| |
Валерий МИХАЙЛОВ
(Алма-Ата, Казахстан)
Из нового
ПОЛУНОЧНИК
Хоть жить почти что нечем,
Живёшь себе беспечен,
Как будто бы ты вечен
И путь твой бесконечен.
Хоть не было привета
Ни разу с того света,
Но в слове дан ответ,
Что тот, он тоже - свет.
* * *
Был тот же восход и был тот же закат
Годков эдак сто миллионов назад.
И, дымом вулканов дремотно пыля,
Бежала по кругу тому же Земля.
Хоть каменным волком в пространство завой,
Молчит кайнозой, как молчит мезозой.
Вот, с края небес телескоп шлёт привет,
Что не было Взрыва и времени нет.
Но как же, но как оно всё началось?
Узнаем ли это когда-то? – Авось!
* * *
Гуляка ветер в тополях высоких
Волною прошумел и разом смолк.
(Так много сёл под небом одиноких
Вдоль безымянных, как судьба, дорог.)
И ничего не надобно на свете,
С лихвой жизнь одарила, чем смогла, –
Забыться вдруг и в листьях слушать ветер,
Как будто песнь, что на душу легла.
Но жаль, короткой вышла остановка.
Пора! Не будет ждать речной паром.
Летит среди подсолнухов грунтовка,
И жёлт от счастья знойный окоём.
ЛЁВ
Упрям был граф, колом не прошибёшь,
Вонзит соху – земелька прямо охнет,
А сам коню: - Тащи, едрёна вошь! –
И борода от пота не просохнет.
Селяне в смех: - Ну, барин, учудил!
А бороздёнка всё одно – гуляет.
И чем ему Господь не угодил,
Что нашею судьбой свою пытает?
Иль примется вдруг сапоги тачать –
Графиня в слёзы: - Лёвушке неймётся,
Сдурел совсем!.. – И ну к пруду бежать. –
Да что ж ему достойно не живётся?!
Но он всю жизнь не вдоль, а поперёк
Шагал, вернее, пёр своей дорогой.
И царь ему не царь, и Бог не Бог,
Коль угодил не вовремя под ногу.
Как жил, так поперечником и прожил,
Вовеки никому не доверял,
Всклень истины своей хватил, похоже,
А вот чужую – перепроверял.
Успел всю мудрость прошерстить земную
Мужицкой заскорузлой пятернёй –
Но палочку, зелёную такую,
Отыскивая детскою рукой.
На счастье была палочка зарыта
Когда-то муравейными людьми,
Была в ней тайна вещая сокрыта
О жизни общей в радости, в любви.
Зелёная!.. Мечта его и лира,
По жизни словно вечная душа!..
И с ней остался Лёв поодаль мира,
Лишь ей одной дыша и не дыша.
* * *
Как сельди ходячие в бочке,
Стоглавой немою толпой,
Едва продвигая шажочки,
Тащились они под землёй.
И тут его что-то схватило,
Рвануло и вмиг унесло…
Что было душой - воспарило,
А тело с людьми увлекло.
Сплочённое с массой живою,
Поплыло оно, как в реке,
Не ведая, что с ним такое,
Как будто теперь налегке.
На воздух, на звёздную стужу!
Здесь нечем ни жить, ни дышать…
Душа вырывалась наружу,
А тело осталось лежать.
Ничем оно больше не мается…
Торжественно мрамор сверкал…
Что двери уже закрываются,
Заботливый диктор сказал.
Подземные переходы…
Не ехать тебе никуда.
Уплыли твои пароходы,
Умчались твои поезда!
КРИТ
Где мельницы машут крылами,
Да только не могут взлететь,
Где камни, истёрты веками,
Ветрами обучены петь,
Где дольнее море стальное
Распластанным зверем лежит,
Где выцвело время шальное
И маревом в небе дрожит,
Там возле приземистых хижин
Безмолвные старцы сидят,
Их взор, как мечта, неподвижен,
Как воздух разреженный, свят.
Они будто древние греки,
Которым не считано лет,
Вросли в эти горы навеки,
Свой вечный исполнив обет.
Их мифы, и песни, и вера,
Как соль растворились в крови,
Они не знавали Гомера,
Но слышат его изнутри.
Как хлебы родного замеса,
Они никогда не прейдут.
…А мимо к пещере Зевеса
Досужие люди бредут.
* * *
Морские волны слушать, вечный шум
Воды безумной, неостановимой…
Одна стихия поглощает ум,
Суетность дум нелепой жизни мнимой.
Лежать на влажном, солью дышащем песке,
Взгляд в небо колкое от звёзд закинув,
И плыть с землёй безвольно, налегке,
Пустое позабыв, отринув.
В мерцанье моря на полуволне
Ночною чайкою душа качается
Над бездною, в небесной глубине -
И всё ей что-то чуется и чается…
* * *
Выбегает жёлтая река
из пустыни каменистой,
и плывут над нею облака
бестаможенною высью мглистой.
На краю империи былой
мертвенные степи,
и завис в потоках ветра молодой
беркут, растворяясь в небе.
То ли водит понизу своим
твёрдым беспощадным оком,
то ль полётом тешится живым
вольно, одиноко.
С перевала далеко видна,
будто неживая,
в мареве чужая сторона,
пепельная, плоская такая.
Бродит ветер по пустой воде,
облака несутся…
Не прижились люди тут нигде
и не приживутся.
* * *
Земную жизнь пройдя… почти до точки,
Ни дни не вспоминаются, ни ночки,
А так… что вряд ли выразимо словом:
Что скажешь ты о смутном, бестолковом,
Туманном, в памяти скользящем как-то юзом -
Тут лучше б музыкой… каким-то, что ли, блюзом,
Пусть самым безнадёжным и пропащим,
Случайным, клочковатым… настоящим.
Вон он сидит, морщинами изрезан,
Как будто бы обдолбанный, но трезвый,
Был чёрный, а теперь какой-то серый,
Он верит только в блюз – последней верой.
Гитара волком-одиночкой завывает,
Она одна его лишь понимает…
Певцу же больше ничего не надо,
А только чтоб его звучала правда.
ВЕНЕЦИАНСКОЕ
С речами о рифме, о нимфе, о воле
Там Бродский и Рейн проплывали в гондоле,
Когда их настиг эстетический шок –
Венеции древний, как мир, запашок.
А помнишь над Невским Ахматовой профиль,
Где молодость ты ошалелую пропил,
Хлебая её, как портвейн из горла –
И в печени Адмиралтейства игла?
Турины, перины, Нероны, Вероны…
А где-то Васильевский остров, вороны…
В Венеции всё же милей умирать,
Чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать.
И правит шестом расписной гондольер,
В театре премьер и ребятам пример,
На двести процентов собой итальянец,
А впрочем, конечно, обычный засранец.
ЛУНАТИК
Приливы наплывают на отливы,
Отливы наплывают на приливы,
Вода про это мало понимает,
Она течёт, куда сама не знает,
И брагою покачивается пьяно
В корыте мирового океана.
А всё Луна, что шелестит над нами
Безмолвными совиными кругами
И слепошарым оком идиота
Как будто бы высматривает что-то.
Она, она колышет наши воды,
Потопы шлёт на падшие народы
И дольним миром лихо управляет,
Хотя про то, быть может, и не знает.
И чудится, что под землёй в неволе
Ревут моря, что всех земных поболе,
На тёмную судьбину негодуя,
Сквозь каменную толщь Луну почуя.
Накинь на плечи сирую рогожку,
Ступи босой на светлую дорожку,
Бреди себе от края и до края,
В огне Луны горя и не сгорая.
ЛАВ-СТОРИ
Мировые лжецы, подлецы
Красотку ведут под уздцы.
Норовистая кобылка:
Что ледяное – то пылко.
В салоне частного авиалайнера,
Работы какого-то ублюдка-дизайнера,
За облаками впервые она отдаётся:
Тут бизнес, коль пошла – продаётся.
Летят они на островок,
Он – собственный, и всё там порок
Запретный. Где падко – там сладко.
Им всё сходит с рук и так гладко.
Ну, и загарцевала лошадка!
Летит высоко сквозь года,
В «десятку» попала – тогда!
Не дура, где надо – молчит,
А надо везде. Но кричит
В ней всё… И чем крепче молчит,
Тем это слышнее кричит.
И что же мне вдруг вспоминается?
(Ох, может, кому-то икается,
Но, впрочем, скорей – никому:
Полвека случаю тому.)
Мне видится будка пивная
В российском простом городке,
И трётся ватажка шальная,
Поддавши пока налегке,
Вкруг бабы одной забулдыжки:
Ни дать и ни взять, кобелишки
Справляют в похмельном раю
Собачую свадьбу свою.
А вот и молодчик пригожий –
Да это же, мимо прохожий,
Персоною собственной – я!
Я знать их не знаю, друзья!
Иду и невольно глазею,
Что свойственно мне, ротозею,
Бывало по младости лет.
И тут из кустов, упираясь,
С улыбочкой, словно играясь,
С небрежной помятою рожей,
Припевом из песни расхожей,
Мне тётка в глаза шлёт привет:
- И не то чтобы да, и не то чтобы нет!..
1813 ГОД
Ну, взяли мы Париж – забавная столица,
Что ж, брат мусью, попали в рай земной:
С походу бы попариться, помыться,
А кинулись – нет бани ни одной!
- Да как вы, лягушатники, без бани?!
Вонишшей что ли не шибает в нос?
- О варвары! – твердят с презреньем. – Вани!
У нас парфюмы – мы душистей роз!
Для них, похоже, мы не вышли рожей,
Оно конешно – наш мужик темным-темной,
Но вот без бани он никак не может,
У всякого своя по-за избой.
Вдоль Сены мигом баньки мы срубили
По-чёрному – кто париться не рад! -
Прожарили себя да прокоптили
Аж до нутра, что пуще всех наград!
Выскакиваем, смуглые как черти,
И с гиканьем казачьим в реку – рразз!
На берегу ж толпа, бледнее смерти,
Раскрывши рты, разглядывает нас.
С лорнетками разряженные дамы,
Заморские раздушенные фри:
Банты, турнюры, фижмы и панамы –
Все охают, де, что за дикари!
А мы румяны и белы от счастья,
Чисты теперь и телом, и душой,
Для нас и эта банька – как причастье,
И на уме у всех: пора домой!
СТАРЫЙ ГУСАР
Гонять зайчишек, полячишек,
Лжедмитриев, Маринок Мнишек,
Дворовых девок за Аи,
Оно, быть может, и занятно,
Не то чтоб внятно, как приятно,
Но лучше всё ж гонять чаи
С медком, с вареньицем клубничным,
Малинным, вишенным, брусничным
И чтоб клубился самовар
Своим сердечным вечным паром,
Что ни прошло – оно недаром,
Пусть в небо отошло как пар.
* * *
На нитке пепельной, что радугой сверкает,
Бродяга паучок по воздуху летает,
Наплывам ветерка осеннего послушен,
Почти что невесом, почти уже воздушен.
Он выпустил из брюшка паутинку
И полетел на ней искать судьбинку,
Ещё не зная, где заякорится,
Сплетёт ловушку, мёртвым притворится.
Над сонной речкой бабочки мятутся,
Беспечные комарики толкутся,
И мухи пёстрые жужжат, как малолетки, -
И сеть невидимо колышется на ветке.
САРЫ-АРКА*
«Полуторка» поутру развозила
на профили, высаживала по одному,
и – тишина, лишь степь, и небо, и светило,
что понемногу всё сильней палило -
но ничего ни сердцу, ни уму.
С тобою радиометр, тетрадка,
и фляжка на боку с теплеющей водой,
шагай себе ни валко и ни шатко
весь день-деньской.
В немом просторе ветерок чуть слышится
по травке ржавой и сухой солончака
да марево вдали сиренево колышется
и ало плавится слегка.
Наивный пыл геологоразведчика
сначала подзадоривал меня,
но стрелка показателей изменчиво
лишь сонно трепыхалась близ нуля.
Обычный фон! Здесь ничего не светит,
ну, кроме солнца, что в зенит уж забралось
и плотно так в меня лучами метит,
как будто сжить со свету собралось.
От скуки я глазел в степные дали,
пустые, может быть, мильёны лет,
и, если что глаза там увидали,
то лишь обломки ступеней ракет,
что, видно, с Байконура ввысь взлетали
и слали нам космический привет,
да стад сайгачьих зыбкий силуэт –
древнее мамонтов, они, как сказка, возникали
и, помаячив, вскоре исчезали,
кочуя словно вечности вослед.
А на закате нас машина забирала,
чтоб в лагерь на ночёвку отвезти,
по кочкам в кузове тряслись, и вдруг она съезжала
в нежданную низинку по пути,
зелёную, прохладную, сырую,
что сам собой родник там сотворил,
и пили без конца мы воду ключевую,
что словно возвращала жизнь живую –
вкусней воды с тех пор уж я не пил!..
______________
* Сары-Арка (с казахского – жёлтый хребет) – обширная по площади степь в Центральном Казахстане.
ТОВАРИЩ ГОЛИКОВ
Сын оказался алкашом,
Внук оказался Плохишом…
Ребята, не Москва ль за нами!
А что за ними? – Глядь, Майами.
Зачем я Родину любил,
Хакассам головы рубил,
За контрой по степям скакал,
«Гайдар!» орал, хрипел, шептал
До скрежета, до одури...
Чтоб вы Россию продали?
Ну, что мне сделал Мишка Квакин?
Он был, конечно, Вракин, Дракин,
Но в общем славный паренёк,
Хоть мне то было невдомёк.
Вон, на заборе он сидит
И коммунизм, гад, тормозит,
Дымит окурком, зыбится
И, сплёвывая, лыбится:
Смешно, мол, мне до коликов
На вас, товарищ Голиков.
ПОЛЁТ
1
Что я тебе сказать хотел?
Что время собираться!
Таков уж выдался удел –
Заранее убраться
С планеты, где горит земля
И гибнут человеки,
И магма льётся на поля,
Леса, озёра, реки.
Есть слово да и слово нет.
Когда погаснет Солнце,
То чёрным станет белый свет,
Хоть так не назовётся.
А это просто потому,
Что вымрет всё живое,
И полетит в немую тьму
Каменье ледяное.
То было нашею Землёй,
Планетой голубою,
Где были счастье и покой,
Где жили мы с тобою,
Где войнам не было конца,
И злу, грехопаденью,
Где вещий замысел Творца
Свели к осатаненью.
2
Когда история пройдёт,
Накроясь медным тазом,
Куда подальше понесёт
Нас беспредельный разум?
Что, если в космосе не ждут
С добром самаритяне?
Что, если злом другим живут
Там инопланетяне,
Похлеще нашего, позлей, -
Уму преграды нету! -
Токсичней наших всех идей,
Что сжили здесь со свету?
Мечта, иллюзией полна,
Звала в иные дали,
А там… сюжет для полотна
С названием «Не ждали».
3
Альфа Центавра, Орион?
Полёт! О, это дивно!
Как там прозрачен небосклон,
И как там перспективно!
Рекламный выдал нам проспект
На счастье в звёздной бездне
Искусственный наш интеллект -
Он, как всегда, любезен.
Мы с ним нигде не пропадём,
Мы с ним давно не тужим,
Живём искусственным умом,
Естественный – не нужен.
Там чёрных дыр нас встретит хор,
Вселенский, новый разум,
И подмигнёт нам дирижёр
Своим багровым глазом.
* * *
Когда б не тишина, спадающая плавно
Откуда-то с небес с волшебной немотой,
Не та пустынная аллея в парке, словно
Она давно ждала снежинок пухлый рой,
Свежо овеявших весь воздух чистотой.
Когда бы не были опущены ресницы
Твои, влажны и запорошены слегка,
Когда б коньки – серебряные птицы –
Не приручила – в памяти покуда длится -
Твоя, в наивной детской варежке рука.
Они звались – ножи, они, звеня, скользили,
Сверкая сталью, резали слепящий лёд,
На поворотах радугой пылили,
Куда спешили – кто теперь их разберёт,
А ты любила тот бессмысленный полёт.
…Да, дверь была потом входная в школу,
Тяжёлая, резная, мудрено открыть,
И ты, чуть впереди, судьбы по произволу,
И ноготки твои будто клонились долу,
Которых почему-то не забыть.
Как водится оно, жизнь обернулась снами,
Блеснула пылью ледяной - и что с того, -
Серебряно сверкнула на катке коньками…
Ну, вот почти и всё, что приключилось с нами –
И хорошо, что больше ничего.
* * *
В товарняке попутном радость пела,
Дверь настежь – и черёмуха летела,
Пустой вагон безумная шатала
И белоснежным духом овевала.
Вольнее не дышалось мне на свете!
Черёмуховый к нам врывался ветер
И выдувал, что на душе томилось,
И, щурясь, ты смеялась и светилась.
МИСТИКА
Кричали гости весело на свадьбе: - Горько!
Потом считали хором, длится сколько
невольный поцелуй – и вдруг со счёта сбились,
заметив, молодые-то губами слились,
как словно души перешли одна в другую,
и где там чья, не разобрать уж ни в какую:
вот был жених, а вот была невеста,
ну а теперь сплошное тили-тили-тесто…
Так в небе облака порой сольются
и в новом образе нежданном унесутся,
клубясь жемчужным, белоснежным паром,
свалившимся откуда-то задаром.
А гости размахнулись, разгулялись,
напились и, конечно, передрались,
и разбрелись… лишь кто-то наземь рухнул,
как будто с головою в омут ухнул.
Заря вечерняя иль утренняя зорька –
не ясно… в поднебесье с воплем «Горько!»,
кривляясь, бесы стаями носились,
и только ангелы-хранители молились
о душах, что друг в дружке растворились
и облаком, видать, навеки скрылись.
|
|
