорт прибыл.

Часа полтора тряслись по лесовозной дороге; удручающий вид этой, пробитой когда-то тракторами таёжной трассы, вернее сказать, направления, дополнял и гротескный пейзаж, что окружал её со всех сторон, начиная с беспорядочно сдвинутых на обочины пней и коряг, угрожающе торчащих и гниющих там и сям, и заканчивая гигантскими, лежащими на боку по альпийским лугам и склонам кедрами, пихтами и лиственницами, с вывернутыми мощными корнями, забравшими в себя пласты суглинка и куски плит и скал, и образовавшими при своём смертельном падении глубокие воронки, каждая из которых глубиной не меньше, чем от попадания авиабомбы. Такова сокрушительная сила здешних бурь и ветровалов, легко расщепляющих скалы и ломающих как спички и вырывающих с корнем, казалось бы, монолитные многовековые исполины.

Трясло так, что и не усидишь на месте. Порой Сергею казалось, что еще пару кочек и колдобин, и у него лопнет если и не печенка, то уж селезёнка точно. Однако обошлось, а вскоре и забылось, когда вездеход выбрался из очередного ущелья на горное плато с кудрявыми островами кедровых рощ и одиноких величественных лиственниц, которое простиралось ни на один десяток километров и уже было наполовину вырублено Абайским леспромхозом. Дорога относительно выровнялась и, можно было спокойно вздохнуть и оглядеться. Сотни пней, почти каждый из них при ближайшем рассмотрении представлял собой этакий аккуратный круглый стол, за которым можно было свободно рассесться пяти человекам.

- Прям какое-то кафе на природе, - опять не удержался, чтобы не вставить словечко Стасик. – Вот только где официанты?

- Вон они, глянь на вагончик у скал, - махнул рукой Пахомов. – Дружно проходят между твоих столиков, причём в нашу сторону. Хорошо попроси, точняк обслужат по первому классу, - в тон Кряквину пошутил Сергей и усмехнулся: - Однако присмотрись-ка, Стасик, у них вместо подносов – бензопилы. А так – ну вылитые «чего изволите»!

Минут пять спустя вездеход притормозил, и водитель заглушил мотор рядом с высоким, грубо сработанным крылечком с перилами. Волонтёры повыпрыгивали на землю, потянулись, размялись после долгой дороги, закурили. Скрипнула дверь и на крыльцо вышел бородатый мужик в зелёной суконной летней курточке, кирзовых сапогах и фуражке лесника, правда, без кокарды.

- Откуда, хлопцы, и зачем? – спросил и пристально осмотрел всех по очереди.

- Здравствуйте! – на полшага выдвинулся вперёд Гилёв. – Мы из города на поиски пропавших охотников…

- Всё еще ищете?

- Ну, да.

- Так вроде два дня назад здесь шарились менты, и даже с собаками. Всё по обнюхали, и ущелья с логами, и кедрачи с останцами все по облазили.

- Извините, с кем имею честь?..

- Начальник этого заготовительного участка Абайского леспромхоза, - мужик небрежно махнул узловатой пятернёй на пни и продолжил: - Казначеев Михаил Артемьевич.

- Очень приятно. А я Николай Савич Гилёв – руководитель поискового отряда. Михаил Артемьевич, - вы нам позволите подогреть у вас обед и перекусить, прежде, чем мы отправимся дальше?

- Да сколько угодно, - пожал широкими плечами Казначеев. – Располагайтесь. Места всем хватит. Можете и ночевать. У лесорубов смена аккурат сегодня кончилась. Бригада вечером спускается в город, а у сменщиков заезд только через три дня. Вагон полупустой. Я да повар с подсобным рабочим.

- Да у нас палатки…

- А у нас двухъярусные нары и печка, - легко парировал хозяин. – Что ж вы будете мёрзнуть в каких-то палатках? Ночи здесь бывают и минусовые.

- Убедили, Михаил Артемьевич, - Гилёв обернулся к волонтёрам. - Да, ребята?

- В вагончике всяко лучше, чем под холодными звёздами, - первым, как всегда, откликнулся Кряквин.

Остальные молча согласно покивали и заметно повеселели.

- Понимаю, дело у вас отзывчивое, - несколько замысловато начал Казначеев. – Однако всё это пустое. Тех охотников скорее всего уже нет в живых…

- Откуда вы знаете?

- Да я и не то, чтобы знаю, - сказал начальник лесорубов. – Но, по моим намёткам – так оно и есть.

- Поясните?

- С месяц назад сюда верхами приезжали трое алтайцев, в малахаях, при карабинах. Спешились, осмотрелись. Пригласил гостей к столу. Попили чаю и так, вроде бы как между прочим поинтересовались: не встречались ли нам здесь, не проходили пять быков и лошадь. Дескать, отбились от своего стада, а нам теперь вот рыскать по белкам… Надо бы скорее отыскать, а то как бы медведь не задрал! Я сказал, что ни медведя, ни скота с весны мимо нас не проходило. А то бы как, мол, не заметить… Они покивали своими малахаями, переглянулись, а один, самый молодой перед уходом, уже в дверях обернулся, сверкнул узкими глазками и бросил на чистом русском:

- Однако всё одно отыщем… не иголки в сене…

Вот я и думаю: отыскали.

- Даже если так, - не унимался Гилёв. – Всё равно, хоть что-то же должно остаться, либо клочок одежды, или сапог, да пусть и подошва, что указывало бы на то, что это именно они.

- Я и ментам об этом рассказывал, те отмахнулись: мы, говорят, все ближайшие деревни проехали, опросили. Алтайцы, дескать, лишь недовольно пожимают плечами и едва ли не посылают нас подальше: мол, не видите, что ли, лето, работы невпроворот, а тут еще вы с какими-то туристами лезете. Мало ли их здесь шастает. Всех и не упомнишь.

- Выходит, тупик?

- Отчего же тупик? – Казначеев с видом знатока ухмыльнулся. – Ступайте, перекусите с дороги, а я пока распоряжусь, что делать мужикам со сборами, и вернусь. Вот тогда кое-что и покажу, чтобы всё вам стало понятно.

Спустя некоторое время, волонтёры успели даже и перекурить после обеда, к вагончику воротился начальник участка.

- Ну, что следопыты, давайте-ка за мной пройдём вон к той валежине, - и он указал на лежащую на боку могучую лиственницу, с вывернутым, в объёме метров на семь, задранным к небу корнем, шагах в ста от их группы. – Тока я инструмент захвачу.

    И Казначеев поднялся в вагончик. Оттуда он вышел через минуту, неся на плече бензопилу «Дружбу».

- Дело нам предстоит плёвое, но убедительное, - продолжал изъясняться загадками лесоруб.

Однако никто, даже шебутной Кряквин, на этот раз не стал докучать его расспросами, волонтёры молчаливым ручейком потянулись за Казначеевым, обходя по пути высокие пни. Их высота, как догадался Сергей, указывала на то, что лес на этой деляне валили зимой, окапывали вниз вокруг ствола, насколько позволял снег, оттаптывали место и – готово. Дальше пни стали попадаться пониже, что означало – эти пилили летом. И вот они-то и смахивали на кафешные столики, а кабы сверху к каждому еще были бы прилажены зонтики от палящего солнца… Полный высокогорный курорт с чистейшим санаторным воздухом.

Подобные отвлечённые мысли лёгкими облачками проплывали в голове у Пахомова, о предстоящем почему-то совсем не думалось, но, однако мужик эти облачка отогнал, как только вся группа вслед за хозяином участка остановилась у огромной поваленной лиственницы, иголки которой еще не успели пожелтеть, за исключением тех, что были тяжестью ствола примяты к земле и уже начинали потихоньку подопревать и подгнивать от исходящей снизу влаги.

- Вы, ребята, отойдите на несколько шагов в сторонку от ствола, - распорядился Казначеев. – Подальше от греха. Дура-то эта, видите, как раскорячилась, мало ли что… Сейчас я вам покажу один фокус-покус.

И он рывком рукоятки троса завёл бензопилу. Та жадно заурчала, врезаясь острым жалом примерно в метре от глыбистого корня в толстый комель, находящийся в пространстве над землёй как раз вровень с зелёной, сдвинутой на затылок, фуражкой лесоруба. Не прошло и пары минут, как отпиленное исполинское дерево, ломая свои мохнатые лапы, ухнуло наземь, а освобождённый от этой неимоверной тяжести не менее гигантский пень, совершив полукружный полёт в воздухе, с шумом вернулся на своё природное место в бывшую воронку. Причём лёг так, что даже разглядеть и определить контуры, линию соприкосновения матёрой земли и вырванной буреломом, с первого раза было не так-то просто.

- Теперь вы поняли, мужики, что к чему? – раздельно произнёс Казначеев, довольный произведённым на волонтёров впечатлением. – Вот и ответьте мне: что бы помешало этакое сотворить разозлённым аборигенам, перед этим бросив наших охотников на дно воронки? Они ведь дети гор и тайги, в них много наивного и первобытного. Я с ними общаюсь не один десяток лет. Где-то они безмерно доверчивые, а в иных случаях к ним лучше не приближаться за версту и не трогать, выйдет себе дороже.

- Ладно, командир, всё вроде убедительно, - не мог не влезть со своим Кряквин. – Расправились по своим законам с парнями, упрятали под пни, а четыре лесины-то куда деть? Они ведь сразу же выдадут, где искать!

- Да проще простого их в один момент раскряжевать и увезти к себе в деревню на дрова, - ответил Казначеев. – А потом по тихой безветренной погоде, желательно перед дождиком, запалить на участке маленький пожар. Ветки и сучья сгорят, пни закоптятся, и ты попробуй-ка после этого что-нибудь отыскать. Никакая ищейка сроду следа не возьмёт.

- Да… А этих пней вокруг сотни, если не тысячи, - сказал раздумчиво Гилёв. – Каждый же не вывернешь. Если в вашей версии хоть половина того, что именно так всё и случилось, то шансов у нас ноль.

- И у других не больше, - серьезным тоном добавил лесоруб. – Ладно бы, эти-то искатели приключений, они знали, на что подписывались, но ведь у них же семьи. Тем-то каково теперь? Ни могилки, куда сходить проведать, ни хоть какого-то известия о судьбе: жив ли, нет ли муженёк. Гольная неопределённость… От одних чёрных мыслей можно спятить. Такого и врагу не пожелаешь.

Еще двое суток волонтёры пробыли на плато. Целыми днями, благо погода стояла ясной и солнечной, по-августовски не жаркой, мужики цепью ходили между пней, пристально осматривали всё вокруг них, добросовестно облазили все каменные нагромождения причудливых останцев и живописные выходы одиночных высоченных скал, однако ни разу им не попалось хоть что-нибудь, обнадёживающее поисковиков.

На третьи сутки, как и было обговорено, приехал вездеход, группа попрощалась с гостеприимными лесорубами, погрузилась в него и вернулась в город.

До глубокой осени, пока не выпал снег, власти не оставляли надежды отыскать хоть какие-то следы пропавших охотников, но всё тщетно. С весны поиски возобновились, однако к середине лета потихоньку их свернули. Судьба четырёх бедолаг, сгинувших в горах, так и осталась не прояснённой. Ни могилы, ни креста до скончания веков…

13

Мартовские снегопады, они самые тяжёлые на вес, поскольку зачастую сырые. Сугробы от этого вязкие, зимней пушистости в них нет и в помине, и если твой валенок, ломая льдистую корку чарыма, провалился, то тебе приходится какое-то время через силу двигать увязшей ногой туда-сюда, расширяя этим пространство, чтобы не оставить свой пим в рыхлой глубине и не остаться в одном влажном носочке.

Сергей в очередной раз чертыхнулся сам на себя, на свою торопливую бестолковость, когда он самонадеянно надумал сократить подъём и сошёл с накатанного и утоптанного лыжами и снегоходами зимника, что затяжными петлями серпантина был проложен по склонам горы, и по твёрдому и надёжному чарыму полез по широкому логу напрямки вверх с намереньем выбраться на предвершинную загогулину дороги, откуда всего один короткий бросок до перевала, после которого почти весь оставшийся путь катился вниз, в Сержинскую долину. Вот и поплатился.

Пока мужик поднимался в тени оснеженных пихт, наст лишь похрустывал под подшитыми катанками, но, когда ободняло и солнышко повисло в синем предвесеннем поднебесье, а Пахомов вышел на открытую местность, он и начал проваливаться на каждом шагу и замучился выпрастывать свои ноженьки из сугробов. Перед самой загогулиной Сергей был вынужден просто ползти вверх по снежной обманчивой глади. Встань он хоть на минутку, и ушёл бы не меньше, чем по пояс в снег. Однако всё это оказалось сущими пустяками в сравнении с тем, что ожидало Пахомова впереди.

Вон он, зимник вверху, прямо перед тобой, рукой подать, однако, вскарабкаться на него не так-то легко, мешает почти вертикальная спрессованная в монолит снежная стена, высотой, пусть и всего в два метра, но какие это метры: обледенелые и гладкие, без малейших углублений и выступов, за те хоть можно было бы уцепиться, или твёрдо и надёжно поставить ногу.

Пахомовское легкомыслие распространилось еще и на то, что он, казалось бы, опытный таёжник, в этот раз не взял с собой финки в ножнах, с ней в лесу он практически никогда не расставался, та всегда висела сбоку на поясном ремне. Сейчас бы это холодное оружие ой как пригодилось вырубать в отвесной злополучной стенке углублённые ниши, куда бы можно было просунуть носок валенка, чтобы почувствовать опору. Пробовал мужик ударом кулака в рукавице сделать хоть крохотное углубление, однако лёд как бетон, только казанки едва не сбил. Обозлился, спустился чуть ниже и погрёб по сугробу к одинокой пихте на склоне, отыскал и выломал высохшую лапу у комля, и с ней наперевес решительно вернулся к изножью стены. Толстым заострённым концом ветки энергично принялся выдалбливать в шахматном порядке своеобразные ступени, да старался каждую пробить поглубже, чтобы случайно не сорваться при предстоящим взбирании.

После того, как вскарабкался и перевалился через бруствер на укатанный зимник, минуты три, приходя в себя, пролежал без движения, благо ватники и стёганая фуфайка, под которой свитер, не пропускали холод, отдышался на солнышке, оно пусть и слабо, но уже пригревало и даже ласково, Сергей это ощущал, сушило капли пота на открытых местах лба и щеках. Облегчённо и радостно думалось: «вот она и матушка-весна…».

Намерений в ближайшее время проведать Мишу Улыбина у Сергея не было, вот, дескать, сойдёт снег, хотя бы до проталин, тогда и можно пробежаться до пасеки друга… Однако накануне вечером вдруг раздался звонок на сотовом. Женский взволнованный голос он сразу же узнал – это Лидия Анатольевна Улыбина.

- Выручай, Серёжа, у Миши проблема. И только ты сможешь помочь, - и на том конце воображаемого провода наступила пауза.

- Лида, ты не молчи, говори толком, - Пахомов с трудом смог подавить своё недовольство. Он уже укладывался спать, а тут такое… - Пока что я не очень врубаюсь, какая проблема?

- Лукьяныч позавчера спустился в посёлок, а там его язва так прихватила, что на скорой увезли в больницу, - из телефона послышалось, как женщина отрывисто и шумно вздохнула: - А Мише одному ульи из омшаника не вынести. Их же там сто семей. Он днём на лыжах поднимался на Гладкую, знаешь же, что только там сотовая ловит, звонил, переживал, что у него полный облом: ульи гудят, пчела бунтует, ей же срочно после зимы нужно облетаться и опростаться, - и без всякого перехода, но с потаённой надеждой в голосе спросила: - Ты-то как работаешь?

- Ты чё, Лидия свет Анатольевна, забыла, что ли: нынче же пятница – на законные выходные пошёл! Думал с утра на горку сбегать, на свою, Панорамную. Там на проталинах и в скалах пошукать вылезших на солнышко слизуна и вшивика.

- Какой тебе слизун, Серёжа! – с нескрываемым облегчением воскликнула трубка. – Его еще будет, знаешь сколь, все горы облепит! Выручай, дружище! Вот Мишенька-то обрадуется. И мне переживаний меньше, а то дел в библиотеке - куча не початая, ворох и тележка! А тут еще и эта напасть…

- Ты сказала, что Миша с пасеки поднимался на лыжах – там поди убродно? А у меня-то и лыж таких нет, чтобы широких и с камусом…

- Миша, как знал, что ты спросишь, он и велел передать, что дорога настолько утоптана, легко можно пройти и без лыж. Не провалишься, - и словно извиняясь за мужа, добавила: - Он бы тоже мог пехом пробежаться, но на лыжах-то, сам знаешь, намного быстрее.

- Добро, Лидия свет Анатольевна!

Сергей, соглашаясь со сказанным, невольно покивал лобастой головой невидимой собеседнице и отключил телефон. Всё, больше никаких дел и разговоров, перед дорогой надо бы хорошо выспаться, а с первым светом забросить необходимое в рюкзак – и вперёд. Вон и мышцы на ногах в предвкушении энергичной и долгой ходьбы заиграли. Это с ними всегда происходит с самой его юности, когда Сергей первый раз подметил такую их особенность, и по сию пору, до теперешних почти пятидесяти лет. Играют себе, перекатываются под кожей и, хоть ты подпрыгивай или пускайся в залихватский пляс, однако пока не выходишь километров десять или пятнадцать – не угомонятся!

К обеду Пахомов взобрался на последний перед пасекой взлобок, а по накатанной и твёрдой лыжне через пихтач отсюда до калитки минуты три хода. Однако саму калитку до апреля, пока снег не сядет, и она не вытает, и не увидишь, сейчас даже верхние срезы надёжных листвяжных столбиков скрыты где-то глубоко в сугробе.

    Ветерок переменил направление и на Сергея на пахнуло дымком из печной трубы, что возвышалась над четырёхскатной заснеженной крышей избы, и только что показалась на глаза Пахомову, когда тот вышел из пихтача. Вид вокруг дома, вернее по-над ним, был причудливый: тропа пролегала без малого вровень с крышей, карнизы едва выглядывали из сугробов, от двух окон на кухне и одного в спальне снег был убран, правильные квадраты очищенного пространства смотрелись по таёжному симпатично. Два окна на дальней стене хозяин с работником, как понял Пахомов, откапывать не стали. Видимо, поступающего снаружи свету итак хватало, зато от оконных проёмов не было лишней потяги или сквозного поддува, и тем самым дом сберегал побольше тепла.

    Пока гость оценивал увиденное, из тоннеля, что вёл к крыльцу, по вырубленным в снегу ступеням взбежал наверх лохматый и заспанный пёс. Однако мгновенно признав Сергея, собака лишь дружелюбно тявкнула и радостно ткнулась в подставленную ладонь влажным носом.

- Ну, что, Диночка? Всё спим. А ведь поди уже и медведи в берлогах повставали!

- Вряд ли! – раздалось от двери. – Недельки через две с половиной или три, когда на Мурашке вершины оголятся и первая травка полезет.

- Будь здоров, хозяин! Не ждал?

- И тебе не хворать, дорогой мой гостюшка! – Улыбин, как и Динга, тоже выбрался на верхний чарым и крепко пожал руку Сергею. – Я почему-то был уверен, что именно ты и прибежишь.

- А куда бы я делся, - усмехнулся Пахомов. – Хорошо, что под выходные ты с выставлением угадал…

- Ты пришёл-то на сколько?

- На три дня. Суббота и воскресенье – мои законные. Однако сообразил, что надо бы еще денёк – на обратную дорогу. Утром перед тем, как идти, позвонил мастеру, взял и понедельник в счёт отпуска. Ну, чтоб нам здесь не дёргаться. Ты же, Миша, помнишь, как у Пушкина: «служенье муз не терпит суеты», - продекламировал Пахомов и весело закончил: - Я думаю, что это и про нас!

- Пообедаешь? У меня борщ на печи, я только из-за стола.

- Не откажусь.

- Ты, Серёжа, сам там командуй. В чайнике свежий белочный корень. Напаривается, только вскипел. Где что лежит, знаешь. А я пока баньку затоплю. Пару часиков, и - готова.

- Так я поди погожу с едой, - сказал Пахомов. – Пока ты с дровами и печкой возишься, воды с ручья в баки натаскаю. Где вёдра?

- Всё в бане. Но я бы на твоём месте всё же сначала перекусил да хоть с пол часика отдохнул с дороги. А баньку я сам управлю. Там всё под рукой, печной бак под горячую полный, остальное тоже с утра наготовлено – суббота же. Святой банный день.

- А прорубь?..

- Обижаешь, Серёженька… Оборудована по первому классу. И даже ступеньки понадёжнее подчистил, - Михаил провёл ладонью по своей кольчатой, с проседью, бороде и сощурил в доброй усмешке синие выразительные глаза. Видно было, что настроение у мужика самое подходящее. – Ступай-ка в избу, давай, порубай, отдохни да потом и подходи. Сам всё увидишь. И даже руками потрогаешь. И не раз…

Улыбинская баня, хоть и срублена взамен старой и ветхой, разобранной на дрова, всего-то три года назад, однако была уже со своей историей. Сосед по угодьям Юрий Иванович Никулин, его поселье километра полтора вниз по Сержихе в урочище Белянчихе, хозяином слыл вроде бы и крепким, но с изрядной придурью: коль брался за что, то непременно хотел сделать так, чтобы не как у других, на свою особицу и выделку, иной раз таких огородов нагородит, что и не разгородить…

    Вот и подбил Михаила, чтобы тот не заморачивался с печкой и трубой с дымоходом, а сладил всё по старинному русскому образцу, то есть баня должна быть только по-чёрному: прикатываешь с ручья парочку другую валунов, укладываешь на земляной пол, сверху водружаешь железное тележное с частыми спицами колесо, а на него пирамидку белых речных камней, они не чадят, и не угарные, в отличие от синих. Сзади пристраиваешь нагревательный бак из нержавейки. И баня готова. Даже больше: в ней, дескать, можно сколь хошь коптить хоть хариуса с Сержихи (только кто бы его наловил!), хоть любое мясо, начиная с говяжьего, свиного и кончая медвежьим и лосиным. Лафа, сосед, козырная масть! Куда не повернись, навар так и прёт!

    И купился ведь Михаил, сколько его не отговаривал Пахомов! Сергей не раз втолковывал другу: да, есть преимущества и у бани по-чёрному (стерильный, как в операционной, воздух, сухой жар по качеству и силе, случается, превосходит все остальные – и финские, и турецкие, да и наши, которые по белому), однако куда денешь сажу, а то и угар, если по неопытности не дашь выстояться бане после топки как минимум три часа? А сколько мороки с муторным отмыванием и отскабливанием стенок от той же жирной, лоснящейся сажи чуть ли не каждую неделю? Ты пойми, Мишаня, просто во времена царя Гороха не было условий и средств строить бани с печами и трубами, наверняка же в книжке по истории читал, что предки наши жили вообще при лучинах, а на окошки вместо стёкол натягивали бычьи мочевые пузыри!.. Но все Пахомовские аргументы, весь его пыл тратились впустую, отлетали от Улыбина, как от стенки горох. Пасечник умел быть непреклонным и целеустремлённым.

Всё поставил на место один январский случай, когда сам хозяин, пользуясь тем, что активной работы на пасеке нет, пчела отдыхает в омшанике, коровам до отёла еще месяца полтора, решил на недельку другую слетать в Тульскую область, проведать престарелую мать. А здесь пусть подомовничают и по управляются супруга и работник. Лидия Анатольевна к тому времени оставила библиотеку и перебралась на пасеку к мужу, как она говорила подругам «на благотворный таёжный воздух».

Доить женщина научилась быстро, отменные обеды она готовила всегда, а весной, чтобы придать домашнего уюта их вольготной жизни, даже разбила две клумбы с георгинами и флоксами перед крыльцом. Кроме того, Улыбина охотно помогала мужу и на точке осматривать пчелиные семьи, ловко струями едкого дыма с дымаря отгоняла зазевавшихся тружениц с вытаскиваемых из улья рамок. Да и многое другое по мелочам у хозяйки выходило очень даже неплохо, а иногда так и вообще на загляденье. Поэтому Улыбин со спокойной душой и отбыл на родину.

А спустя неделю, аккурат посредине зимы, когда, казалось бы, весь быт отлажен, всё выверено, выскоблено и подметено, живи себе поживай в ожиданье весны, это-то и произошло.

Ясный, расшитый инеем, день. Морозное полуденное искристое солнышко. Коровы и быки уже побывали на ручье на водопое и отогнаны в добротный хлев, где у каждой скотины в яслях охапки душистого сена. Баня топится второй час, значит, к вечеру ожидается жаркая парная. Кстати, приглашены и Никулины Екатерина Андреевна и Юрий Иванович. После парилки и повечеряют, отведают отменно настоянной медовушки.

Всё-таки на дворе святочная седмица, можно бы и по колядовать, да кто ж из нынешних это делать умеет! Так, что-то от родителей в детстве слышали, да в захватывающем фильме про «вечера на хуторе близ Диканьки» видели… Но, однако песню старинную, да не одну, про безответную любовь душевно спеть могли и Лидия, и Екатерина; гостья обычно запевала и вела, а хозяйка вторым голосом так окрашивала исполнение, что у захмелевших мужиков, нет-нет, да и наворачивалась невольная слеза.

    То ли Лукьяныч подложил дров под колесо больше, чем надо, то ли недоглядел за пощёлкивающими и иногда выстреливающими из открытого очага красными углями, однако низ стены между парной и предбанником взялся дружно. Подсохшие венцы с потрескивающей, какой-то обречённой радостью выбрасывали вверх языки пламени, когда в задымлённую парную ненароком заглянула хозяйка.

    Если сказать, что женщина обомлела, то это самая малая толика того, что мигом захлестнуло её перепуганное сознание. Иначе она разве бы в первые же секунды бросилась к небольшому наружному окошку у входной дверцы и, сметая с подоконника мыльницы, мочалки и кожаную коробку с бритвенным прибором, наотмашь, резким ударом ладони проломила раму и разбила стекло, чем еще больше усугубила обстановку, своими действиями открыв дополнительный доступ кислорода в разгорающуюся изнутри баню. Подпитанный этим, огонь жадно загудел, пожирая всё, что могло гореть.

    В горячке Лидия Анатольевна не придала никакого значения тому, как у неё почти мгновенно потемнели большой и указательный пальцы, и с них струйками на решётчатый пол потекла кровь.

- Лида! Отскочи-ка в сторону! – крикнул подбежавший с широкой лопатой наперевес Лукьяныч, он в сарае подчищал у скотины. Не успев швырнуть и пару тройку комков снега в чрево горящей бани, мужик случайно заметил окровавленную руку хозяйки. – Давай-ка быстро в избу, перетяни у локтя какой-нибудь чистой тряпкой, да потуже. Я счас собью огонь и прибегу, – и видя заторможенность потерянной женщины, рявкнул: - Не мешкай же, дура!

- Кто здесь дура!? – отрывисто и зло вскричала Улыбина. – Ты чё, берега попутал! Завтра же вылетишь с пасеки!

- Не видишь, что ли, Лида, - не до тебя! – крича это, работник уже сноровисто опять орудовал подборной лопатой, благо сугробы рядом лежали огромные и пушистые, ничего выковыривать не нужно было, только успевай кидать снег в распахнутую дверь и проломленное окошко, да старайся забрасывать комки поближе к шипящему очагу и подгоревших, но уже со стекающей грязной талой водой потушенных средних и нижних венцов.

Десяти минут хватило ловкому и быстрому Лукьянычу, чтобы загасить так и не разгоревшийся пожар. Напоследок, прежде, чем бежать спасать хозяйку, он, подстраховываясь, набросал снега еще и на неостывшие полки и земляной пол с дощатыми решётками, и лишь сделав это, понёсся в дом к Лидии Анатольевне.

Та сидела у печи на топчане и нянчила свою левую руку, замотанную вафельным, с проступившими кое в каких местах кровавыми пятнами, полотенцем, придерживая её неповреждённой правой.

- Васенька, - может быть впервые по имени за всё время их знакомства жалобно обратилась к работнику хозяйка. – Я совсем не чувствую пальцев, а указательным и большим даже и пошевелить не могу. Наверно, сухожилия порезала…

- Кровь, Лиданька, остановила?

- Да… вроде…

- Ты пока побудь, а я мухой до Юрия Иваныча. Пусть заводит свой «Буран» с прицепом. Менжеваться-то когда? Надо срочно в больницу, пока не поздно. Здесь-то точно пропадёшь…

- Делай, как знаешь, дружок. Я уж как-нибудь потерплю…

Не кисни, девонька! – уходя, с порога ободрил раненую Лукьяныч. – Лучше поешь чего, пока я бегаю, хоть всухомятку. Чтоб сил на дорогу хватило.

Великое дело сотовая связь. С плато Гладкое, как только она появилась, Юрий Иванович набрал номер МЧС и к тому моменту, когда снегоход, преодолев не один спуск и подъём, по льду переехал Кедровку, машина «Скорой помощи» с медиками в ожидании пострадавшей уже стояла на обочине на выезде из посёлка. Спустя какие-то минуты, включив сирену, она помчалась в город, успеть сшить распоротые стеклом сухожилия на тонкой изящной кисти Лидии Анатольевны.

Несколько часов шла операция. Хирургам удалось спасти руку, однако с пальцами всё оказалось сложнее: большой и указательный потеряли прежнюю подвижность и теперь с трудом их можно было разве что разжать и сжать, но, чтобы, к примеру, подоить корову – об этом отныне и не могло идти речи. Прервавшему свой отпуск Улыбину снова надо было одному управляться с пятью отелившимися коровами, так как Лукьяныч, при всей его старательности, дояр никудышный, сколько ни учился и ни приспосабливался, но так и не освоил это, в общем-то, пустяшное дело. Бобыль по жизни, одиночка смолоду, на все подколы мужик вяло отшучивался: «дескать, за титьки дёргать опыта не имею, и – всё тут… дескать, своих дел - воз и тележка».

Баню Улыбин весной переделал под белую, на место выброшенного колеса поставил железную печь с каменкой и нагревательным столитровым баком сбоку, вывел на крышу трубу с искрогасителем, отскоблил до блеска закопчённые полок и брёвна, вместо редких дощатых решёток настелил, пусть и щелястые для стока воды, однако широкие и надёжные полы, вставил и застеклил новое окошко, то есть убрал с глаз всё, что напоминало бы о баньке по-чёрному.

 … Больно дорого обошёлся ему этот соблазн с копчёностями.

Теперешняя печь протапливалась, как и принято, с предбанника. Чугунная дверца и прибитый к полу железный лист располагались посредине помещенья. Напротив, через проход, у торцовой внешней стены топчан, застеленный домотканым цветастым одеялом и подушкой в изголовье, поваляться, охолонуть после крепкого жара. В проёме у входной двери простенькая вешалка. Поленница дров у дальней стены, причём она выложена не до потолка, всего-то метра на полтора, а выше на стальных, туго натянутых проводах, на алюминиевых крючках висели пучки сухой полыни, мяты, лабазника, душицы, пижмы, зверобоя, лопушистые, ничуть не сморщенные зелёные листья хрена.

На полочке над топчаном поблескивали стеклом пузырьки с целебными мазями, пихтовым маслом и пол-литровая баночка с засахаренным мёдом, припасённым для натирания спины и шеи, груди и суставов. Два берёзовых веника сейчас запаривались в шайке с кипятком на лавке в парной. Их туда с полчаса как сунул перекусивший и отдохнувший с дороги Сергей, он перед приходом в баню, предусмотрительно прошёлся от крыльца по широкому оснеженному туннелю в мастерскую и снял с повети парочку веников. Благо их там Михаилом с Лукьянычем в первую неделю после Петровок заготовлено и в тенёчке насушено на зиму как всегда не менее сорока штук.

После переделки бани отпала нужда выжидать три часа, чтобы она выстоялась, теперь вообще не надо что-то выгребать из очага, пыля золой, а наоборот, можно было даже перед тем, как раздеться и переступить порог парилки, открыть прихваткой дверцу печки и заложить в пылающую топку охапку дополнительных берёзовых полешек, это делалось не только ради куража, а больше для того, чтобы лишний раз не отвлекаться о предстоящих, всей душой и телом предвкушаемых наслаждений.

В сумерках, которые от обилия целомудренно белоснежных сугробов оказались неожиданно настолько светлыми, что с высокой тропинки от банного крыльца, когда по вырубленным ступенькам Сергей взбирался на неё, и мог, не напрягая зрения, спокойно разглядеть находящийся в двадцати метрах ниже спуск к темнеющему провалу проруби на заметённом ручье, Пахомов еще раз сходил по воду.

Принёс, поставил вёдра рядом с полными баками и с удовольствием вытер рукавом фуфайки, проступивший на лбу пот: всё, теперь-то уж точно хватит, и даже с лихвой. Мужик вернулся в предбанник, присел на край топчана, дверь на крыльцо прикрывать не стал, пусть приток свежего студёного воздуха погуляет и здесь, а он понежится да послушает, как вкусно и призывно гудит и потрескивает огонь в печи.

В дверном проёме отчётливо проступали высокие бровки боковых сумётов и таёжный предвечерний вид поверх расчищенного створа со ступенями, уходящими на две стороны – к дому и к ручью, он не только дышал умиротвореньем, но и тихонько растворялся в отдалённо-зыбком силуэте громоздящегося на горке хлева. И весь снежный покров перед взором Пахомова матово покоился до той самой минуты, покуда из-за Мурашка не выбралась большая красная и круглая луна, в одно мгновенье пригасившая разгорающиеся по всему небу звёзды и щедро рассыпавшая искорки блёсток по прихваченным морозом сугробам не только вокруг бани, но и по всему отходящему ко сну Сержинскому распадку.

- Любуешься? – хрустя подшитыми, с обрезанными голяшками, пимами, по ступеням на крыльцо с двумя махровыми полотенцами на сгибе левой руки спускался хозяин. – Выбирай, Серёжа, какое глянется, - Улыбин разогнул локоток и шутливо вопросил: – Готов к труду и обороне?

- Всегда готов! – по-пионерски чётко ответил гость. – Но только, как говорится, после вас…

Мужики сняли и аккуратно развесили в предбаннике одежду, и друг за дружкой прошли в парную. Жар был густым и прозрачным, настоянным. Сергею обожгло уши и кончики ногтей на руках, однако дышалось легко, хотя и не полной грудью. Взобрались на широкий полок, он был сработан из осины, специально подобранной практически без единого сучка, и скреплённый по высверленным отверстиям умельцем-хозяином деревянными гвоздями, и потому садиться можно было без опаски прижечь свою пятую точку. Древесина осины пусть и считается, и по праву, одной из самых теплоёмких, однако вот раскалить её до той поры, чтобы ни притронуться к ней и ни присесть, не постелив ничего – это надо шибко постараться.

    Русским людям эта особенность известна испокон веку, и потому те же полки в бани всегда стараются ладить только из неё, да и стены самих парилок, если есть возможность обшивают вагонкой именно из осины. И дышится свободно, и осиновая древесина выделяет целебные фитонциды, что благотворно влияет на иммунитет и нервную систему. Это Пахомов когда-то вычитал в одной умной книжке и не только запомнил на всю жизнь, но и опробовал на себе сотни раз.

- Добавлю, Серёжа, - выслушав друга, сказал Улыбин. – Я в тайге уже сколько лет, и, если делаю что-то по хозяйству или просто хожу, непременно наблюдаю, что вокруг меня, и всё прибираю в память. Частенько приходится работать и с осиной. Так вот, у неё сильные антисептические свойства – она долгое время не портится и не даёт на себе размножаться никаким вредным микробам и бактериям. Правда, если не озаботишься и вовремя не закрепишь или не придавишь каким-нибудь гнётом доску, её запросто может при сушке так выгнуть, что станет она схожа с пропеллером. Но тут уж вини только себя – ушами-то сам прохлопал. Зато самые ходкие и прочные лыжи, ты же знаешь, мастерят из осины.

- Да откуда ж мне знать, Мишаня? – усмехнулся Сергей. – Не имеется их у меня, а то бы разве я к тебе топал эту двадцатку вёрст, пусть и по чарыму, но пёхом, - и не преминул попенять другу: - Помнится, ты же обещал мне их сварганить еще пару лет тому…

- Еще не поздно, дружок, - сказал Улыбин и отшутился: - Слышал же - обещанного три года ждут. Так что, думаю к осени слажу. Ну, что, пропарить тебя по полной программе? Чтоб отлегло…

- А давай! – весело откликнулся Пахомов, вытягиваясь во весь рост вдоль полка. – Тока как положено: с ласковым и неторопливым веерным вступлением двумя вениками, а уж потом с оттяжкой, да такой, чтобы тело само выгибалось и подпрыгивало до потолка!

- Как скажешь, дружище! – Михаил улыбнулся, вынул веники из шайки, стряхнул с них воду на пол и начал ими, слегка потряхивая, как опахалами проводить над растянувшимся Пахомовым от ног до головы и обратно, при этом не касаясь распаренными листьями разгорячённо томящегося тела.

После такого традиционного приготовления, всё теми же двумя вениками, хлеща попеременно по заждавшейся этого мускулистой фигуре, прошёлся Улыбин не один десяток раз, да так, что в конце процедуры Сергей протяжно и счастливо взвыл:

- Всё, Мишаня! Отпускай! А то до проруби на себе придётся тащить меня – сил-то нетушки подняться самому!

- Поди ведёрко ледяной опрокинуть, чтоб охолонул? – со скрытой поддёвкой поинтересовался пасечник.

- Нет, что ты! Весь кайф сломаешь, - слабым голосом ответил Пахомов. – Я же хочу – из огня да в полымя! Чтобы шкура завернулась!

- Хорошие хотелки! – поддержал друга Улыбин, пропуская того, только что сползшего с полка, к выходу.

Первые шаги по тропинке Сергей не чуял ног, однако, чем ближе к проруби, тем острее чувствовалось жжение пяток, а когда, случайно оступившись, он утонул левой ногой по колено в сугробе, то ощущение получил вполне сравнимое с тем, как если бы опрокинул на свои икры ковшик кипятка. Пахомов мгновенно выпростал ногу из колючего снега и еще резвее припустил к проруби. Зато какое блаженство мужик испытал, погрузившись слёту с головой в ледяную воду и тут же вынырнув на поверхность.

Странно, но после обжигающего снега Сергей, как ему показалось, в запруде даже чуточку согрелся, хотя бы на полминутки. Окунувшись трижды, он вылез на берег и, не мешкая, по ступеням выбрался на тропинку. И опять про себя удивился: после погружения обнажённые подошвы ног почему-то перестали реагировать на стылый снег. Спокойным шагом Пахомов вернулся в баню, не спеша прикрыл входную дверь и проследовал в парную. Улыбин сидел на скамье внизу, ожидая товарища. Однако тот, минуя его, без слов взобрался сразу на полок, подхватил лежащий в изголовье веник и с оттяжкой прошёлся по всему своему, покрытому пупырышками телу. И лишь проделав это, как ни в чём не бывало, обратился к другу:

- Ну, что, готов к труду и обороне? Залезай наверх, а я вниз, и от души по охаживаю тебя со всем своим удовольствием!

- Давно бы так, дружище, - забираясь на полок, бросил Улыбин. – А то я уж подумал, что ты так и останешься в проруби, а выкалывать тебя оттуда мне ой как не с руки – за топором бежать далёко…

Вечеряли при свечах. Лежащий на сухом широком подоконнике в углу шахтёрский круглый фонарь с прорезиненным проводом и квадратным пластмассовым аккумулятором зажигать не стали. Хозяин берёг зарядку, на пасеке вообще нет электричества, а тащиться с фонарём вниз в посёлок подзаряжаться – то еще дело, да и сейчас мужикам не книжки же с газетками читать! Свету от двух парафиновых свечей в щербатых гранёных стаканах достаточно, чтобы и самый крохотный зубчик чеснока на клеёнке стола рассмотреть и почистить. А вон как в живом пламени пузатый графинчик с медовухой аппетитно поблескивает среди разных вкусностей и блюд – не захочешь, а залюбуешься! Сергей тронул губы лёгкой усмешкой и придвинул табурет к столу.

Мужики из бани в избу прошли лишь в трусах, на мокрых головах роскошными тюрбанами возвышались махровые полотенца, а всю верхнюю одежду они несли подмышками. Что тут поделаешь, душа требовала полёта, сердце пело. И, естественно, что и мороз теперь был не мороз, а нечто скрипящее и бодрящее, поэтому, войдя в дом, бросив мимоходом принесённую одежду на постели, и за стол парильщики сели по простецкому: в семейных трусах и с роскошными, как ворсистые мантии, полотенцами на плечах.

После первой кружки холодной терпко-кислой медовухи по жилам пробежала жаркая волна, и голова, как ни странно, прояснела. Стало необыкновенно легко и проснулся такой аппетит, что захотелось всё смести со стола: и жареную картошку с лисичками, и только что извлечённые из русской печи и выставленные на середину сочные куски говяжьего натомившегося мяса, а горка солёных огурчиков и помидор из глубокой миски сама так и просилась в рот. Ломти пшеничного хлеба, шматки мёрзлого сала, репчатый порезанный лук и зубчики очищенного чеснока прекрасно дополняли картину позднего таёжного застолья.

Поужинали плотно, однако в питие себя ограничили еще всего лишь парой кружек, поскольку завтра с первым светом работы невпроворот, и обильное возлияние, оно ни к чему хорошему не приведёт. Оба это знали, и потому, убрав посуду со стола, и поговорив с полчаса при свечах, мужики, пошатываясь, разбрелись по своим кроватям. Пусть и выпили немного, но особенность настоящей выдержанной медовухи заключается еще и в том, что голова остаётся ясной, мысли задорными и весёлыми, а стоит подняться из-за стола, твои ноги не то что калачиком сворачиваются, они, если не сделать над собой усилие и не придержать, такое ощущение, что и в узел запросто завяжутся. И главное – силы в них никакой не остаётся, вся куда-то улетучивается, а вот доползёшь по стенке до постели, вытянешь их, отлежишься, тихонько вздремнёшь и – опять свеженький, весь упругий и ядрёный, как огурчик с росистой грядки, столько чистой и деятельной энергии в теле скапливается, что пой, пляши и радуйся, насколько души твоей хватит! Словом, благодать несказанная и неописуемая. Зато и спится потом всю ноченьку как младенцу у мамки под титькой, безмятежно и сладко. 

Утром, чуть свет, хлебнув горячего чаю, крепко заваренного душицей и мятой, мужики по чарыму выбрались на точёк. Что им предстояло делать, Сергей понял, как только глянул на широкое снежное поле, уставленное как мачтами длинными жердями и усеянное глубокими и частыми, как после бомбёжки, воронками. Было понятно, что Улыбин, не дожидаясь никого, уже начал, причём судя по изрядному количеству квадратных и овальных ям, отнюдь не вчера, готовить места, куда им на специальных носилках предстояло выносить из омшаника и выставлять на колышки тяжёлые дадановские корпуса с пчёлами.

- Видишь, Серёжа, сколько всего нас ждёт вокруг и не дождётся, - весело обернулся к Пахомову хозяин. – Как говорится: начать и кончить… Нынче в зиму снегу подвалило хорошо, в некоторых местах откапывался до земли полтора-два метра.

- А сколь еще осталось?

- Не поленись, посчитай по жердям… Хотя, чего время тратить, так скажу: копать под тридцать семей. Главное - сбить твёрдую корку, а ниже всё пойдёт как пух.

- Я начну вот с этой. Она ближе всех, - и Сергей воткнул в сугроб штыковую лопату. Подборочную пока отложил в сторонку. Её время придёт, как только он снимет первый, самый твёрдый и слежавшийся слой, и тогда лишь успевай выкидывать огромные, но вполне сподручные комки на бруствер.

К полудню весь точёк был подготовлен, выкопаны квадраты с удобными ступенями вниз, собраны в кучу все размещённые здесь жерди, по которым совсем еще недавно и определяли, где находятся колышки; и после короткого отдыха мужики приступили к выносу ульев из омшаника.

Всё делалось аккуратно и не спеша. Доставленный корпус сначала пристроят на край бруствера, сами спустятся в яму, и уже оттуда подхватят шумящий улей и определят на колышки. Улыбин пошевелит его, проверяя на устойчивость и, наклонившись, открывает оба летка. Пчёлы сотнями выползают из корпуса, устремляются на волю, глотнуть мартовского свежайшего воздуха, однако не отлетая далеко, приземляются на стенки бруствера, чтобы тут же опростаться после долгого зимнего воздержания. Так что, пока мужики сходят за следующим ульем, все четыре стенки и комья поверху бруствера вокруг выставленного накануне корпуса из прежде белоснежных окрашиваются в жёлтый и светло-коричневый цвета.

- Сейчас пчёлка облетается, освободится от скопленного за зиму, расправит крылышки и, знаешь, как примется за работу, - то ли говорил, то ли напевал негромко, больше себе под нос, шедший сзади Улыбин.

Пахомов выбрал момент и, не выпуская отполированных ручек носилок, обернулся. Бородатое лицо и синие глаза друга светились неподдельным счастьем. Оно и было от чего. Пчёлы в весну вышли почти без потерь. Как выяснилось, лишь два улья из сотни оказались слабыми, но и в них насекомые, божьи мушки старались, шевелились. Улыбин взял эти семьи на заметку, и теперь, когда они расставлены по местам, через неделю другую, по погоде, нужно будет проверить, жива ли и здорова матка, да заодно усилить ульи, заменив пустые рамки на те, что обильно засеяны развивающимся расплодом. Такие в конце марта и начале апреля найти нетрудно – активно работать матка начала с середины февраля, а крепких семей вокруг достаточно, от изъятия одной рамки те не обеднеют.

И отчего же от таких замечательно складывающихся обстоятельств душе не запеть, не замурлыкать? Закругляя свою весёлую мысль, Сергей не удержался и снова усмехнулся про себя: поскольку всё равно сплясать-то ведь не дадут носилки, которыми были заняты руки друга, да и потом, всегдашняя сдержанность Улыбина подобного сделать ему просто никогда бы не позволила…

Вечером вновь топили баню и окунались в прорубь, но уже не так яростно и самозабвенно, как в прошлый раз. Зато подуставшие мужики, освежившись, сегодня засиделись за столом допоздна. Опрокинув по традиционной кружечке, закусили и, отодвинув графинчик на край цветастой клеёнки, принялись за ломти сочащихся мёдом сот, запивая эту роскошь таёжным чаем, в ароматах которого явственно ощущались запахи и вкус душицы и мяты, маральего и белочного корней.

- Мишаня, напомни-ка, сколь ты уже здесь в отшельниках? – вдруг пришло в голову Сергею. – Лет двадцать?

- Бери выше – четверть века, - пасечник покивал сам себе. – Считай, безвылазно.

- Мне ли про твоё затворничество не знать! Всё ж на моих глазах, - согласился Пахомов, отхлебнул душистого чая и, сощурив глаза, внимательным взглядом окинул друга. – Ты вот что скажи: какая лошадь тебя тогда лягнула, что из геологов, замечу – не из последних в экспедиции, резко бросил всё и перебрался в глухую тайгу, к чёрту на кулички?

- Ну, первое – тайга, она глухая, как ты говоришь, но только лишь для тех, кто в ней не бывал, а я после университета пятнадцать лет по заездам и командировкам, я же не какой-то кабинетный, а полевой геолог. Закончил, если ты помнишь, МГУ. Кстати, практику проходил и в Крыму, и в Карелии, и здесь вот у вас на Алтае.

- У кого это у вас? Ты же уже в наши горы, как кедр могучими корнями в землю, пророс… Поселье, хозяйство, пчёлы. Натуральный таёжный кулак, можно сказать.

- Всё так, - отмахнулся Улыбин. – Однако продолжим. Второе – время-то было, забыл, какое: зарплат не платили, страна трещала по швам. Я накануне гибели Союза себе и представить не мог, сколько в те годы мрази и подонков повылазит на самые высокие и хлебные места и какие слизни и пиявки облепят всю верхушку. Если наша экспедиция до этого своей деятельностью, поисками месторождений охватывала весь Алтай и часть Восточной Сибири, работала чётко и отлажено, как швейцарские часы, то перед развалом скукожилась до самого не хочу, и о завтрашнем дне даже и думать-то не хотелось. А тут читаю в местной газетке: мол, набираются желающие на двухмесячные курсы пчеловодов, думаю, а что мне терять? Записался, заплатил, что положено, отучился. А экзамены по окончанию у нас тогда принимал директор местного совхоза Мошаров, сам из мараловодов и пасечников. Сдал я на все пятёрки и к нему: а, дескать, я слышал, у вас в хозяйстве имеются свои пасеки? Да, есть такое дело, отвечает. Можно ли устроиться? А почему бы и нет. Вижу, парень ты башковитый. Нам такие нужны. Вон, кстати, на Сержихе место освободилось. Примешь? Приму, говорю. Вот и отлично. И похлопал меня по плечу. Эта вот самая, где мы сейчас глушим медовуху и ароматным запиваем чаем, совхозная пасека тогда была в никудышном состоянии. Дом-то ничего, а вот сараи покосившиеся, и самое неприятное, что у пчёл в ульях через семью гнилец – года три выводил – другой раз руки опускались. Крыша на омшанике провалена и нижние венцы, ткни пальцем в бревно, насквозь пройдёшь.

- Ну, это-то и я помню, - вставил Сергей. – С тобой же всё перебирали и наново ставили. Я тогда еще поразился: какие раньше были мужики смышлёные и мозговитые.

- Не понял. Поясни?

- Да тот же старый омшаник. Там, помнишь, внешний сруб, и как вкладыш в него – внутренний, а между ними воздушная подушка сантиметров на десять по всему периметру. Это - как я тогда же и догадался, чтобы держать определённую постоянную температуру в помещении. При любой погоде.

- Я тоже в тот раз впервые в жизни такое увидел. И оценил, - согласился пасечник. – Жаль, материала не имелось, а то просто взяли бы и заменили нижние венцы, положили бы их на камни, подняли повыше, сделали бы надёжную завалинку, и он с двойным обогревом простоял бы еще хоть сто лет. Но и этот-то в общем пока не подводит. Даже больше. Мы же крышу сделали покруче, чтобы снег не задерживался, не забыл, как привязывались на верёвке, чтобы не сорваться, когда обшивали её шифером?

- Такое разве забудешь? Как два каскадёра средних лет… Сейчас бы точно по срывались…

 - Так вот, я внутри позже приспособил к делу и чердак. Сначала-то думал там банные веники развешивать и сушить, травы разные целебные, а потом, когда медведь года через три унюхал да повадился пакостить и ульи утаскивать через Сержиху, чтобы по дороге окунать их в воду и избавляться от кусачих пчёл, смастерил там себе охотничью лёжку.

- Ты что-то об этом за всё время ни слова…

- Ты же не спрашивал, а я, сам знаешь, не хвастун. Правда, помнится, мяса медвежьего я как-то вам передавал через Лукьяныча.

- Я и думал, что это ты по лицензии подстрелил…

- Не тот это случай, - ответил Улыбин и погасил на губах усмешку: - Когда бы мне было за ней бежать в охотсоюз, если зверюга ульи уже вовсю курочит!

- Ну, и как, Мишаня, успехи? Как я понял по тому вкусному мясу, отвадил-таки бедолагу?

- Да не одного…

- А почему же тогда я за шкуры на полу не запинаюсь? – весело съехидничал Пахомов.

- Я ж, дружище, не такой на голову больной, чтобы уликами устилать свои хоромы, - вслух поразился хозяин непониманию Сергеем очевидных вещей. – Ко мне разные люди заходят. Бывал и участковый с инвентаризацией, как он сказал. Побродил по усадьбе, позаглядывал в разные укромные места, поколупал ногтем застывшую на бревне сарая смолу. Я, правда, так и не понял, что он искал, однако трёхлитровую банку только что откачанного медку ему нацедил, да на дорожку махнули по кружке моей заветной да настоянной, и он укатил. А запнулся бы наш полицай за раскрытую пасть медведя, и посыпались бы вопросы: откуда такая роскошь? как попала ко мне? а с лицензией-то всё ладом? Чтобы потом сорваться с такого крючка и десятка фляг не хватило бы.

- Ты вроде бы, Миша, раньше таким скрытным не был, - с ноткой слабой обиды в голосе молвил Пахомов и добавил: - Ну, хотя бы со мной...

- Ты разве, Серёжа, не слышал: не мы такие, а жизнь такая… - попытался успокоить друга пасечник. – Конечно, ты можешь ответить, что так утверждают прожжённые и тёртые проходимцы, на которых и клейма ставить негде. Может быть, раньше, до тайги, я бы и согласился, но теперь, после стольких лет самостоятельного выживания, скажем так, в экстремальных условиях, я всё больше прихожу к выводу, что в чём-то эти «пройди-светы» и правы.

- Не наговаривай, братишка, на себя, - Сергей пристально и серьёзно заглянул Улыбину в глаза. – Эти-то, как ты сказал: «повылазили». Так они, как повылазили, так и снова, вот увидишь, ухнут в свои пропастины дерьмо хлебать. Им же без этой подпитки – полные кранты! А ты, каким был сорок лет назад, когда познакомились, такой и теперь, может, только на граммульку умудрённей того кудрявого парняги.

- Если бы так…

- Только так, и никак иначе. Мало ли что мы можем сами на себя на придумывать, особенно когда времени для этого уйма, а собеседниками тебе одни лишь коровы, вечный молчун Лукьяныч и немногословная Динга.

- Вот ты меня и облагородил, Серёжа. Прямо хоть ставь свою фотку на божницу, однако, как толковали еще древние: в одну реку не войти дважды. В те благословенные годы молодости я был один, а теперь, набивший шишек да на спотыкавшийся за столько-то лет – я, как ты меня не выгораживай – другой. И здесь ничего не попишешь…

- Я же тебе уже, кажется, говорил, что ты в этом пихтовом распадке становишься не только замшелым отшельником, но и философом? – ненавязчиво меняя тему, обратился к другу Сергей.

- Да, было такое дело… Говорил.

- Так вот. Сегодня я вынужден добавить к сказанному, - продолжил вдруг с деланной напыщенностью Сергей, - что ты теперь не просто какой-то там непризнанный и неоценённый философ-буквоед…

- А кто ж тогда?

- Ты академик философии! – выпалил, едва сдерживая себя, чтобы не расхохотаться, гость. И уже сквозь смех закончил: - Причём почётный доктор всех мировых мыслимых и немыслимых наук!

- Ну, ты и брехло, дружище! – быстро ответил и покачал седеющей головой хозяин, но каким тоном это было сказано! Невооружённым глазом легко увидеть, что сдержанно улыбающийся Улыбин принял все условия этой застольной игры. – Кстати, за столь почётное звание я бы непременно выпил! А ты?

- А я бы поддержал! И как в таких случаях кудахчет Якубович: «Графин – в студию!»

- Причём здесь графин и какой-то там Якубович! Если что, в подполе пара бутылок самогонки имеется. Я мигом слажу!

- Нет, Александрыч! – решительно отказался Сергей. – Мне же завтра в горку карабкаться. А с похмелюги, скажу тебе, - это такое проклятье, не пожелаешь и врагу! Да и потом, что-то я от крепких возлияний в последнее время дуреть начинаю. Поэтому постепенно перехожу на слабенькие, но обалденно скусные. Нынче обойдусь кружкой медовушки.

- Ну, ты как хочешь, Серёжа, а я всё же оформлю рюмаху другую этого царского напитка, - сказал Улыбин, выходя из-за стола и, уже поднимая крышку подпола, обернулся и громко и радостно заключил: – За академика аж самой философии, да и не выпить! Мне этого коллеги не простят.

- Какие такие коллеги? Ты ж здесь один как перст, - гость невольно даже окинул взглядом всё вокруг себя.

- Обыкновенные, как ты сказал: мыслимые и немыслимые! – задержался на лестнице Улыбин.

- Ну, ты поддел! Ну, и подловил! – расхохотался Пахомов. – Я-то, простофиля, уже и забыл о чём вещал, а тебе, гляжу, понравилось без билета да прямиком в мировую элиту!

Выставив на стол бутылку, Михаил сходил в сени и принёс тарелку солёных огурчиков и помидор, сало и ломти холодной варёной говядины.

- Подогреть? – спросил Сергея.

- Зачем, чаёк-то горячий, прихлебнём, если что.

- Может, всё-таки плеснуть стопашку?

- Ты же видишь – передо мной полная кружка медовухи, - придвинул к себе напиток Пахомов. – Мешать не хочу.

- Ну, будем! – сказал Улыбин, чокаясь гранёным, налитым до половины, стаканом с эмалированной кружкой Сергея. – За нас, философов глуши таёжной!

- Эко тебя разобрало! А мне нравится!

- И мне тоже, - скромно поддержал гостя хозяин, прежде, чем опрокинул разом всю горючую жидкость себе в горло. Проглотил, не поморщась.

- Ну, ты и силён, братан! – поощрил друга Сергей. – Она же градусов под шестьдесят! Видели б коллеги! Точно в президенты бы произвели.

    Неторопливо закусили, пожевали. Гость налил себе чаю, а хозяин опять наполнил полстакана самогона. Выпил, крякнул, утёр губы широкой заскорузлой ладошкой и перевернул стакан на клеёнке, показывая тем самым, что всё – больше ни грамма.

Этот фокус друга с перевёртыванием рюмки ли, стакана ли Сергей знал смолоду и ценил это качество Улыбина еще и за то, как тот умел себя остановить и не упиваться в стельку, в отличие от многих из знакомых, когда тем попадала в рот хоть капля зелья. За все годы их дружбы всего раза два или три Пахомов видел Улыбина изрядно выпившим, едва держащимся на ногах, а застолий в той, прежней жизни всегда хватало, то встречи-расставанья, то крестины-именины, а то и поминки ушедших.

- Серёжа, что, на боковую? – между тем спросил хозяин.

- Да пока вроде не хочется… Я бы еще кружечку, но только чайку, чтоб покайфовать перед сном.

- Ну, тогда слушай третье, и самое главное.

- Какое такое третье? - уставил недоумённый взор в пасечника Пахомов и вдруг невольно ухмыльнулся: - Возвращайся-ка, Мишенька, из своих философских блужданий, а то всё может плохо кончиться – так ведь и спятить недолго.

- Ничего ты не понял, Серёженька, - с сожалением вымолвил Улыбин. – Кто меня спрашивал: почему ты, дескать, всё бросил и заперся в тайге? Не ты ли намедни?

- Да, помню, было такое. Так ты же вроде всё уже растолковал…

- Кабы так, - усмехнулся Михаил. – То, о чём я рассказал – это только сопутствующее, а основное я придержал.

- Вот теперь и мне стало любопытно: а что же именно?..

- Кризис среднего возраста.

- Не понял…  

- Скажу точнее: кризис семейной жизни. Непонимание друг друга, иной раз аж до зубовного скрежета.

- А что, было и такое? Я что-то не замечал… Вы ведь всегда уважительно и разговаривали, и общались на людях.

- Именно – на людях, - Улыбин вздохнул: - А дома всё чаще ругань, да такая, что пыль до потолка.

- Вот бы хоть раз послушать, хоть краем уха, - неудачно брякнул Сергей, и, мгновенно поняв, что сморозил, поправился: - Ну, прости, Миша, дурака… Я ведь сроду не представлю, как вы костерите друг дружку. Ты для нас, колхозников-провинциалов всегда был на ступеньку выше, а твоя Лида, она, как ты помнишь, у классика: всегда и всюду «сеяла доброе и вечное», так сказать, своими библиотечными делами образовывая нас, подземных и наземных трудящихся.

- Супруга моя – натура увлекающаяся, - подавил усмешку Улыбин. – То у нас полная квартира разных художников, потому что она неожиданно открыла в себе якобы талант живописца, и все подоконники и книжные полки заставлены её и их картинами, и натюрмортами; то вдруг у неё обнаруживаются какие-то экстрасенсорные способности, и моя Лида принимается гипнотизировать и лечить всех вокруг, то еще какая-нибудь очередная экзотическая напасть прилипнет к нашему дому. Я на пару недель на заезд, а у нас, как по возвращению мне выговаривают соседи, не квартира, а проходной двор. И днём, и ночью народ прёт и прёт в наши пенаты. Шум на весь подъезд. А соседи у нас люди пожилые, солидные. Но что характерно, пока я дома, ни один непризнанный художник, ни одна ясновидящая ведьма не показываются, а стоит мне уехать в тайгу на участок, и шабаш опять разгорается всеми своими приманчивыми цветами.

- А ты с самой-то Лидией Анатольевной поговорить не пробовал? – спросил несколько озадаченный Сергей. – У вас же тогда и дочка маленькой была.

- Всё бесполезно. Я ей слово, она в крик: ты, мол, технарь конченый, а вы все как один – сухари! И где же тебе после этого натуру творческую, душу мою порывистую понять и оценить! – усмехнувшись, начал воспроизводить давешнее Улыбин. – На что я пытаюсь втолковать: но у нас же, Лида, соседи, люди преклонного возраста, им покой и тишина прописаны, - вздыхаю: – Я с заезда еще и до порога не дойду, а они мне уже столько жалоб выскажут, что хоть сквозь землю провались…

- А почему же эти твои соседи мне-то ничего в глаза не говорят? – с плохо скрытой ехидцей Лидонька спрашивает меня.

- Наверное, боятся, - говорю и не сдерживаюсь: – Ты же буйная, хуже любого терминатора, и мне-то слова никогда не дашь сказать – сразу в крик.

- Не сочиняй, геолог, - с ноткой то ли презрения, то ли снисхождения всегда обрывала она.

Кончалось тем, что я громко хлопал дверью и убегал во двор, там на детской площадке усаживался где-нибудь на скамейку среди песочниц и качелей, и примерно с час приходил в себя. Особенно это обострилось в горбачёвскую перестройку, когда и на работе всё зашаталось, и дома хоть на стенку лезь. Вот так сидел я однажды и думал, как хорошо, что Олеся уже выросла и теперь не с нами, а в своём университете во Владимире, рядом с бабушкой, моей матерью. Ведь до Тулы от Владимира рукой подать. И она почти что под присмотром, да что там – как у себя дома. Думал, тихонько радовался, что с дочкой всё в порядке, случайно сунул руку в карман пиджака, а там сложенная вчетверо городская газетка, вспомнил, что, когда поднимался в квартиру, мимоходом заглянул в почтовый ящик и вот она, родимая, со свежими новостями и объявлениями. С неё-то всё и закрутилось.

- Выходит, что ты это от Лидии Анатольевны, как с поля битвы, взял, да и в горы убежал?

- Нет, всё случилось без всяких скандалов и разборок с выяснением отношений и битьём посуды, - слабо улыбнулся Улыбин. – Как только она узнала, что я беру пасеку, ты будешь, Серёжа, удивлён, то Лида почти сразу изменилась, я сам поначалу диву давался: ни криков тебе, ни качанья каких-то прав, одно лишь внимание да осторожные советы, что, мол, ты там будь повнимательней, ведь кругом дикие звери. И я перед собой уже не видел больше мегеры и домашнего терминатора, ко мне вернулась моя хрупкая и любимая женщина. И тогда-то я понял, что иногда, особенно после двух десятков лет семейной жизни, нужно резко менять обстоятельства и находить возможность отдохнуть друг от друга, чтобы дать передышку и в каких-то моментах даже и одуматься.

- Да, твой третий аргумент самый жёсткий. И он напомнил мне кое-что из нашей поселковой жизни. Сейчас расскажу, - произнеся это, Сергей подхватил вилкой и отправил в рот, сочащийся мёдом, небольшой кусок из лежащих на тарелке ломтей сот. С аппетитом прожевал, отхлебнул остывшего чая и начал: - В переулке через три усадьбы от меня жила одна семья. Он начальник автоколонны, она бухгалтер в управлении комбината. Люди в возрасте. Через какое-то время они на пенсию ушли и стали больше вместе быть. Оба приветливые и обходительные, примерно такие же как вы с Лидией Анатольевной. Когда был строительный бум перед развалом Союза, они построили себе коттедж, на загляденье. Два этажа, башенки, флигели, сад разбили в ограде, альпийской травкой всё засеяли, клумбами с цветами украсили. Красота такая, хоть экскурсии води. Дети у них, две взрослые дочери, предприниматели, приезжали с мужьями и ребятишками отдохнуть да шашлыки пожарить. Всегда первыми поздороваются, видно, что уважительные к старшим. Всё чинно и благородно, как в лучших домах Лондотона! И вдруг однажды пронеслось, этих двух благообразных стариков разобрали себе дочери, а коттедж выставили на продажу. И выяснилось, что родители за этими глухими, почти крепостными стенами все последние годы ели поедом друг друга. На пенсии времени стало столь, что хоть продавай кому излишки, а, как известно, от безделья всякая дурь лезет в голову. Вот и нашли старики себе развлечение: гнобить друг дружку, припоминая старые, давно, казалось бы, погребённые в прошлом, обиды и ошибки. Да так раззадорились в этом, что Лариса Петровна, так звали жену, взяла, да и удумала помочь муженьку наладиться к праотцам. И не просто так, ну, к примеру, подсыпать в борщ цианистого калия, а вычитала где-то в интернете, что есть такие таблетки особенные, от которых загибаешься не сразу, а незаметно тощаешь и угасаешь. Деньги в семье водились, бабёнка тайно разжилась отравой и потихоньку начала подмешивать муженьку в еду. Через пару тройку месяцев Владимира Миновича было не узнать. В свои семьдесят он теперь выглядел на все восемьдесят пять, а то и больше. Но что характерно, ни на что не жаловался, болей-то никаких не наблюдалось. Вишь ты, до чего дошла наша медицина! Дочери куда только не возили отца, но нигде точного диагноза и никто поставить не мог. А тут случайно, в очередной приезд у одной из дочерей разболелась голова, она в поисках цитрамона, полезла в домашнюю аптечку, не нашла и на автомате давай проверять все ближние отделы серванта, может, где что и завалялось. И наткнулась на эти самые, упрятанные матерью в дальний ящик, отравные таблетки в изящной и красивой упаковке. А была грамотной, говорят, по первому образованию медсестра. Мигом врубилась что к чему, и бегом к сестре: так, мол, и так, глянь, Люся, на эти пилюли! Папкина в них смерть. Зови-ка, маму, она в саду с ребятишками. Только пусть придёт одна, но не говори – зачем. Лариса Петровна с улицы по-молодому влетела в зал, гладенькая и кругленькая, как первомайский воздушный шарик, однако, лишь бросив мимолетный взгляд на дочерей, одна из которых, Светлана, держала в ладони её снадобье, тут же и сдулась, но глаз не опустила, а наоборот сверкнула мстительным блеском:

- Отыскали, доченьки? Вот и ладно, - женщина, перевела дыхание, приводя его в порядок, и с вызовом продолжила: – А вы что же думали, я забыла, как он смолоду, когда мы жили в Ягодном на Колыме, вы тогда крохотульками были, издевался над нами? Деньги грёб лопатой, с бабами якшался, пил беспробудно, нас гонял!

- Мамочка, так мне же было уже шесть годиков, - не согласилась Люся. – Я всё помню. А вот о чём ты сейчас, такого вроде бы и не видала…

- Доченька, а ты разве не слыхала, что наша память избирательна, особенно детская: хорошее сберегает, а плохое стирает, как резинкой. Иначе головы у многих просто бы раскололись, и психика нарушилась.

- Сделаем так, - резко вступила в разговор Светлана. – И, естественно, что никому об этом ни слова. Таблетки эти мерзкие – в унитаз. Вас с отцом мы заберём к себе. Папка будет жить у меня, ему присмотр и лечение нужны, а я это умею. Ты, Людмила, будешь присматривать за мамой. И на этом - точка. Будет так, как я сказала.

- Светочка, а как же дом? Ваши гостеванья у нас? – растерялась обескураженная мать. - Внукам здесь приволье, да и мы с папой… привыкли…

- Ты о чём, мамочка? Нет у нас таких денег и возможностей, чтобы нанять надёжную сиделку и приставить к вам охранника, чтобы вы ненароком не порешили друг дружку.

- Только надо папу как-то подготовить, - сказала Людмила. – Хотя бы недельку пусть побудут здесь, а мы с тобой, Света, подежурим по переменке.

- Выходит, мы с отцом теперь как арестанты… - тихо выдавила из себя Лариса Петровна.

- Кто бы говорил, - оборвала её Светлана. – Ты же заварила всю эту кашу, - и с горечью в голосе: - А нам расхлёбывать…

Так что и такое, Мишаня, случается, - заключил свой рассказ Пахомов.

- Дело-то, как не крути, а семейное, - Улыбин раздумчиво посмотрел на Сергея. – И что-то не верится, чтобы именно так всё и было. Откуда вообще вашей деревне в таких подробностях стало обо всём известно?

- Люськин муж, Стасик, по пьяни растрепал. Он из нашего же посёлка, со Стройплощадки. И у него там еще с детства друг закадычный Юрка Долгов. Они как-то с ним бухали в беседке у Юрки, и тот пожалел, что дескать, теперь, когда вы дом тестя продали, видимся от силы раз в год… И Стасик в сердцах сорвался и всё расписал тому как по нотам. Оно бы это и осталось между мужиками, не вернись с работы Танька, жена Юркина. Та, видимо, хотела пройти к ним по тропинке поздороваться с гостем, но, случайно услышав, о чём те говорят, по бабьей привычке подслушивать, затаилась рядышком, за углом дома, откуда всё хорошо было слышно. Так что на следующий день весь посёлок судачил об этом происшествии, причём мнения разделились: одна, в основном, женская, сторона сожалела, что не дали Ларисе Петровне довести дело до конца и тем самым отомстить проклятому и тайному алкашу, испоганившему всю её погубленную жизнь. Мужики, а их оказалось, как всегда, в меньшинстве, вяло отмахивались от возбуждённых наскакиваний своих половинок, мол, чё ж, вы, бабоньки, так-то уж совсем… аль забыли, чужая душа – потёмки, а про семейные дела, так у каждого свой чёрт за пазухой… зато, мол, какой домище он ей отстроил и всех детишек в люди вывел!

Улыбин поднялся из-за стола, подхватил остывший чайник и поставил в горячее чрево русской печи подогреться. Прикрыв заслонкой зев, вернулся к столу.

- Любопытную штуку ты поведал, Серёжа, - обронил хозяин, и по тону сказанного гость понял, что их разговору будет продолжение. – Эта история напомнила мне и о своём.

- Но тебя же вроде бы никто пока не травил?..

- Что же у тебя такое сегодня с языком, Сергуня? Как брякнешь, так хоть святых выноси, - с укоризной покачал головой Улыбин. – Раньше подобного за тобой не замечалось…

- Наверно, пчёлки твои на жалили.

- Брось ты, с больной головы на здоровую. Они нынче облётанные, ласковые. В жизнь тянутся, им, трудягам теперь уж точно не до нас. Да и ты ни разу за всё время на точке не матюгнулся, а значит, и повреждений от них тебе не было. Кстати, укусы-то их, между прочим, исключительно полезные! Рекомендую. На поясницу по десятку за раз сади, и будешь как новенький.

- Да я в общем-то итак не старенький, - весело ухмыльнулся Сергей. – И вроде бы у меня на горизонте покуда не маячит никаких отравлений. Если честно, то нам не до подобного баловства; работ и забот у нас с Викторией столь, что некогда на всякую дребедень свои мозга выворачивать. А к старости, я думаю, мы с ней от трудов праведных так ухайдакаемся, что будет просто не до придумывания каких-то грязных сведений из прошлого. У нас и нормальных воспоминаний столько, что и не пере вспоминать за неделю!

- Вот таким ты мне больше глянешься, - сказал Улыбин, разливая подогретый чай по кружкам. – Так вот, слушай дальше, дружище. Детство моё прошло тоже в пригородном, как ваш, посёлке под Тулой. Свой дом, огород, хозяйство. Русская печь. Мы с братом спали на ней. И представляешь, одно время с нами жил наш маленький ручной поросёнок, как сейчас помню: с розовым и круглым пятачком. Доверчивый и забавный. Мы его на ночь затаскивали к себе, а утром спускали на пол. Ему так нравилось, что ближе к вечеру он сам прибегал в избу, тёрся об наши ноги, просился наверх. Мы его купали в тазике у колодца и в чистой тряпице на руках уносили к себе. Потом его, конечно же, когда он подрос, мать с отцом определили к другим в сарай. Но почти всё лето он прожил с нами. И как же нам с Витей было горько, когда вначале зимы его закололи… - Улыбин вздохнул и словно бы очнулся от воспоминаний: - Чего это я вдруг ни к селу, ни к городу про нашего любимца из детства. Хотя рассказать-то хотел про деда Степана. Ну, может, только потому что этого поросёнка мне на день рождения подарили именно они с бабой Машей. Принесли его в котомке, чистенького, помытого, с красивой цветной открыткой, повязанной синей ленточкой на шее, но при этом жалобно хрюкающего, и как только передали его мне, двенадцатилетнему, в руки, я мигом этот подарок сгрёб и сразу с ним взобрался на печь, там прилёг, крепко прижал поросёнка к себе, чтоб не вырвался, он и пригрелся к моему животу и уснул, - пасечник улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил: -  Степан Николаевич был родным братом моего деда. Дед-то Анатолий Николаевич, старший в семье, он умер еще до войны, а вот отец мой и дед Степан повоевали всласть. Папка с войны пришёл без левой руки, а его дядя глухим на одно ухо от контузии. У них с бабой Машей было пятеро детей: три парня и две девчушки. Дядья мои все мастеровые, а тётки – рукодельницы.

- Ты про них, Миша, так рассказываешь, как будто на доску почёта оформляешь, - легонько поддел друга Сергей.

- Так ты прав, дорогой Сергуня - они все, каждый в своё время, запечатлённые на красивых и серьёзных портретах, висели на нашей местной Доске Почёта. И с годами, когда деду Степану было за восемьдесят пять, а бабуле примерно столько же, и они стали немощны, еле передвигались даже по избе, дети их тоже, как дочки твоих соседей, по забирали к себе, чтобы легче ухаживать за стариками. Причём, родители обитали попеременно: летом и осенью у тех, кто в своих домах, чтобы хоть иногда их выводить на свежий воздух в сад или попарить в баньке, а на зиму стариков перевозили к тем детям, что жили в благоустроенных квартирах. И, заметь, дружище, никто не был в обиде. До самой смерти родителей мои дядья и тётки тряслись над здоровьем стариков и обихаживали их быт. Дед Степан и баба Маша и прибрались-то в одну неделю. А когда отходили, оба были при ясной памяти. И спокойные.

14

Высоко над переулком завис жаворонок и как колокольчик принялся разносить по округе звонкие, полные жизни, трели. Сергей, относя домой ведро с только что надоенным парным молочком, невольно остановился на дорожке из сарая и поискал глазами в небе эту крохотную птаху. Ага, вот и утренний певец, с изумительным трепетаньем своих крылышек, приютившийся посредине синего небесного колодца, мягко обрамлённого кучевыми облаками. Ночью прошёл обильный ливень и сейчас источившиеся тучки и облака медленно откочёвывали к небосклону.

- И как это ему удаётся не только висеть будто на невидимой ниточке на одном месте, но и наполнять половину посёлка такой солнечной музыкой! – подумалось Пахомову, пока он поднимался по ступенькам на крыльцо.

Когда, поставив в кухне на пол у стола ведро (жена процедит), Сергей вернулся на двор, жаворонок на том же месте висел в небесном просвете и всё такими же лирическими волнами рассылал всему живому свои оптимистические рулады. Войдя в пригон, Сергей нашёл Звёздочку, стоящей у изгороди и с нетерпеньем поглядывающей на приближающегося хозяина: дескать, открывай же мою калитку, а то я тут застоялась, стадо-де ждать не будет…

- Оно бы и хорошо, сдёрнуть крючок, это дело плёвое, однако, ты, милая, разве ж не видишь, что стоишь перед изгородью, набранной из нового штакетника? - ласково вслух попенял кормилице мужик. - А то ты будто и не знаешь, что я намедни перенёс нашу калитку на три метра в сторону. И в стадо мы не опоздаем, до выгона вашей сестры в гору еще с полчаса.

Миновала неделя, как Пахомов снял старую обветшалую калитку и заменил на новую, заодно переставив её на более сухое место. Однако привыкшая за годы к определённую выходу из пригона в переулок корова каждое утро подходила именно к привычному месту и упорно ждала, когда хозяин наконец-то выпустит её в переулок прежним путём.

    Первые дни Сергею приходилось подталкивать и силком выгонять Звёздочку в переставленные и уже приветливо распахнутые воротца, причём и здесь раздосадованный Пахомов обходился без прута, но иногда мог шлёпнуть упрямое животное по крупу, чтобы Звёздочка поплелась в правильном направлении. Но выйдя за ограду, корова сразу веселела и прибавляла шагу. Сергею это нравилось, мужик тоже любил скорую ходьбу, не забывая при этом подмечать всё, что видел вокруг себя.

Вот и сейчас в глаза брызнули солнечные лучи, но не с неба, а с ближней лужи, которую он намеревался играючи перепрыгнуть. Любопытно, в вышине солнце едва только проклюнулось из-за рыхлой клочковатой тучки, а из лужи уже вовсю сияло, и, что изумляло, смотреть на него было совсем не больно, и можно было не щуриться. Мужик поднял взгляд кверху, отыскал эту тучку, солнце из-за неё уже наполовину выплыло, и сразу же сыпануло обжигающими лучами ему в глаза. Пахомов опять заглянул в лужу. Здесь совсем другая картина: смотри на светило, любуйся платиновым цветом, сколь душе заблагорассудится, и хоть бы что! В глазыньки ничегошеньки не брызнет и не кольнёт.

Звёздочка, как и полагалось уважающей себя кормилице, степенно шествовала по умытой и освежённой ночным ливнем каменистой дороге переулка с высоко поднятой красивой, с овальными рогами и кокетливым завитком на лбу, посаженной на атласную широкую шею, головой и, беспечно помахивая хвостом с кисточкой на кончике, снисходительно посматривала на других, обгоняющих её коров, которых хозяева, сами при этом нервно припрыгивая и забегая с разных сторон, поторапливали, стегая прутьями свою скотину по вздымающимся бокам. Звёздочка-то знала, что её благодетель, Сергей Палыч, никогда не опустится до того, чтобы хоть раз стегануть, пусть даже и в сердцах, свою любимую животинку. Не той он породы и повадок.

Так ли, не так ли воспринимала его Звёздочка – кто об этом скажет и достоверно подтвердит! Однако мужику хотелось, чтобы именно так всё и было. Как Сергей для себя подметил: не только он умел иногда по выражению их глаз, неожиданным движениям и порывам считывать желания своих домашних питомцев, но и они непостижимым мистическим образом предчувствовали многое из того, о чём Пахомов еще только намеревался подумать, и когда еще обрывки его летучих мыслей не были чётко и последовательно оформлены.

А уж как эти прирученные не одно тысячелетие тому назад пернатые и зверьё переживали, если, случалось хозяину зайти в загон под хмельком или того больше - с большого бодуна! До того, как обзавестись собственной скотиной Сергей уже хорошо знал, что пчёлы не переносят запаха любого зелья и отчаянно жалят пьяных, оказавшихся на их точке и отравляющих своей вонью их работу и быт.

Теперешние его друзья в отличие от насекомых не бодались, не лягались и не кусались, но один лишь вид грустно высунувшего свою умную морду из будки Макса, понурой Звёздочки и годовалого бычка Мартика, избегающих смотреть на него, и не притрагивающихся к вываленной в их корыто пище поросят, да и куриц, бродящих с при опущенными крыльями по загону, приводил итак-то страдающего от принятого накануне помятого хозяина, пусть и не в ступор, но из рук всё ронялось и валилось. Пахомов чертыхался и вслух уговаривал поникших своих четвероногих и пернатых не обращать на него внимания, пытался выдавить из себя чего-нибудь весёлое, однако те только отводили взгляд и уходили, кто в тенёк под черёмуху, кто в дальний угол скотного двора или к забору, демонстрируя тем самым полную к нему жалость и разочарование.

Хотя, когда он в другое здоровое время переступал порог денника, его подопечные летели навстречу наперегонки, и неважно, нёс ли Сергей в руках ведро с пойлом или чашку с зерном, либо просто решил проведать своих подопечных, каждый из них желал преданно ткнуться хозяину влажным носом в бок или ласково задеть расправленным крылом его широкую штанину. А Макс, так тот каждый раз при приближении Пахомова от радости не находил себе места: то, гремя цепью, энергично вспрыгивал на будку, то на всю длину повода самозабвенно нёсся ему навстречу, и, если мог достать, торкался Сергею в живот, и хозяин с превеликим удовольствием трепал пса по шерстистому загривку. А тот от восторга пружинисто подпрыгивал почти до плеча мужику и обязательно успевал лизнуть Пахомова в щёку.

Вот и сегодня, отогнав Звёздочку в стадо, Сергей надумал сбегать в сосновый бор за рекой, говорят, первые маслята пошли. И пропускать такой праздник негоже. Захватив в сенях плетёную корзину, повесив на бок финку в ножнах, Пахомов вернулся в загон и, щёлкнув карабином, отцепил собаку. Макс, пёс мирный, на людей никогда не кидается, да и до того ли, когда ты вольно рыскаешь по переулку, обнюхиваешь всё, что мало-мальски кажется подозрительным, раскапываешь какие-то норки на обочине, не забывая чуть ли не ежеминутно подбегать к шагающему позади Сергею: а вдруг, да тот заблудился на дороге, свернул не туда или вообще раздумал идти в лес и вернулся домой.

Пахомов шёл и любовался ловкостью и скоростью своего поджарого, с изящной лёгкой костью, желтоглазого, и с коричневой гладкой шерстью пса. За людей Сергей был спокоен, а вот собакам лучше бы не попадаться Максу на пути. Этот среднего для собаки роста пёс, тем не менее, в отношении своих собратьев отличался яростной драчливостью. И ладно бы бился насмерть с ровней, так нет же, при случае бросался и на крупных холеных псов, не разбирая, дог перед ним, медалист-доберман, или овчарка.

В первый раз свидетелем этого Сергей стал, когда они направлялись на речку искупнуться и Максу было всего два года отроду. На поляне женщина выгуливала какого-то импортного пса с мускулистыми лапами и мощной грудью. Морда квадратная, и такая устрашающая, ну точно, как говорили в пахомовской юности: кирпича просит. Макс по своему обыкновению бегал по лужку, что-то выискивал, и тут – на тебе, метровая в высоту образина, в два раза крупнее его. Максу, нет бы, хвост поджать и потихоньку ретироваться в ближние кусты, а у него шерсть дыбом и – вперёд, в безрассудную атаку, навстречу неминуемой гибели.

Сергей лихорадочно обшарил глазами всю окрестность, пытаясь найти хоть какую-то орясину, чтобы отбить своего без башенного пса, однако вокруг ничего, кроме травки, ну, значит, теперь уж всё… - обожгло обречённой мыслью. Сергей быстро глянул на женщину, такую же ухоженную, как и её громадный псина, и, то ли ему показалось, то ли так и было: в выразительных, подведённых глазищах красавицы промелькнуло мстительное злорадство. Кому мстить и за что? Её он видит впервые, пса со свисающей чуть не до земли вожделенной слюной, тоже.

Между тем этот кобель с мощной грудью весь подобрался и сделал несколько уверенных шагов навстречу Максу, пригнувшему шею и расставившему широко свои изящные в жилистости лапы. Еще какой-то миг и от бедного пса полетят ошмётки шерсти в разные стороны, а ворсистое горло будет передавлено мёртвой хваткой железных челюстей монстра. Сергей готов был уже прыгнуть между ними, чтобы спасти своего незадачливого четвероногого друга, а там будь, что будет…

   Однако Макс сделать этого ему не позволил. Когда монстр тяжело прыгнул на того, пёс ловко отпрянул в сторону и в ту же секунду, изловчившись, оседлал широкую спину этой громадины, запустив, как клещи, свои передние лапы подмышки сопернику, таким образом обняв его сверху и закрепив своё положение. При этом продолжая перебирать густую шесть зубами и неумолимо подбираться к тугой шее и горлу врага. Сбросить Макса со спины у этого гиганта, оказавшегося на поверку неуклюжим, никак не получалось. Он уже пал на передние лапы и елозил брюхом по траве. А Максу осталось еще две-три переборки пастью, и он вцепится в хрипящую глотку острыми зубами.

Теперь уже надо было как-то спасать жизнь породистого пса.

- Женщина! Я снимаю Макса с вашего бедолаги! – рявкнул Сергей. – Вы уж его прицепите на поводок – и бегом отсюда! А то сколь я смогу своего удержать!?

Выкрикивая это и командуя, мужик подскочил к дерущимся собакам и также, как давеча Макс, только теперь уже ему самому, пропустил руки подмышки передних лап. С трудом, но сдёрнул его со спины и окровавленной шеи обессиленного великана и, сцепив руки, продолжал держать своего пса на весу, пока женщина, по копошившись некоторое время над своим поверженным питомцем, наконец щёлкнула карабином и, не мешкая, и даже не поблагодарив Пахомова, хотя бы взглядом, опрометью покинула полянку и скрылась в проулке.

- Да уж, Макс – это вообще нечто удивительное, - продолжая бодро вышагивать по дороге вдоль железнодорожной насыпи, почему-то вслух сказал Сергей и невольно мотнул головой в цветастой панамке.

Однажды Макс влюбился. А вышло это так. Старый сыромятный ошейник перетёрся о карабин, и днём, когда Пахомова не было дома, собака убежала на волю.

Обычно в похожих случаях Макс встречал своих хозяев в переулке, весело вилял хвостом, провожал до калитки, но в руки, покуда не набегается, не давался. А здесь же, как в воду канул. День нет, другой. Пахомовы уже забеспокоились, но сын, Андрей тогда заканчивал десятый, придя из школы, радостно сообщил: живой наш Макс, дружит с соседской Куклой. Об этой гладкошёрстной и чёрной как уголь Кукле надо сказать отдельно. Относилась она к измельчённой породе, повадками обладала скверными: то курицу утащит и растеребит до смерти, а то незаметно подкараулит кого-нибудь из прохожих и так яростно облает, что человек еле отобьётся и в дальнейшем старается без крайней нужды этим переулком не ходить. Ещё Кукла регулярно раз в три месяца устраивала собачью свадьбу. Десяток-другой разнокалиберных женихов и Кукла, если это происходило летом, вытаптывали все грядки в огородах, куда их заносила карусель страсти, зимой же утрамбовывали снег, раскрашивая его оранжевыми собачьими пометками и красной кровью драк за обладание невестой.

Максимилиан, как в нередкие минуты расположения полным именем навеличивал его Сергей, пёс цепной, и в прежнее время он лишь наблюдал за такими вот разудалыми приключениями из-за ограды, исходя злобным и тоскливым лаем. Зато в этот раз он был главным действующим лицом. А что гулял он на славу, Пахомов убедился воочию, встретив в проулке трёх окровавленных, с разорванными вислыми ушами и подкушенными лапами кобельков, понуро ковыляющих прочь от собачьих игрищ.

Довольного, но тоже с разорванным левым ухом Макса мужику удалось изловить, когда тот на третий день к вечеру примчался к своей миске с похлёбкой подкрепиться, чтобы затем с новым пылом отдаться любовным сумасбродствам. Только что купленный ошейник был прочен; и как ни рвался бедняга с цепи, как ни выворачивался, пытаясь лапами через голову сдёрнуть его с шеи, всё впустую.

Обессилев, Макс взобрался на плоскую крышу своей конуры, прислонённой к забору, и стал жадно следить сквозь щели между досок за происходящим в соседнем огороде. А посмотреть было на что! К собачьей своре, кружившей по ограде, присоединились и трое изгнанников. Наскоро зализав свои рваные раны, теперь, в отсутствие сильнейшего соперника, они по очереди гуляли с Куклой. Макс с болью в своём простодушном сердце видел, как его миниатюрная возлюбленная, ещё какую-то ночь назад допускавшая до себя лишь его одного, сейчас оделяла благосклонностью и почти моментальной сговорчивостью всех подряд. Про таких у людей говорят: пошла в тираж.

Ещё около двух дней продолжались эти игрища. И всё это время пёс страдал. Ни разу он не притронулся ни к сахарным косточкам, ни к наваристой похлёбке. Ни разу никому из домашних не вильнул хвостом, не приластился. Такого с ним не бывало никогда за шесть лет, со щенков, жизни в пахомовской усадьбе.

Сначала он, видя, что вытворяет изменщица-Кукла с бесчисленными своими ухажёрами, неистово лаял и в бешенстве грыз штакетник. Потом жалобно и тонко завыл, безутешно оплакивая свою любовь, а затем как-то разом затих, и уже молча и неотрывно смотрел жёлтыми горящими глазами на последние акты собачьего спектакля. И следующие дня три после этого пёс не находил себе места, бродя понуро по своей привязи. Лишь однажды, заметя в соседском огороде пресыщенную и уже оставленную мохнатыми ухажёрами Куклу, Макс было встрепенулся, как-то судорожно вильнул хвостом и виновато опустил глаза. Пёс, бедный, доверчивый и неопытный пёс, как понял Сергей, испытывал угрызения совести от того, что якобы не уберёг и не защитил свою возлюбленную Куклу от назойливых приставаний лохматых бродячих охальников!

С подобным Пахомову доводилось встречаться и у людей, в особенности это касалось простодушных и доверчивых, горячих и влюбчивых парней.

До моста оставалось метров триста, а пройдя его, надо было свернуть влево и сразу попадаешь в реликтовый, с янтарной смолой на исполинах в три обхвата, сосновый бор, давно уже облюбованный ядрёными маслятами, что упруго вздымали и бугрили палую хвою едва ли не под каждым деревом. И не только ими, с нежной бахромой и маслянистыми упругими шляпками, но и завзятыми грибниками, а таких, как известно, наберётся не меньше, чем пол посёлка, и среди них не в последнем ряду и он, Сергей Палыч Пахомов… Мужик улыбнулся в предвкушении пусть и тихой, но такой захватывающей охоты.

Он уже поднял правую ногу в резиновом сапожке с короткими голяшками, чтобы перепрыгнуть через канаву, взобраться на железнодорожную насыпь и продолжить путь по тропинке, бегущей рядом со шпалами, так прямее и быстрее добраться до моста. Но тут раздался на всю улицу такой дикий собачий вой, что хоть уши затыкай. Истошный визг и рычание неслись от одноэтажного барака, заросшая травкой муравкой дорога к нему не была огорожена даже простенькой поскотиной – заходи, кто пожелает и бери, что захочешь… У торцовой бревенчатой стены стояли в ряд, прислонённые лопаты, грабли и вилы. Напротив барака, через дорогу, около большой собачьей будки в вытоптанной цепным псом пыли и происходило то, что и сражением-то назвать язык не повернётся: скорее это было показательное удавление Максом огромной овчарки, которую он молниеносным броском через свой гибкий корпус прижал к земле.

Надо было как-то спасать чужого пса. Сергей подбежал к стене, подхватил крайнюю лопата, и с ней наперевес понёсся к месту боя. Широким штыком подцепил Макса за правую, свисающую со спины овчарки лапу и сдёрнул его наземь. Макс крутнулся на месте и вновь бросился в атаку, однако этого мгновенья хватило, чтобы овчарка заскочила в будку и оттуда трусливо оскалилась на приближающегося врага.

Сергей вроде бы всё просчитал: и то, как встать между собаками, но быть недосягаемым для зубов овчарки, и то, как правильно держать черенок штыковой лопаты – за самый край, это позволяло мужику, как он полагал, безопасно для себя отогнать Макса к железной дороге и продолжить путь. Просчитать-то просчитал, да в азарте сдуру заступил правым сапожком чуть ближе к будке и, получив в знак благодарности от овчарки рваный и болезненный укус в икорную мышцу, всё же успел выпроводить своего пса из проулка.

Оставив того у насыпи, быстро сбегал к бараку, вернул лопату на место, и лишь после этого оттопырил резинку трико на пояснице и глянул сверху и сбоку на ногу ниже колена. Разорванная вертикально икра кровоточила, теперь уже ни о каких маслятах не могло быть и речи: надо срочно возвращаться домой и перекисью водорода хотя бы обеззаразить глубокую рану, прежде чем ехать в город, в больницу, чтобы местные эскулапы поставили укол от столбняка и заштопали этот зияющий развал.

Успокоившийся Макс сидел на щебёнке и с виноватым видом ждал Сергея. Умный пёс наверняка догадался, что произошло что-то не так: и овчарку не дали хорошенько до трепать, а сам любимый хозяин, видишь, вон как прихрамывает, и выражение лица у него почему-то кислое… И что же такого я сделал неправильно? Максимилиан встал и, повиливая хвостом, затрусил навстречу Сергею. Приблизился, ткнулся влажным носом в колено, почуяв кровь, втянул воздух, напрягся, огляделся вокруг и не найдя опасности, тревожно и преданно снизу-вверх заглянул хозяину в глаза.

- Чё кругом-то зыркаешь? Ищи в себе… Ты, братан, и только ты, испоганил нам весь праздник, - Сергей потрепал четвероного друга по шерсти на шее, почесал пальцами тому за ушами и легонько хлопнул широкой ладонью Макса повыше хвоста. – Всё, теперь ты себе обеспечил сиденье на цепи, не меньше, чем на неделю, пока не заживёт… Как бы наши эскулапы не заставили колоть блокаду. Представляешь, там, говорят, сорок уколов против бешенства! Хотя твой-то крестник, он сроду не бродячий, вон – на цепи сидит. Не дамся. Пусть приезжают и сверяются сами. Верно ведь, дебошир?

Пёс внимательно выслушал всю тираду возбуждённого, еще не отошедшего до конца от случившегося, хозяина, понимающе вильнул хвостом и уныло поплёлся следом за наладившимся домой Пахомовым.

- А кто-то по-прежнему щебечет, что, дескать, животные не понимают значения большинства обращённых к ним слов, - наблюдая за поведением пса, подумал мужик. – Еще как они врубаются во всю нашу болтовню, – и не удержался от возгласа вслух: - Какой же ты всё-таки умница, мой раздолбай и забияка!

15

Шамиль присел на корточки, продел руки под лямки высокого рюкзака, предусмотрительно установленного сзади на топчане. Выпрямился. Груз плотно облёг спину и даванул на плечи.

- Надо бы подсушить хотя бы денька два, - подумал. И решительно вышел из избушки на низенькое крылечко. – Ничё, пока вылезу на гребень Проходного, обвыкнусь… А там всё вниз и вниз, - успокоил себя бывалый таёжник.

То, что мужик именовал гребнем в действительности было продолговатым высокогорным плато, причудливо-сказочным от сентябрьских разноцветных красок, и подниматься туда – это порожнему минут сорок, а гружёному, даже такому матёрому ходоку, как Алейников – не меньше полутора часов. Однако дело стоило того: в рюкзаке килограммов пятнадцать сырца золотого корня. Его старый бродяга вдоль сбегающих по альпийскому лугу ручьёв накопал вчера за день, здесь же и отмыл от песка и суглинка, расстелил на полянке и, дав чуточку обтечь и обсохнуть, порезал на мелкие кусочки и умеючи уложил в главный отсек и рассовал по большим накладным кармашкам рюкзака, чтобы, не заморачиваясь, унести всю добычу за один раз.

Шамиль поторапливался, надо было к семи вечера, к прибытию московского успеть на вокзал. Конечно, если бы корень был уже высушенный, его можно сбыть подороже, однако бригада проводников, с которой он работал уже несколько лет, приедет именно сегодня, а в следующий раз она будет здесь только спустя месяц.

Торговаться с покупателями Владимир Петрович Алейников не настроен. Да и, думается, москвичи цену шибко сбивать не намерены, ведь у них меж собой всё давно уже согласовано, и они какие-никакие, а партнёры. Он москвичам, кстати, попутно и растолкует, что в следующий их приезд можно деньги готовить на два рюкзака. К тому времени он, мол, обработает и насушит столько, что все останутся довольны, лишь бы снега не пали преждевременно, как это на высокогорье случается не так уж и редко. Хотя тут же мужику пришла правильная мысль, что о снегах-то можно и не брехать, чтобы ненароком не спугнуть, не ввести в сомненье столичных компаньонов… По любому, дескать, к ихнему приезду наковыряю корешка сколь надо, а то еще и с верхом. Барыши на зиму – покажите-ка мне того, кто бы от них отказался!

Слово своё, данное Сергею несколько лет назад, Вениамин сдержал. Приехал. И вот он стоит на крыльце пахомовского дома, снимает с плеча, опускает на пол большую спортивную сумку и давит указательным пальцем на кнопку звонка. Слышатся шаги и почти всю открытую входную дверь закрывает мощная фигура Сергея. Он в шортах и футболке, а гость в потёртых джинсах и рубахе в клетку с завёрнутыми до локтей рукавами.

- Ба! А ты опять не соизволил позвонить! – радостно попенял другу Пахомов, обнимая. – Как снег на голову! Ну, здравствуй, дружище! 

- И тебе не хворать! – весело откликнулся Вахрушев и без перехода: - Ну, что, Серёга, на Золотой белок успеем?

- Вот так вот сразу – и быка за рога! – изумился хозяин. – А если я скажу, что на работе аврал и начальство не пустит?

- Ты хоть бы чуточку остепенился! Всё как пацан – с какими-то отговорками, - покачал седеющей головой друг. - Я ж тебя прямо спросил, вот ты так же и ответь. Без подковырок.

- А ты откуда, дружище, такой весь серьёзный, что и на драной кобыле не объедешь! Не понял, что ли? Я же шуту. От радости. Между прочим, Вениамин, ты хорошо подгадал: я уже неделю как в отпуске. Конечно же сбегаем и до Золотого, но сначала, сам же знаешь, банька с дороги, и тебе надо отдохнуть хотя бы парочку деньков. Подготовиться. Путь туда с непривычки ой-ё-ёй какой! Дойдёшь ли?

- А вот и проверим!

 В пойму Марчихи мужики спустились с Проходного белка в три часа пополудни. И это при отменной ходьбе: всего-то семь часов им понадобилось, чтобы, выйдя с первым светом из посёлка, и еще до ранних осенних сумерек пройти, про карабкаться две трети пути и теперь вот, отдохнув и перекусив на каменистом берегу, по камешкам и перекатам, не снимая резиновых сапог с шерстяными вкладышами, перейти обмелевшую, но всё такую же неспокойную реку, и по едва угадываемой тропинке вдоль прибрежных увалов продолжить путь к Золотому белку. Да еще при этом на серпантине, огибающем кедровник в ущелье Страшнушки, по-мужски вразумить и поставить на место одного встречного здоровяка.

Тогда, по утру они только миновали загогулину укатанной дороги, по ней можно было и на велосипеде ехать, обогнули скалистый выступ очередной горы и вышли на неплохо просматриваемый луговой простор с расставленными там и сям осанистыми и кудрявыми кедрами. Но толком не успели полюбоваться разноцветными сентябрьскими красотами и очарованием высокогорного пейзажа, потому что в глаза обоим кольнуло и полыхнуло пламенем, которым была охвачена молодая пушистая кедрушка у дороги, метрах в двадцати выше путников.

- Серёга! Это чё такое? – недоумённо вскричал Вахрушев.

- Не видишь, что ли? – Кедра горит, - быстро ответил Пахомов. – Хорошо, хоть ветра нет, а то бы рядом все запылали! Бежим скорей, мож чё и сделаем!

- А вон, гляди, ЛУАЗ катит! – Веня выбросил руку вперёд. – Прямо на нас.

- Тормози его! Видишь, фраер драпает! Сдаётся - это он напакостил, - догадался Сергей. И с нескрываемой угрозой: – Пожарник драный. Счас всё нам расскажет! Как миленький!

    Пахомов решительно вышел на середину дороги и встал, широко расставив крепкие ноги. Плечом к плечу с другом набычился и рослый Вахрушев. Набравший было скорость ЛУАЗ, малолитражный автомобиль, с повышенной проходимостью, в народе ласково называемый «Луноходом», резко затормозил, выбрасывая из-под колёс мелкую щебёнку и поднимая слабую пыль. Распахнулась дверца и на камни обочины выбрался здоровенный, под два метра, кудрявый парень.

- Вы чё это, мужики, под колёса лезете? – раздражённо пробасил.

- На тебя, козла, поглядеть! – резко отрезал Сергей и обернулся к другу. – Ишь ты, какущий амбал! Большая палка дерьмо мешать!

- Ну ты! Чё дёргаешься? В лоб захотел!

- А попробуй, сынок! – выступил вперёд Веня и яростно прорычал: – Живо твои ветки-то недоразвитые пообломаю и в одно место тебе же и засуну!

   И грудью пошёл на здоровяка, а тот неожиданно оказался жидковат в коленках, как-то вдруг легко сдулся. И даже вроде как в росте убавил:

- Да вы чё, дяденьки? Я ж пошутил…

- А почему тогда шутку свою не затушил, а с места сквозанул? – рубанул Сергей.

- Не я это, дядьки, поджёг! Видите, еду с белка.

- Харэ трепаться? Вперёд - тушить. Лопата есть?

- Зачем она мне?

- Турист, твою мать! Руками что ли будешь землю скрести и кидать на кедру?

- Мне в город срочно надо, - по-бабьи загнусил увалень. И уж это-то вообще не ложилось в тему.

- Давай бегом в гору! – скомандовал Сергей. – Надо хотя бы не дать огню перекинуться на другие деревья! Траву повыдираем вокруг с корнем и отгородим, а ты, парнишка, камни с обочины будешь нам кидать! Да пошустрей!

Однако никакой шустрости от здоровяка мужики не увидели, так, словно нехотя вывернет булыжник, и кряхтя, как старик, подтащит к догорающему кедру. Бросит в пепелище, повернётся и лениво попрётся, вихляя толстыми ягодицами, вверх к дороге за следующим. Вахрушев и Пахомов с испачканными землёй руками переглянутся, покачают головами и – дальше тушить всё еще пылающий очаг. Мужики уже точно знали причину пожара: изломанный кружок дотлевающего костровища метрах в трёх от погибающего дерева. Среди примятого разнотравья хорошо была видна выгоревшая узкая полоска, ведущая в сторону кедра.

Спустя полчаса огонь был притоптан, остаток кедра подвернувшейся под руки толстой корягой повален наземь и забросан сырой землёй, лишь в некоторых местах из пепелища поднимались струйки и рваные клочья дыма. Но это уже не страшно, пожар потушен, место вокруг обложено камнями и просыпано щебёнкой; её мужики, не обращая внимания на сбитые ногти на пальцах, нагребали на дороге и в ладонях разбрасывали между булыжниками.

Сергей и Вениамин изрядно вымотались, и теперь спускались вниз к машине за рюкзаками, в которых были уложены продукты на три дня и тёплая сменная одежда. Свою поклажу, чтобы не мешала, мужики скинули с плеч перед тем как взбежать к горящему дереву.

- Руки бы сполоснуть, а до ручья далёко, - обронил Пахомов и обратился к здоровяку: - Может, где в багажнике завалялась канистра с водой?

- А как же! – весело откликнулся парень и тряхнул кудрями. Всё будто бы обошлось, теперь можно и не переживать. Кто же знал, что под зелёной травой окажутся тугие, переплетённые между собой, косицы прошлогодней, сухой, и как они мгновенно полыхнут! Даже чайку не успел вскипятить… А тут эти настырные «колхозники», хотя и они вроде бы чуть-чуть отмякли и подобрели. Своими злющими глазищами не так грозно зыркают. – Пойдём, командир, полью…

Сергей невольно усмехнулся про себя, когда, идя к багажнику шагах в двух позади парня, отметил энергичную и без малейшего намёка на вихляние походку того. Гляди-ка ты, а он умеет и сгруппироваться, да и ходить нормально, как мужик! Между тем здоровяк отцепил с крючков и откинул съёмный тент на верхнюю раму стального каркаса, обнажая всё содержимое вместительного багажника-кузовка. А там было на что посмотреть: две посудины с водой, фирменный ящичек с ключами и прочим инструментом, кусок брезента, зачехлённый топорик с пластмассовой ручкой и… - новенькая лопата, штыковая, пусть и с укороченным, однако видно, что удобным черенком.

Парень перегнулся, достал из багажника пятилитровую пластиковую бутыль с водой и, не обратив внимания на изменившееся лицо Сергея, стоя в полу оборота к нему, протянул посуду, чтобы тот взял. Коротким ударом Сергей выбил ёмкость из холёных рук здоровяка, и та покатилась прямо под ноги только что подошедшему Вениамину.

Вахрушев сначала оторопело глянул на друга, а потом, увидев лопату и топор во всей её красе, весь подобрался и медленно пошёл на не понимающего ничего и растерявшегося парня.

- Ты глянь-ка, Серёга, какой скупердяй перед нами! Лопату-то зажилил! – раздельно произнес Веня, и с нотками металла в голосе: – Что прикажешь делать с ним? В костёр не сунешь – затушили, в пяти-литровке не утопишь, всю выжрет и еще за добавкой придётся бежать, искать ручей…

- Пусть живёт, амбалистый недоумок, - недобро усмехнулся Пахомов. – И почему это таким верзилам при зачатии так мало мозгов перепадает. По размеру, как курицам.

- И чё? Так и отпустим поджигателя? А он без нашего вразумленья возьмёт, да еще где-нибудь напакостит.

- Будет ему вразумленье. Думаю, запомнит…

- Ты чё это, Серега, опять загадками лепишь?

- Никаких загадок. Всё просто, – Пахомов повернулся к всё также стоящему у багажника здоровяку и резко скомандовал: - Пошёл вон от машины, козёл не доенный. Дёрнешься – пырну! – и опустил небрежно так и не помытую ладонь на рукоятку финки на своем поясе.

Парень побледнел и задом попятился к обочине, запнулся каблуком ботинка за торчащую из земли замшелую плитку и растянулся во весь рост вдоль придорожных зарослей акации.

- Полежи пока, змеёныш! А мы… Давай-ка, Веня, бери этот транспорт за днище с одного края, а я с другого, и поставим-ка на-попа!

Мужики дружно взялись, да и, поднатужившись, перевернули ЛУАЗ кверху колёсами. После этого легко подхватили рюкзаки, забросили за спины и скорым шагом наладились в путь. А здоровяк с их уходом еще долго сидел на обочине и смотрел пустыми глазами вслед поднимающимся в гору Сергею и Вениамину, пока те не скрылись из виду. Парню от обиды и унижения так хотелось плакать, но слёз почему-то не было. А на месте давешнего пожарища уже и дымка не поднималось…

Вот оно, луговое изножье Золотого белка с приземистой избушкой на краю пихтача, что широким изумрудным кушаком опоясал середину горы; за лесом до самого верха всё пространство было устлано и громоздилось роскошными россыпями, а у крутой и слегка выгнутой вершины продольно белели ломти подтаявших за лето снежников.

- А где же твой знакомец корешок копает? – полюбопытствовал Веня, когда они по тропинке переходили луг, направляясь к избушке. – В камнях, что ли?

- Ты получше к ним приглядись. Видишь чуть приметные полоски?

- Различил. И что?

- Это, браток, те самые ручьи, по которым корня – ешь, не хочу!

- А мы-то туда полезем?

- Как пожелаешь. Я себе еще летом сколь надо накопал. Вика три бутылки залила водкой. Теперь в тенёчке, в кладовке настаивается.

- У нас-то о нём и не слыхали. Куда он идёт?

- В основном, тонизирует и бодрит организм. К примеру, вымотался за день, отжатый, как лимон, рук не поднять, плеснёшь на донышко рюмочки грамм тридцать. Жахнул, посидел минут пять, и снова можешь горы ворочать.

- А рецепт дашь?

- Да запросто: берёшь пузырь хорошей водяры, сливаешь в банку, а пустую бутылку наполняешь ровно на треть измельчённым корешком. Всё обратно заливаешь и крепко закупориваешь. Через две недели продукт готов. Ну, вот мы и прибыли, однако – это-то что? – и Сергей, стоя на полянке перед избушкой, указал на закрытую низенькую дверь, подпёртую толстой палкой. – Шамиля-то нетути…

Убрали подпорку, зашли внутрь. Сергей коснулся пальцами плиты.

- Холодная, - произнёс. – Значит, хозяина по меньшей мере с утра нет, либо корешок добывает, либо чернику где-то гребёт. Ничего, располагайся, Веня, куда глаз ляжет. Да, забыл - за тобой печь, а я пока за водичкой на ключ схожу. – говоря это, подхватил ведёрко и уже из дверей обернулся, поясняя: - Дровишки у него обычно в поленнице за избушкой, там и берёста, надранная для розжига. Это он так, чудак, прячет их от туристов, чтобы не зарились на халяву, а сами бы ножками в пихтачок, да каждый оттуда по охапке припёр. Дескать, ребята все здоровущие, натаскают и себе, и ему оставят. Такой вот смышлёный наш Владимир Петрович.

- А мы чем хуже туристов? – воодушевился Вахрушев. – Здесь до ёлок два шага. Я сбегаю.

- Успеешь еще, бродяга, - не сумел скрыть своего недовольства Сергей. – Ты главное, не менжуйся, быстро затопи этими дровами, а там, хоть до ночи таскай из тайги. Если нравится…

- Ты о чём, Серёжа, базар разводишь? – Веня уловил, что что-то не так с другом, но обострять разговор не счёл нужным и всё перевёл в шутку. – Дуй-ка быстрее за водой, а то мне всю дорогу перегородил!

Ужинать сели в сумерках. Сергей затеплил огарок свечи на столе. Усмехнулся:

- Теперь-то уж точно ложку мимо рта не пронесёшь.

    Молча похлебали сваренный с тушёнкой картофельный суп. Веня, не вставая, повернулся корпусом на лавке, протянул руку с полотенчиком в ладони и взял с остывающей плиты чайник с горячим чаем, разлил в кружки и неожиданно спросил друга:

- Ты с чего это вдруг тогда залупился?

- Не понял – когда «тогда»?

- Ну, как только пришли, и я что-то брякнул про туристов.

- А-а! Ты об этом, - сказал Сергей. – Просто я терпеть не могу это глупое слово.

- Какое?

- Турист. И естественно тех, кто так себя называет.

- Из-за чего?

- После них в тайге, вот как сегодня, пожары, а некоторые горе-туристы оставляют еще и кучи дерьма. И не на одну машину!

-Ну, ты это, как я понял, про залётных, но есть же и организованные. У тех-то можно и поучиться, как вести себя на природе, - высказал своё Вахрушев.

- Согласен, однако такие редко встречаются. А залётных, как саранчи. Раньше-то нужно было пёхом карабкаться, на это не каждый подписывался, а теперь плюхнулся в иномарку, чужую бабёнку под бок и - вся красота твоя! «Геройствуй», сколь хошь! Столик раскладной, стульчики, шашлыки-машлыки, музончик… Другой раз наткнёшься где-нибудь на гребне белка, куда можно на внедорожнике забраться, на остатки такого вот пикника, и руки чешутся скулу свернуть этому туристу, да где его найти. Укатили. Некоторые и костёр свой до конца забывают притоптать. Тлеет какой-нибудь уголёк в золе, ждёт ветерка.

- Что, и вправду такие уроды попадаются?

- Да сплошь и рядом! – не сдержал раздражения Сергей. – Думаешь, почему я так обозлился на этого верзилу?

- Наверно, за пакость, что он сотворил…

- И за неё, конечно, но больше за его изнеженность и непроходимую тупость. Будь у нас его топорик и лопата, может, и отстояли бы эту бедную кедрушку. Да, поболела бы сколько-то, но потом бы оклемалась и еще лет пятьсот прожила.

- Да ты что, Серёжа! Пятьсот…

- У нас в окрестностях Чёрного Узла, я в газетке читал, в одном из непроходимых ущелий стоят шесть исполинов, в четыре обхвата каждый. Так вот этим кедрам по тысяче лет. Учёных на вертолёте туда забрасывали, так те своими специальными приборами возраст этих богатырей и определили.

- Так они что, такие же, как помнишь, у Высоцкого: «и будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь», - отшутился Вахрушев. И было не понять – поверил ли он сказанному Пахомовым или нет.

- Сравнил задницу с пальцем, - усмехнулся Сергей. – Твой баобаб растёт, можно сказать, в тепличных, бархатных условиях, а наш кедр – в экстремальных и холодных. И он закалённый, двужильный.

Пахомов помолчал, погрыз рафинад, зажевал печенюшкой, отхлебнул чайку и продолжил:

- То-то было, знаешь, как паскудно, когда я в позапрошлом году оказался в кедровом горельнике на Сержинском белке. Я просто стоял на тропе как вкопанный и плакал…

- Это как? Чтобы железный Серёга и – плакал! Да из тебя слезу на первом году нашей службы даже звери-деды не могли выбить, а тут, на тебе – и разнюнился. Что-то не шибко верится…

- Я ж не навяливаю. Хошь верь, хошь – нет. Но так было. Страшный пожар там случился в сентябре лет семь назад. Такой же турист, как наш сегодняшний крестник, видимо, подмёрз на хребте и сдуру раскочегарил пионерский костёр, а тут неожиданно поднялся шквальный ветрище и ближние кедры, один за другим вспыхнули, как спички. Он-то, поняв, что начертомелил, быстро смылся, даже манатки, говнюк, побросал, мужики наткнулись на них у скалы, в другой стороне от огня. Жаль документов никаких не оказалось, а то бы этой мрази по полной влупили. Пожар пошёл верховой, а он самый страшный и непредсказуемый. Фишка еще и в том, что никакой пожарке туда не подъехать, а до ручьёв, они внизу, в распадке, не меньше двух вёрст, и всё по буреломам. Нас сняли с рудника, всучили лопаты, топоры и пилы, чтобы рубить широченную просеку и набрасывать земляной вал. Двое суток пластались. Еле как остановили встречным палом, но всё равно кедрача с гектар выгорело. Тогда-то в горячке рассматривать что-то было некогда, да и не до того. Спасали остальные кедровники... Проходит несколько лет, я забираюсь на хребет за черникой, а до плантаций надо идти через этот горельник. Уж лучше б я не совался туда!

- Это почему?

- Понимаешь, Веня, кедров не меньше полсотни, и они все стоят стоймя, посреди зелёной, в пояс, травы и таёжных сказочных цветков, торчат, как огромные обглоданные кости, ими утыканы и всё седло, и крутые склоны, а голые ветки вроде как тянутся вверх, к небу с горькой мольбой: мол, за что это нас так?.. И стволы, они ведь не гниют, потому что верховой огонь прошёл, не задерживаясь, убил всё живое в них, а сердцевину-то не задел. Ветра и время содрали с них кору, как с мёртвого кожу… И эти кедры стали будто мумии, только цвета слоновой кости. Я, когда шёл между ними, забыл и про чернику, и про всё на свете. Состояние и ощущения, скажу тебе, жуткие. Бессилье и оторопь. Ноги как робот передвигал. И зарёкся еще хоть раз заходить в эту пропастину. Лучше буду делать внушительный крюк, но в это проклятое место больше ни ногой! Хотя раньше там такая красотища была, что и не уходил бы сроду.

- А сразу спилить их и пустить в дело желающих не было, что ли? Древесина-то ценная…

- У многих руки чесались. Можно было, конечно, бригадой да бензопилами и за неделю свалить, а как вывозить? Я ж тебе говорил, что туда ни вездеходный горбач, ни любой другой трактор не пролез бы, скалы и россыпи, кругом почти отвесные крутяки. Лесное начальство посчитало, что овчинка выделки не стоит.

- Теперь понятна твоя нелюбовь к туристам, - заключил разговор Вахрушев.

- Ну, коль понятна, будем укладываться, - сказал Сергей. – А завтра, как любила повторять моя мама: будет день, будет и пища.

- А моя всегда приговаривала: утро вечера мудренее. Спокойной ночи, дружище!

- И тебе, Вениамин, приятных снов!

Еще сутки прождали мужики Шамиля. Видно, где-то так крепко заплутал бродяга, что до сих пор дорогу не может отыскать. Уже и корень накопан и у печи подсушен, уже и переспелая и подвяленная черника обобрана и с аппетитом съедена, а часть её с листьями и стебельками заварена вместо чая в закопчённом котелке. Густо закрашенный тёмно-бардовым цветом тягучий напиток такой ароматный и вкусный, что язык проглотишь!

- Он к тому же и очень полезный, - охотно пояснил Сергей, когда они с другом допивали по третьей кружке. – Не только улучшает зрение, но и желудку помогает.

- И чем же?

- А ты вот попей его с неделю, и забудешь про урчание и газы в животе.

- Никогда не слышал, что она и на пищеваренье влияет.

- Да ты чё! Черника – это испокон царская ягода. В особенности наша – алтайская, высокогорная.

Наутро наладились мужики в обратную дорогу. Прибрали в избушке, выгребли золу из печи, уходя, подпёрли дверь тем же суком. Накануне ночью прошелестел дождь, в некоторых местах идти по земляной тропинке было скользко, и друзья тогда делали шаг в сторону и продолжали путь по примятой траве. Зато, когда миновали Марчиху и начался подъём в гору, никуда уже отступать не надо было. Каменистая, смоченная дождём щебёнка сыро и приветливо шуршала под ногами, да и про поднимаемую ветром и летящую в глаза пыль можно было и не вспоминать.

Некоторые неудобства начались на подходе к первой вершине, и они заключались в том, что теперь идти нужно не по шуршащим камешкам, а брести по выпавшему ночью снегу. Кое-где перемёты попадались и в колено. Пришлось доставать из рюкзаков ветровки и шерстяные спортивные шапочки. Остановились.

- Серёжа, а снег до Покрова – это как? –  спросил Вахрушев, затягивая молнию на ветровке.

- Что ты хочешь? – Высокогорье. Нам еще повезло, - усмехнулся Пахомов. – Частенько случается, что и на первое сентября все наши вершины засыпает, бывает, эти сугробы тают только к следующему лету. А иногда зимушка только припугнёт, верха припудрит, ну, примерно, как в этот раз, и не успеешь глазом моргнуть, а снега уже и след подсох. Видишь, солнышко выглянуло, поди пригреет, и побегут ручьи. Сейчас влезем на Проходной и посмотрим, как там.

- А мне нравится!

- Да и мне – ничего! – поддержал друга Сергей. – Ты вдохни поглубже – воздух-то какой! Чистейший, и кислорода в нём для здоровья… – где еще такого найдёшь?

- Вот это точно, - согласился Вениамин. – Вроде и вверх лезешь, дыхалку напрягаешь, а всё равно петь хочется!

- А я бы и сплясал, да где музыку взять!

- Я спою!

- Слышал я твои песни! Под них засыпать хорошо.

- Ну, ты и язва, Серёга!

- Да уж какой есть, - сказал примирительно Пахомов и улыбнулся: - Просто я по жизни весёлый человек.

- И это правильно! Нытиков и без нас полно.

- Взломок пройдём, - меняя тему, Сергей указал рукой вверх по заснеженной дороге, - и спустимся в лесистую лощину. Думаю, там будет не так убродно и вязко, всё-таки деревья загораживают, не дают наметать с горы таких сугробов. Заодно где-нибудь под кедрой и отдохнём перед броском на белок.

- Понятно. Ну, что – полезли? 

В низине всё оказалось, как и предполагал Сергей. Лоскутки снега белели на обочинах, а среди пихт и берёз, что в двух шагах по краям, пестрела палая листва.

- За поворотом и сделаем привал, на старом листвяжном пне, - сказал Пахомов и кивнул в сторону возвышавшейся впереди полу-облетевшей берёзы-вековуши, за которой, было видно, как дорога резко сворачивала влево: - На нём и посидим.

Обогнули дерево, а вот он и пень, широченный, плоский как стол, а на пне, на спине, бородой в небо, в застёгнутой на все пуговки фуфайке, и раскинув по спилу руки, в сползшей на лоб шапке-ушанке, лежит и богатырски похрапывает, не кто иной, как сам Шамиль. Рядом в жухлой траве валяется внушительная котомка, и в ней, судя по буграм на материи, что-то есть. Чуть в сторонке от неё тускло поблёскивает стеклом брошенная порожняя бутылка.

- Ай, да Шамиль! Вот неуёмный старикан! – с каким-то гибельным восторгом не сдержал своих чувств Сергей и обернулся к другу: - Ты такое видал! Прямо как в песне, помнишь: «брошено в пургу сердце на снегу…»

- Чё, Серёжа, трепаться? – проворчал Веня. – Давай-ка лучше поднимем деда да осмотрим, а то по отмораживает себе все причиндалы!

    Просунув руки подмышки спящему, они усадили Алейникова на пне. Тот лишь боднул лохматой, с густой проседью, головой, шапка слетела и скатилась в траву, однако глаз бродяга не разлепил. Встряхнули. И только тогда Шамиль рявкнул:

- Какого хрена зудите, мудочьё вертухайское! Как по манде мешалкой! – и, приходя в себя, нехотя открыл опухшие глаза. – А, это ты, Серёга! Друг мой лепший! Дай-ка, я тебя расцелую, - и старик с усилием привстал и потянулся к стоящему над ним Пахомову.

- Владимир Петрович, ты что здесь делаешь? – Сергей, ускользая от объятий, отступил на шаг назад. – Мы-то от тебя…

- Не видишь, что ли, Серёжа? – отдыхаю. – Шамиль мотнул головой, почесал тёмной пятернёй свалявшуюся бороду, и уже относительно проясневшим взором оглядел путников. И остановился глазами на Вахрушеве, узнавая. – А, это ты! Ревун медвежий! Небось, вернулся до орать?

- Типа того, - весело откликнулся Вениамин. Ему льстило, что этот косматый леший не забыл того давнего случая и помнил самого Вахрушева, хотя и видел-то всего один раз, да и то, можно сказать, мельком.

Ну-ну… - пробормотал Шамиль, что-то отыскивая глазами вокруг себя. – Ага, вот ты, родная, где затихарилась!

Приподнялся с пня, протянул руку к котомке и поставил её рядом, покопался внутри сумки и торжественно вытащил оттуда початую бутылку водки, горлышко которой было заткнуто плотно скатанным клочком газеты.

- Примите, мужики, за встречу? – таёжник предложил им первым отведать зелья. – Тока вот ни стопаря, ни кружки с собой на таскаю. Давай по-нашему, с борта!

- Не-е. С утра что-то ни в масть, - ответил за обоих Сергей.

- А я пёр к себе, да подустал малёхо, - занюхав принятое рукавом фуфайки, поделился Шамиль. – Опнулся да разговелся, а здесь и снежок повалил. Ну, думаю, куды канать в такую непогодь и темень. Лучше переждать на листвяге – всё под задницей сухо. То да сё, вот и сморился… А тут и вы, соколики! За компанию. Может, всё же глюкните для сугрева?

- Мы ж сказали – нет. Да и ты, всю-то не глотай. Домой придём, там и добьёшь.

- А вы чё, со мной, ли чё ли? В обратку?

- Ты бы бросил кого?

- Ну, я… Сам знаешь…

- Вот и мы точно так же, - сказал Пахомов и тут же разочаровано: – Ну, куда ты всю-то зараз! Просил же, оставь до избушки.

- Ты разве, Серёжа, на слыхал: нельзя зла оставлять! – после выпитого видно было, что таёжник повеселел. Мало того, он не стал откидывать пустую бутылку в траву, а наоборот, встал с пня и, сделав пару нетвёрдых шагов, подобрал вторую, что валялась под ногами и со словами: – Счас-ка мы приберём… - отнёс посуду под пихту и там под раскидистыми лапками прикопал сантиметров на пятнадцать и присыпал сверху палой иглой.

- Чё, думаешь, перегниёт? – неожиданно хохотнул Сергей.

- Думаю, что теперь никакой балбес сдуру их не расхлещет, и ты в другой раз осколками сапоги себе не распорешь.

- Вообще-то, я бы тоже так сделал, - поняв, что сморозил, ляпнув глупость, молвил Пахомов.

- А я и без твоих оправданий это знаю, - вполне трезвым тоном ответил Алейников, однако буквально через минуту другую бродяга прямо на глазах собеседников поплыл и, не удержавшись, снова плюхнулся на спасительный пень.

Больше часа ушло у друзей, чтобы довести охмелевшего Шамиля до его избушки. Хотя довести – это сильно сказано, вернее здесь другое слово: донести. Если до Марчихи тот еще кое-как переставлял ноги, то, пока его, закинув как куль с мукой себе на плечи, Сергей переносил через реку, Шамиль, видимо, так уютно устроился на широкой спине и тугом, тёплом загривке мужика, что почти мгновенно и сладко закемарил. На берегу привести его в чувство уже не вышло. Сергей и Вениамин переглянулись, покивали головами, да и, по пути меняясь, дотащили хозяина до избушки. А там бережно уложили на топчан.

И снова Вахрушеву выпало растапливать печь, а Пахомову с вёдрами спускаться к роднику по воду.

Шамиль прохватился в четыре вечера, когда заходящее солнце сыпануло напоследок в оконце свои лучи, пошарило ими по бревенчатой стене и направило их прямо в сомкнутые глаза храпящего таёжника.

- Тьфу ты! Дьявол тебя возьми! – громко ругнулся Алейников, открыв, сощурил опухшие очи и вдруг резко, по-молодому вскинул своё тело на топчане. Уселся, свесив ноги в шерстяных носках на земляной пол, и, скрипя пропитым голосом, как железом по стеклу, с расстановкой сказал: – А у нас тепло. И жареным воняет, как в лагерном хозблоке…

- Чё, так плохо, что ли? – удивился Веня. Он-то ожидал другого.

- Наоборот –  он хотел сказать: пахнет жареной картошкой так вкусно, что Владимир Петрович сразу вспомнил свои лучшие и счастливые годы, - не упустил случая съехидничать Пахомов.

- Ты, Серёжа, на сто процентов прав, - легко согласился Шамиль и вздохнул: – У хозяина я по крайней мере всегда был сыт, одет, обут и под бдительным присмотром вертухаев, - таёжник почесал пятернёй свалявшуюся бороду. И вдруг глаза его мутно сверкнули. – Что ж я, дурак, чаю-то забыл купить! Вот пень трухлявый…

- Ты про что это, Владимир Петрович? – озадачено спросил Сергей. – Мы вон, пока тебя ждали, нарвали в россыпях листа смороды, он кое-где еще зелёный, да собрали черники. Глянь на полке.

- Не то это, братцы, не то! Мне позарез бы счас хоть горстку сухой заварки. Чую, подохну с похмелюги… 

- Так в чём же дело? Встань да дотянись до мешка с сухарями. Мы туда сунули пачку индийского чаю, кстати, нераспечатанную. Не тащить же её обратно.

Шамиль недоверчиво глянул на Сергея, дескать, я тут сдыхаю, а ты всё с шутками своими дурацкими лезешь! Угомонись-ка, дружочек! На что Пахомов лишь ухмыльнулся, однако сам встал с лавки и прошёл в угол, снял с гвоздя и раскрыл мешочек. Покопался в нём и извлёк пачку чая со слоном на этикетке.

- Серёга! Спаситель ты мой! Дай-ка, я тебя расцелую! – увидев чай, аж взвился от восторга таёжник.

- Ты чё, Шамиль, еще не протрезвел? Челомкаться прёшься! Не знаешь, что ли – сейчас мужикам даже и просто крепко обнять друг друга при встрече – не камильфо!

- Ты о чём это барагозишь? И словцо-то какое поганое у тебя…

- Да не у меня. Теперь все так говорят. По-французски.

- Так чё? Твоё камильфо – это про пидоров, что ли? – так и не понял ничего Шамиль. – Эх, Серёжа! Я к тебе по-нашему, по-мужицки, а ты мне про каких-то парашников с дырками в ложках и еще - сам знаешь где…

- Вообще-то не знаю, да и знать не хочу!

Между тем таёжник быстро и ловко распечатал пачку и, сделав правую ладонь лодочкой, насыпал в неё внушительную гость сухого и пахучего чая. Раскрыл щербатый рот и отправил туда всё насыпанное. Минуты две пожевал и с аппетитом проглотил всё разжёванное. Прикрыл глаза и, блаженствуя, посидел какое-то время, потом очнулся, обвёл проясневшим взглядом мужиков и счастливо выдохнул:

- Ну, теперь буду жить.

- Неужели помогло? – спросил поражённый Вениамин.

- Нет, это я так, прикидываюсь. Под дурачка кошу, - победно усмехнулся Шамиль. – Да я, парень, таким вот макаром выхожу из шквала уже лет тридцать, с первой ходки к хозяину. Кто чифирком, кто чем, а я сухим чайком. Индийским или цейлонским. Грузинский тут не проканает – пустой.

- Как говорится: удивительное рядом, - покачал головой Сергей. – Век живи, а всего не пересмотришь…

- Не мудри, Серёженька, будь проще, - заметил в ответ Шамиль. – Ты вот мне здесь по ушам ездил с каким-то своим камильфо, а ведь я хорошо помню те годы, когда мужики при встрече обнимались, да так, что кости хрустели и троекратно друг друга лобызали. Обычай такой в русском народе испокон веку хранился. И название у него очень даже наше: душа нараспашку. Помнишь Бровастого, так Леонид Ильич, тот со всеми вождями мира любил взасос… И все его уважали. А если какой-нибудь шалапут в те времена брякнул бы, как ты давеча, то мигом бы схлопотал по морде от любого. И не раз…

К ночи Алейников уже настолько оклемался, что, пошвыркивая, выхлебал, выскреб расписной деревянной ложкой до донышка миску горячего супа с размоченными сухариками и выпил две кружки черничного чая.

Наутро все трое из избушки вышли одновременно. Шамиль подпёр дверку суком, поправил пустой рюкзак за спиной и обернулся к мужикам.

- Дорога, думаю, подсохла, - молвил. – К вечеру, как пить дать, доберётесь. А я к себе за корешком. До снега надо успеть. Клиенты ждут.

- Мы бы остались, Владимир Петрович, помогли, - не скрывая сожаления, сказал Сергей. – Но, сам знаешь, в зазимки погода по сто раз на дню переменчива, особенно в белках.

- Застрянем, а как выбираться? Тем более, ни лыж, ни снегоступов с собой не прихватили, – поддержал друга Вениамин и пошутил: - Да и потом: у нас же такого опыта, как у тебя, нет: спать в обнимку с пнём на снегу себе дороже. Всё по отморозим, и чё с жёнами тогда делать? Сбегут ведь…

- А вот вы хоть утеплились там, где надо? – ухмыльнулся Алейников. – У меня в кладовочке старый матрац валяется. Пока не поздно, надёргайте ваты, она хоть и вонючая, однако сухая.

- Да мы, чё, бабы, что ли, утыкаться? – сделав вид, что не понял юмора, серьёзным тоном откликнулся Пахомов. – У нас тёплое трико под штанами. Знали же, куда идём!

- Что-то ты, парень, шибко строгий, как погляжу. То не так и это рас-простак! Я ж тебе, Серёженька, не раз толковал, будь попроще – как автомат Калашникова.

- Вот ты, Владимир Петрович, свои шутки и подковырки ценишь, а другим-то тогда почему не внимаешь?

- Ты опять мудрить?.. Эх, да с таким нашим базаром вы неизвестно, когда уйдёте, а я, однако, и не доберусь до корешка. Ишо и раздерёмся напоследок!

- Солдат ребёнка не обидит! – внёс свои пять копеек в весёлый разговор Вахрушев.

- Вот это правильно, юноша! Поэтому ступайте с миром, - вроде как соглашаясь, произнёс Шамиль, однако и здесь не удержался от того, чтобы не поддеть: - А то, как вам, покалеченным в горку-то карабкаться?

- Один - ноль, Владимир Петрович! – рассмеялся Сергей. – Вот и размяли на дорожку языки. Будешь в посёлке – забегай.

- Рад был знакомству с таким человеком! – протянул крепкую руку для пожатия Веня. – Поди еще свидимся…

- Обязательно! – искренне выдохнул Шамиль. – Но чур, тока без медведей!

- Замётано!

И мужики, не оглядываясь, пошли вниз по тропинке, а старик, проводив их глазами до своротка к увалу, бодро полез в гору к своим россыпям, где его как неуёмного хозяина дожидались спрятанные в надёжном месте лопата и кирка.

16

Минуло пять лет. Новый век шерстил планету по-новому, вернее: по хорошо забытому старому. Опять тут и там вспыхивали неурядицы между странами, кратковременные, но почти всегда бессмысленные и кровопролитные, где гибло множество мирных невинных людей. Поганый ящик, как Сергей едва ли не с перестройки называл телевизор, постоянно выдавал чудовищные картины разрушения, при этом смакуя ужасные подробности.

Не раз у Пахомова возникало желание взять, да и выкинуть эту большую и плоскую штуковину на ближайшую помойку, однако всё руки не доходили, а когда мужик остывал, то и думалось спокойнее. Пусть, мол, стоит себе на комоде, включаем-то всё равно от случая к случаю. Виктория, та вообще редко подсаживалась на диван напротив экрана, это когда Сергей, щёлкая кнопками на пульте, случайно натыкался на какой-нибудь концерт из советских фондов или познавательную передачу опять же из архивов Гостелерадио.

Андрею, так тому это реликтовое и туповатое ТВ с его рекламой и прочей мутью, было, как он усмехался: не только до лампочки, но и по барабану… Уже отслуживший в армии парень предпочитал компьютер, хотя иногда любил и поваляться с приключенческой книжкой летом где-нибудь в саду, а зимой на кровати в своей комнате. Андрей, как и отец, работал на руднике слесарем по ремонту шахтного оборудования и учился заочно в горном институте.

 Минувшей зимой, в первых числах января преставился Тимофей Андреевич Семибратов. Высохший, но всё такой же широкий в плечах и в кости старик умер тихо и неожиданно, хотя к его девяносто восьми годам слово «неожиданность» имело самое отдалённое отношение. Переезжать в благоустроенную, со всеми мыслимыми удобствами, квартиру, куда его настойчиво зазывали постаревшие дети, он наотрез отказался: дескать, ни к чему мне менять привычное на что-то другое… Там, мол, в достатке разленюсь, затоскую, да и помру от нечего делать, а здесь – всегда рядышком милая повседневная забота, а она и старика молодит! Так и отдал Богу душу, сидя с коробком спичек в намертво сжатых пальцах, покоящейся на коленях руки, у раскрытой, забитой свежими сухими дровами и свитком бересты печи. Сидел Тимофей Андреевич на маленьком стульчике, прислонясь правым плечом к стенке, глаза были устало прикрыты, лицо умиротворённое.

На второй день на такси из города примчалась, встревоженная безответными телефонными звонками отцу, младшая дочь Люба. Хорошо хоть дверь не пришлось ломать, старик по обыкновению, встав раненько утром и сняв крючок, до вечера уже больше не закрывался. Даже когда уходил в магазин за продуктами, он по-старинному, как и Шамиль у себя в горах, подпирал дверь специально оструганным посохом, как бы указывая на то, что хозяина дома нет, ну, и еще, наверное, для того, чтобы бродячие собаки или кошки не проникали в сени и не переворачивали всё вверх дном в поисках того, чем бы поживиться.

Своего цепного пса у Семибратова не было, добротная будка у калитки пустовала с тех пор как от старости околела его преданная Чапа. Соседи не раз предлагали Тимофею Андреевичу разнокалиберных щенят: и болонок, как Чапа, и рослых дворняжек, и даже овчарок, однако на это он резонно отвечал:

- Я не вечный. Случись что со мной, а как мне там лежать, когда пёс мой здесь останется без призора, не кормленным и без угла?

- Ну, кто-нибудь да заберёт, - неуверенно пожимали плечами соседи.

- А если нет?

- Ну, не знаем…

- Вот то-то и оно, - заключал мудрый старик. – На что мне приучать и обнадёживать, чтобы потом так мучить живую невинную душу.

 И пусть уже сколько лет во дворе не было собаки, но у будки всегда находилась алюминиевая глубокая миска, а в неё каждое утро, и летом, и зимой Тимофей Андреевич вываливал объедки и косточки. На недоумённый вопрос всё примечающих соседей:

- Ты, Андреич, своего вот не заводишь, а всех поселковых бродяг приваживаешь, и собак, и кошек?

 Тот всегда односложно отвечал:

- Отчего же добру-то пропадать… Пущай себе подкрепляются.

Сергей подоил вернувшуюся из стада Звёздочку и, бережно держа в левой руке ведро парного, с колеблющейся пеной молока, притворил дверь денника, выходя из сарая на дорожку.

- Привет, хозяин! – раздалось от лавочки у забора. Пахомов обернулся. – Задержись, братишка!

- А у меня денег нет! – мгновенно среагировал Сергей.

- Да мне и не надо, - поднялся с лавки и пошёл навстречу Пахомову никто иной, как Николай Самсонович Фомин, правда его сразу-то было и не признать: лицо гладко выбритое, свежее, глаза ясные, походка твёрдая. – Я долг хочу отдать.

- Какой? – не понял Сергей.

- Помнишь, перед майскими брал у тебя триста на опохмелку? Вот принёс…

- Да я уж и забыл…

- Зато я нет, - сказал Фомин и передал Пахомову три сторублёвые купюры.

- Ты никак в завязке? – поинтересовался Сергей.

- Выпросил у пьянки отпуск, - усмехнулся Николай.

- Долго уговаривал-то?

- Да с недельку…

- Зашился или укол?

- Ни то, ни другое, - покачал седой шевелюрой Фомин. И охотно пояснил: - Сколь уж раз так делал, а потом месяцы и денёчки считал, когда срок действия закончится, чтобы опять до чёртиков нажраться.

- А как же тогда сейчас-то?..

- Вот ты меня весной в тот раз выручил, я пузырь взял и домой. Сколько выпил, но не всю, и вырубился. К ночи прохватился, глянул, а бутылка-то на столе стоит и стакан рядышком. И почти половина водяры цела. Я вроде дёрнулся плеснуть да глыкнуть, а рука тяжёлая стала, поднять не могу. Думаю, где ж я ей так шандарахнулся? Но не болит ведь, а только сил в руке нету. Другой пошевелил, тоже вроде как не моя – пустая и наоборот лёгкая, а вот не управляется. Так перепугался, что забыл и про кумар. Ногами пошевелил, те нормальные, спокойно сел на диване, их на пол опустил. А рук-то так и не чую, висят как плети. Меня затрясло, но не как с похмелюги бывает, а хуже, по спине вдоль хребта струйки холодного пота потекли, и в бошке мысли всякие закипели, да так, что думал: еще маленько и пар из ушей повалит или сварюсь.

- Ну, ты какие-то страсти-мордасти рассказываешь. Чё, прямо так и было?

- Мне врать-то чего? – на секунду обиделся Фомин. – Я между прочим, целую неделю провалялся. Ленка с ложечки кормила, как младенца. И не отходила от меня ни на шаг. Вот какая баба у меня оказалась! А я дурень, уже подумывал, что, если чё тряхнёт, никому вообще не буду нужен. В бомжи подамся…

- Не сочиняй, дядь Коля, - сказал Сергей. – Всё же на наших глазах… Ты вон как гужванил, другая бы давно вытолкала в шею, а она тебе, ты же сам говорил, борщи варила. Ссаное твоё отстирывала…

- Ну, ты, Серёжа, шибко-то не перегибай, - взвился Фомин. – Такое я сам всегда отстирывал! Еще бы её подпускать! Я хоть и бухарик, но стыда не потерял.

- Ладно, дядь Коль, беру свои слова обратно, - легко согласился Пахомов. – Молочка парного отведаешь?

- Можно.

- Посиди минутку, процежу. Кружку вынести или поди в литровую баночку налить?

- Какую кружку? Мне и стакана за глаза хватит.

 Пахомов ушёл в избу, а Фомин, ожидая, вернулся на лавку, разместился поудобнее, руки закинул на дощатую спинку, а ноги забросил одна на другую. В такой вольготной позе его и застала, возвращаясь с работы Виктория.

- Здравствуй, хозяйка, - увидев идущую по дорожке женщину, бодро вскрикнул мужик и чуть приподнялся, приветствуя.

- Добрый вечер, Николай Самсонович, - кивнула та, проходя мимо. – Вы к Сергею Палычу?

- Да. Он парного молочка обещал вынести. Угостить.

- А-а! – Виктория Николаевна от такой новости на секунду замешкалась. Женщине уличная слава Фомина, как и многим соседям, была известна, но она быстро нашлась: - Вот и хорошо. А хотите, и я вас угощу.

- Чем? – удивился Фомин. – Вообще-то я в завязке…

- Ну, о чём это Вы? Утром я напекла сдобы с толчёной клубникой, - охотно поделилась Пахомова с гостем. – Я сейчас. Вы только обязательно меня дождитесь. Уговор?

- Да куда же я от своей любимой ягодки, пусть и запечённой, - расплылся в улыбке Фомин.

- Какой такой уговор, да еще и за моей спиной, - серьёзно, с металлом в голосе, проскрипел, вышедший на крыльцо Сергей, и, наращивая накал, грозно спросил: – И кто же здесь ягодкой будет?

- Да брось ты, Серёжа, пугать человека, - весело воскликнула Виктория Николаевна. – Как будто бы и не слышал, что здесь было сказано. Я ж тебя еще в дверях увидела…

- А, скажи – здорово у меня получилось сыграть роль ревнивца? Этакого Отелло? – рассмеялся и Сергей. - Вон как Самсоныч, даже с лица спал!

- Шутки-то твои и претензии, соседушка, совсем не по адресу, - усмехнулся Фомин. – Сообщу вам по секрету: весь порох в моих пороховницах давно уж отсырел, - мужик вздохнул: - по нынешним временам никакой бабе – тьфу ты, извиняюсь, Виктория Николаевна! – то есть женщине огня во мне не разжечь ни за какие кулички…

Пахомовы невольно и несколько потеряно – вот, мол, дошутились – переглянулись. От гостя это не ускользнуло, и он снова скривил сухие губы в добродушной усмешке:

- Тока не надо меня жалеть. Я своё отгарцевал, а так мне, не поверите, даже намного лучше и проще, - озорные огоньки блеснули в глазах у старика: - Вы себе не представляете – какая гора с плеч свалилась!

- Дядь Коль, веришь нет, - многозначительно подхватил Пахомов, - но ведь и вправду – не представляю…

- Вот и ладненько, Серёжа! И желаю тебе как можно дольше не представлять!

- Дорогие мои мужчины! - строго прервала их Виктория Николаевна. – Вы так увлеклись своим обсуждением, и почему-то совсем забыли о том, что рядом с вами женщина. И ей не очень-то приятно слушать подобное…

- Всё, дорогая моя, умолкаю, - Сергей, будто защищаясь, картинно выставил перед собой раскрытые ладони. – Ступай за обещанной сдобой, а мы посидим на солнышке, подождём.

А Николай Самсонович не произнеся ни слова, лишь пожал плечами и развёл руками в знак согласия с только что сказанным супругами.

С нескрываемым аппетитом прожевав и проглотив воздушные клубничные ватрушки, довольный старик вытер губы и потянулся за сигаретой. Прикурил, сделал глубокую затяжку и выпустил дым через ноздри.

- Вижу, что всё тебе, Самсоныч, в кайф, -  весело ухмыльнулся Сергей. – Вот что значит вернуться из бормотушной помойки в настоящую жизнь!

- С каких это пор ты, Серёжа, подался в учителя?

- Ты о чём? В какие такие учителя?

- А сам-то себя слышишь?

- Не понял?

- Ну, это твоё: вернулся из пьянки к нормальным людям…

- Да это я так, к слову…

- Взял и уколол, вроде как, между прочим.

- Ты, чё, Самсоныч, обиделся, что ли?

- На обиженных воду возят, - усмехнулся Фомин.

- На тебе далёко увезёшь, - легко съехидничал Пахомов.

- Ну, ладно, хозяева, закругляюсь, - поднялся было с лавки Николай Самсонович.

- Да посиди еще! – с неподдельным чувством воскликнул Сергей. – Обомнёмся. А то, получается, уходишь на ершах… Тем более, у меня к тебе вопрос имеется.

- Надеюсь, без подковырки…

- Ну, это же всё шутки, - отмахнулся Сергей. – А вот теперь серьёзно. Ты когда, Самсоныч, последний раз встречал Шамиля?

- А ты разве не слышал…

- О чём?

- Нет его больше.

- Как так? - потеряно обронил Пахомов…

17

Перистые облака, редкой розоватой сетью выплывшие с запада, из-за гребня Сметанинского белка, медленно расползались и затягивали зеленоватую голубизну предвечернего неба. Шамиль привстал с листвяжного пня и через силу улыбнулся: а ведь это севшее солнышко выпустило их погулять…

Всего-то осталось перебрести Марчиху и – дома. Путь из посёлка на белок, что прежде старый таёжник пробегал, как лось, не запыхавшись и даже не сбивая дыхания, в этот раз Владимиру Петровичу Алейникову показался муторным и бесконечным.

Хворь навалилась, вернее шмякнула по голове, как мешком из-за угла, неожиданно и страшно. Трое суток Шамиль пролежал на продавленном видавшем виды диване в своей городской, неухоженной однокомнатной квартирке. Не пивши, не евши, не было сил подняться и добраться хотя бы по стенке с обшарпанными обоями до крана с холодной водой на кухне. На четвёртый день вроде бы чуть-чуть отпустило. Старик собрал рюкзак и вышел в подъезд, не закрывая на ключ квартиру, брать-то всё равно нечего, а случись что с ним, и дверь ломать не надо… Дочь давно жила в областном центре, у неё семья, и какая никакая, а неповреждённая недвижимость ей будет как нельзя кстати.

Деньги с проданного накануне золотого корня еще оставались, Владимир Петрович уже по приезду в посёлок, зашёл в попутный магазин, купил булку пшеничного хлеба, банку рыбных консервов, палку сырокопчёной колбасы, бутылку самой дорогой водки. Подумал, и взял полкило пряников и карамелек к чаю. Всё, здесь же, на специальном столике в углу рассовал по кармашкам рюкзака, и уже просунув руки под лямки, вдруг выпростал их и опять вернулся к прилавку.

- Отвесь-ка мне, девонька, грамм триста халвы, - молвил и, будто бы оправдываясь: – Чё-то, как вспомнил про неё и слюнки потекли…

По жизни Шамиль не был сладкоежкой, ему вполне хватало и лесных ягод: малины, смороды, клубники, черники, черёмухи, и свежих только что с куста, и в припас сушёных. Зимой мужик любил побаловаться мороженными гроздями жёлтой рябины или же при случае отправить в рот одну две пригоршни рубиновой, уже без горечи, калины.

- Ты куда это наладился, Володя? – раздалось из-за спины, когда он вышел из магазина. Нехотя обернулся.

- А, Самсоныч… - сказал вяло. – Привет, старина. В горушку к себе, а то куда ж еще.

- Чё-то видок у тебя – краше в гроб кладут, - посочувствовал Фомин.

- Зато ты, как я погляжу – румяный, как яблочко, - парировал Шамиль. – Никак завязал?

- Три месяца ни капли в рот не беру, - похвастался Николай Самсонович.

- И небо не упало?

- Наоборот, засветилось такими радугами, что глаз не оторвать, - поделился своим Фомин. – С тобой-то что?

- Приболел малость. Думаю пробежаться к себе на Золотой. Поди и полегчает…

- Ты зря это. Где-нибудь по дороге возьмёшь, да и крякнешь, - с тревогой произнёс Фомин. – Давай-ка лучше дождись меня, я хлеба возьму, и айда ко мне. Я тебе в беседке постелю. Отлежишься. Если чё, так и «скорую» мигом вызовем. А то надумал - полуживым да в белки лезть…

- Спасибо, братка. Как говорится, в другой раз, - покивал косматой головой Шамиль и, перед своротом в предгорный переулок, слабым голосом непонятливо добавил: - За тем и поднимаюсь. Прощай, Самсоныч.

Фомин ничего не ответил, лишь проводил уходившего недоумённым взглядом, и, сплюнув от досады себе под ноги, отправился в магазин.

До избушки Шамиль доковылял уже в сумерках, вошёл внутрь, снял рюкзак и рухнул ничком на топчан. Так в полузабытье пролежал он, ни разу не пошевельнувшись, до рассвета. И лишь с первыми лучами солнышка, пробившегося сквозь пыльное оконце и ласково коснувшегося заросшей щеки старика, тот засопел и тяжело повернулся набок. Минут через пять опустил ноги в зашнурованных ботинках на пол и сел. Нагнулся и снял сначала обувь, а следом и носки. Пошевелил пальцами на ногах. Поднялся, прошёлся босиком по земляному нахолодавшему за ночь полу. Малость полегчало. Повёл озябшими худыми плечами, значит, теперь можно и печь наладить да чайку вскипятить. Хотя есть по-прежнему почему-то не хотелось.

Не к месту вдруг вспомнилось. Глухая Сибирь. Лесоповал. Зима. Метель зарядила на три недели. Сугробов наметало до трёх метров высотой. Зона не успевала откапываться. За вахту в тайгу начальство никого не выпускало. Если крупы еще оставалось мешка три на складах, как и солёной моркови и квашеной капусты в бочках, то других продуктов, тушёнки и консервов шаром покати. Сухари н\з, и те подъели и крошки подмели. Вот тогда-то вдосталь и поголодали, усмехнулся Шамиль. Однако был молодой и неуёмный, выдержал, правда, отощал, как церковная мышь, но как говаривал Князь, сосед по шконке: были бы кости, мясо нарастёт. Но именно он, старый и матёрый зека, первым из ихнего барака и угас, причём потихоньку – уснул и не проснулся. Князя обернули в серую простыню, вынесли на мороз и сунули в специально для этого выкопанную в сугробе за бараком нишу, чтобы тот раньше времени не завонял. В отряде еще трое доходяг уже были готовы отдать Богу душу, но тут метель прекратилась. С Большой земля пробился автопоезд из нескольких гусеничных вездеходов с продуктами. Зона ожила и вернулась к прерванным бурей лесозаготовкам. А вскоре проклюнулась и расчирикалась птичками весна, и в августе, отмотав от звонка до звонка свой пятилетний срок, Володя Алейников вышел на свободу, как и напутствовал кум: «исправившийся и конечно же с чистой совестью».

Шамиль еще раз слабо усмехнулся и поднёс к бересте зажжённую спичку. Вскоре соскучившаяся по работе и теплу печь деловито загудела, со вкусом пожирая сухие берёзовые поленья, а старик пристроился на низенькую лавочку рядышком с раскрасневшейся плитой и, согреваясь, протянул над концентрическими кругами костлявые ладони с тёмными, в заусенцах пальцами.

Чай, заваренный из белочного корня, налил не в алюминиевую кружку, а в миску, перед этим раскрошив в неё четыре пряника; раскисшую тюрю эту принудил себя выхлебать деревянной ложкой. Сделал это Шамиль намеренно, потому как чувствовал, что сил разжёвывать пряники у него вряд ли отыщется, всё просто повываливается изо рта на стол. Однако аппетита как не было, так он и не проснулся. В другом случае таёжник просто бы отмахнулся: да и ну её к ляду эту чертову прожорливость, но, однако, сегодня, хотя бы не заморив червячка, то, чего наметил себе старик, навряд ли получилось бы осуществить. Только бы прокарабкаться по россыпям да выползти на макушку…

Эту ложбинку, эту причудливую гранитную складку, приютившуюся в виде прямоугольного углублённого ложа на черничной полянке под пластинчатым высоченным останцем на вершине белка Золотого, Шамиль знал с незапамятных времён. Бывало, окапывает мужик корешок, берёт продукт грамотно, не весь под чистую, а где надо, обламывает, извлекает, присыпает живой остаток, притаптывает, чтобы сохранить ценное растение, и вдруг ни с того ни с сего сорвётся откуда-то со своей небесной цепи ветрище, да такой дикий и хлёсткий, что и на ногах не устоять, Владимир Петрович из последних сил доползёт до этой ниши, и счастливый свалится в неё – всё спасён! Отлежится, переждёт, пока стихнет, и отдохнувши, вернётся к заготовке.

В гору, плотно закрыв и подперев посохом дверцу избушки, Шамиль наладился без поклажи, налегке, лишь в левом кармане поношенного пиджака в свертке лежало грамм сто халвы. Её он намеревался съесть на середине подъёма у студёного ключика, что, пульсируя, бил, не замерзая зимой, и не теплея летом, из каменисто-песчаной лунки перед самыми россыпями. Удивительно, но среди скал и плит у этого родника зеленела полянка шелковистой травки-муравки, которая на таких высотах встречалась крайне редко, не её климат. Этот, два на три метра, пятачок внятно напоминал расстеленный чьей-то неведомой и ласковой рукой изумрудный и ворсистый коврик, и был так любим Владимиром Петровичем, что он за все годы ни разу не прошёл мимо. Непременно остановится, присядет с краюшку, зачерпнёт лодочкой ладошки кристально чистой водички, с наслаждением выпьет, с тихой радостью ощущая, как студёная, она освежает и словно бы обновляет всё внутри и проясняет голову. Зато после этого весь день и работалось по-богатырски, за троих!

К полудню выполз наконец-то к заветной нише Шамиль. Хорошо, что на полпути к вершине полулёжа на травке отдохнул, даже задремал малость, перед этим полакомившись халвой и запив это удовольствие холодной водичкой. Не сказать, что силы вернулись, однако дух чуть-чуть окреп, и это позволило старику преодолеть россыпи, с торчащими повсюду обломками скал и ловушками-пустотами среди плит.

Тяжело перевалившись на прогретое солнцем каменистое дно складки, Владимир Петрович Алейников лёг на спину и, отдышавшись, замер и уставил взгляд в синее без единого облачка небо. Подумалось, что умирать при солнышке лучше, чем под дождём или в снегу… И это была последняя мысль старика. Жизнь из измождённого тела уходила. Больно не было. С уголков глаз поволокой подступало, нарастало нечто сумеречное, однако застить всю полуденную синеву пока что не могло.

И вдруг прямо из бездонно-опрокинутого небесного колодца, будто с экрана в сельском клубе, проступило, надвинулось на Шамиля и стало приветливым красивое и мужественное лицо, с участливыми серыми глазами, которое показалось не только знакомым, но и таким обжигающе родным, что умирающий почувствовал, как по заросшей щеке скатилась невольная слеза.

- Папка. Мой папка… вот и свиделись… знал бы папаня, как я тебя ждал, - слабо прошептал, как выдохнул последние в жизни слова старик и испустил дух.

18

- А ты-то, Самсоныч, когда узнал и от кого? – спросил Сергей.

- Да я тогда же, у магазина, почувствовал, что он не жилец. Но не побежишь же, силком к себе не уволокёшь, - будто оправдываясь, произнёс Фомин. – А через пару недель встретил соседа Витю Калиникова, ну, вы его знаете, парняга, хоть и молод, но горы тоже любит. Вот он и рассказал, что только что спустились с Алёшкой Маликовым с белков, на Марчихе были, хариуса промышляли, тот, дескать, нынче так и прёт, валом, даже мушки обрывает… Я и возьми, да спроси: а как там Шамиль, заходили? – Заходили, говорит, и так как-то горько усмехнулся.

Переночевав у костра на берегу, с восходом солнца рыбаки прошли вниз по реке до слива Марчихи и Малой Ульбы и до заката успели обратно вернуться к тропинке на белок Золотой. Уснувший и слегка подсоленный, чтобы не протух, хариус поблескивал серебристой чешуёй в забитых до краёв непромокаемых паевках. Теперь бы отоспаться, отдохнуть перед затяжным подъёмом и долгой дорогой домой, и не у костра, а под крышей, в нормальных условиях, чтобы не подниматься с мягкой пихтовой подстилки несколько раз за ночь подкидывать дров в очаг, согреваясь от студёной потяги с реки.

- Пойдём-ка к Шамилю, - предложил Виктор. – Здесь всего с километр вверх.

- Это к Лешему, что ли? – с сомнением в голосе откликнулся Алексей. – Он и по виду-то зверь зверем: лохматый, глазищи сверкают, так и ждёшь, что выхватит из-за пояса кинжал и кинется на тебя! А ты- «пойдём». Я – пас.

- Да, брось ты, Лёша, сочинять! Мужик он хоть и нелюдимый, зато свой в доску, мы у него чуть ли не с детства в избушке сколь раз ночевали. И сроду худого слова не услышали. Тока, чтоб дровами сами себя обеспечивали. Между прочим, научил, как правильно копать корни, чтоб не убивать и не разорять плантацию. Всегда приговаривал: надо, мол, и тем, кто будет после нас, красоту оставить. Помоек, дескать, и внизу хватает.

- Ты про него, Витя, так говоришь, прямо с придыханьем каким-то. Тебя послушать – можно сразу и на божницу этого Лешего. А я слышал, что он в своё время из тюрем не вылазил. Это как?

- От тюрьмы и от сумы… сам же знаешь…

- Ладно уж, агитатор, пошли, как говорится - к Лешему!

Парни поднялись к избушке, была надежда, что Шамиль дома, однако, глянув на подпёртую снаружи дверь, разочарованно вздохнули: не получится с дороги хлебнуть горяченького чайку, теперь надо самим хлопотать, и с печью, и с водой.

- Поди хозяин еще подойдёт. До темна, - обернулся к другу Виктор, открывая дверь. – Так сказать, на готовенькое.

- Посмотрим…

Вошли внутрь и оба застыли в недоумении: поразил стол, вернее, то, что находилось на нём. Посредине возвышалась нераспечатанная бутылка водки, по бокам от неё две чистых алюминиевых кружки, палка копчёной, в нетронутой обёртке, колбасы, лежала рядом с завёрнутой в целлофан буханкой пшеничного хлеба. В глубокой миске горка пряников и карамелек, а в глуби, почти на краюшке стола поблескивала крышкой не вскрытая банка кильки.

    Парни, не скрывая любопытства, подошли ближе.

- Ты, глянь-ка, Витя, тут что-то Леший на свободной столешнице накарябал углём, правда, одни каракули. Дай-ка, попробую разобрать, - и Алексей по слогам прочитал: - «По-мя-ни-те меня, братцы». Это, вообще, что? Ты хоть врубаешься?

- Какая-то дикая шутка… - растеряно пробормотал Калиников. - Хотя Шамиль-то по жизни мужик серьёзный… - неожиданно на лице парня промелькнуло что-то вроде слабой улыбки: - По-онял! Это кто-то из туристов решил так подколоть старика. Зашли, хозяина нет, а, может, раньше он им чем-то насолил, вот и сподобились придурки, по ухахатывались.

- Да это вряд ли… Ты посмотри, какое богатство! И это переть на себе в гору, два десятка км и только за тем, чтобы подкузьмить какого-то старого Лешего. Да ты ведь и сам говорил, что мужик он необидный. Тут, дружок, что-то другое.

- Сделаем так: один займётся ужином, а второй, пока не стемнело, обежит всё поблизости. Может, Шамиль где-то рядом. Ты или я?

- Лучше ты, Витёк. Сам же говорил, что всё тебе здесь знакомо. А я печурку раскочегарю, воды натаскаю, да чего-нибудь на зуб сварганю.

Калиников вернулся в сумерках и с порога на немой вопрос друга отрицательно покачал головой: дескать, порожняк, братан… Прошёл к нарам и, не разуваясь, плюхнулся на шерстяное одеяло.

- Пошамаешь? Пока не остыло, – спросил Алексей.

- Погоди, дай отдышаться, - Калиников молча полежал, резко оторвал корпус от постели, распрямился и свесил ноги на пол. - Чуть не до верху долез. Орал так, что всё окрестное зверьё распугал. Спать ляжем раньше, чтоб завтра по зорьке еще на раз всё вокруг прошарить. Пройдём по склонам и лугу, взберёмся на вершину, а к обеду ноги в руки и – домой, чтобы хариус не завонял.

- Я тоже так думаю, - согласился Алексей. – Чё нам здесь лишнего рыскать? Леший поди уже давно где-нибудь в посёлке бухает…

- Зря ты так, Лёша, обобщаешь. Спустимся. Узнаем.

    Ночью рыбаков разбудили гром, всполохи молний, да частая, сродни барабанной, дробь капели по окошку.

- Смотри ты как хлещет, - сонно пробормотал Виктор. – На берегу бы спасаться под пихты полезли, а здесь лафа, как на перинах… - и парень, повернувшись на бок, захрапел.

Летние грозы в горах короткие, но яростные, лупят огненными изломанными стрелами из туч куда только могут дотянуться. Бывает, что поджигают кедры и лиственницы, те мгновенно вспыхивают, как спички, и хорошо, если бешеные потоки воды с неба не дадут заняться пламенем тайге. Редко, но случается, что молния попадает и в останцы на гребнях, и в скальные выходы, отщепляя отвесные куски, а то и разваливая надвое замшелые и корявые исполины.

Утром с первым светом рыбаки вскипятили чай, подкрепились и вышли из избушки. Небо ясное, птицы поют, всё в предвкушении скорого восхода солнца, лёгкий освежающий ветерок.

– На луга не пойдём, - обернулся к другу Виктор, - посмотри, сколь росы. Вымокнем. Поэтому давай-ка сразу в россыпи, вон по тропке, её чуток подветрило. Если что, на камнях и обсохнем, пока поднимаемся.

На поиск отправились налегке, лишь на поясах в кожаных ножнах поблескивали рукоятками финки. На гору выбрались, когда солнышко вовсю припекало, а порывы альпийского ветра не только освежали лица, но и отгоняли надоедливую мошку, не позволяя той впиваться и до крови рвать взмокшую от пота кожу.

- Лёха, ты глянь-ка! – Виктор махнул рукой в сторону громадного останца впереди. – Вишь, как обвалило западный край, срезало, как бритвой. Вот это да! Внизу, где был клёвый черничник, такие россыпи кругом, что хрен пролезешь! – парень с изумлением покачал головой. - Помню, там еще ямка мраморная была, мы в ней с пацанами от ветра прятались и махру курили. Теперь, наверно, тоже завалило. Причём с горкой. Жалко – местечко-то уютное.

- Витёк, этих ямок и расщелин здесь, сам знаешь, как у собаки блох! Замучишься запинаться и проваливаться…

- Таких, как эта, вряд ли, - вздохнул Калиников. – Ну, что ж, спускаться надо. Перекусим и - домой.

19

- После Вити на Золотой за черникой мотался на квадрике Генка Шлемов, - продолжил рассказ Фомин. - Нагрёб, говорит, пару вёдер, а когда спускался к своей лайбе, решил заглянуть к Шамилю. Избушка всё также подпёрта, видно, что никого. Я спросил у Генки: а внутри как? – Да никак, мол, только вот не врубился, откуда на столе полбутылки водяры и карамельки с пряниками. И какие-то угольные каракули полустёртые. Значит, еще кто-то был, потому что Шамиль бы ни за что не оставил пузырь недопитым, - Николай Самсонович невольно ухмыльнулся: - Небось, слыхали его присказку: баб любить - так до потери пульса, ежли пить – так лишь до дна»!

- Приходилось, и не раз, - сказал Сергей. – Необычный был человек. Однажды принёс мне ёжика, сказал, что по дороге поймал. Дескать, сынишке будет незаменимым другом, а уж как мышей ловит, любая кошка позавидует. За неделю всю усадьбу тебе очистит! Я ему: так он же дикий, убежит, кто приручит-то? Да я бы, мол, сам обучил его - отвечает, кабы не срочный заказ на корень. И это на полном серьёзе.

- Он такой, - покивал Фомин. – И ведь приручил бы…

- Унёс я тогда бедолагу обратно в тайгу, выпустил в пихтаче, а то бы, не дай бог, окочурился в неволе-то.

- Вот теперь и ряди-гадай, где Шамилевы косточки, - посетовал Николай Самсонович. – Так бы хоть похоронили по-человечески, как положено. А сейчас чё руками разводить - поди, и звери давно всё растащили…

- Я почему-то уверена, что Владимир Петрович заранее всё как надо продумал, предусмотрел, - не согласилась Виктория Николаевна. – Уж ему-то в лесу известно всё, он каждую горочку знает, как свои пять пальцев. А то, что подготовился к уходу, можно судить по тем его действиям, о которых нам поведал Николай Самсонович.

- Если бы продумал, то и сделал бы, как раньше наши деды: загодя бы сколотил домовину, и в этот гроб бы ложился каждый вечер спать, - высказал сомненье Фомин. – А не попёрся бы из своей избушки невесть куда помирать.

- Не знаю, - раздумчиво молвил Сергей. - Мне кажется, что проведший почти всю жизнь в тайге среди зверей Шамиль и поступил как они. Те ведь, предчувствуя свой конец, стараются уйти, забраться в такую глухомань, где бы их никто не отыскал и не помешал бы перемещению в мир иной. За примером далеко ходить не надо. Наши «братья меньшие» кошки и собаки, казалось бы, тыщу лет, как стали домашними, а вот, помнишь, Виктория, мы только поженились, и твой дед нам подарил Тобика? Василий Александрович тогда еще сказал, что псу – семь лет и он добрейший. И когда через пять лет Тобик постарел, то, всегда смирный и покладистый, вдруг, как сбесился, всё рвался с цепи. Однажды утром я пришёл его кормить, а у будки лишь цепь валяется. Пёс как-то сумел вывернуться, снять через голову ошейник и убежать. Сколь мы потом не искали его по посёлку, ходили по всем закоулкам и помойкам, звали. Бесполезно. Убежал скорее всего в лес, искать укромное место, где помереть.

Между тем солнце закатилось за гору. Повечерело. Николай Самсонович, прощаясь, крепко пожал руку хозяину, дружелюбно кивнул Виктории Николаевне и ушёл. Ни Сергею, ни жене в дом заходить не хотелось. Они, не сговариваясь, присели на скамью. С минуту помолчали. Сергей искоса глянул на жену, и ему показалось, что она чем-то взволнована, и теперь, когда они остались одни, наверняка будет разговор и прояснение.

- В обед звонил Андрюша из Таиланда, - начала супруга. – Завтра прилетает.

- А я днём весь сотовый оборвал, не мог до него дозвониться, то ли связь барахлила, то ли он вне зоны. Так и не поговорили.

- Еще наговоритесь, как встретим. Здесь другое. Сынок предупредил, что будет не один.

- С другом, что ли?

- Если бы… - Виктория Николаевна вздохнула. – С невестой. На смотрины, говорит, привезу, перед свадьбой…

- С какой такой невестой? – с недоумением посмотрел на жену Сергей. – Откуда она у него? Сроду и намёка не было…

- Скрытный сынок у нас. Только вот в кого?

- Ну, не в меня же! Сама же знаешь: я по жизни весь нараспашку.

- Да уж, особенно когда заначки прячешь.

- Ты вообще о чём? И когда это было!

- Ладно, пошутили, Серёжа, и – хватит. Надо думать, как их встретить, - жена развела руками: - Ума не приложу.

- Будет день – будет пища, так, кажется, говорят в подобных случаях, - весело сказал Сергей и ласково приобнял Викторию. – А мне нравится, что сын женится. Двадцать четыре – самый срок, и в женихах не переходит. Откуда хоть девушка? Нашенская? Или там, на отдыхе познакомились?

- Нет. Они, оказывается, вместе по путёвке летали. Татьяна из Зыряновска. Учатся в одном институте, она тоже на заочном.

- Женщина – и на специальности горного инженера? Странно.

- Нет, Татьяна на экономическом факультете.

- Тогда понятно, - молвил. Но кто же удержит себя в руках после таких новостей: - Как же всё-таки здорово! Как всё это славно, Викуля! Вот уж не ожидал! - воскликнул Сергей, энергично поднялся со скамьи и принялся мерить шагами дорожку от крыльца до ограды и обратно. Вдруг остановился. – Вика, ступай в дом, поставь чайник, да собери чего-нибудь на стол, а я - к дровнику, с колуном разомнусь, полешек наколошматю, чтоб хоть чуток прийти в себя, успокоиться да пар выпустить, а то чую, крышу сорвёт! Ты не подумай чего - от радости, причём - нечаянной… Шутка ли – у единственного сына свадьба!

28 января - 13 октября 2026 года

Комментариев:

Вверх

Вверх