| |
Николай МОЛОТКОВ
(Рязань)
Из поэтического сборника "Я свечу засвечу"
БАЛЛАДА
ОБ ИММИГРАНТКЕ
Ах, эти Гротовские шахты,
Послевоенные года!
На граммы хлеб мякинный, ах ты,
Во щах порожних
Лебеда!
Я рос голодный и холодный,
Но не обиженный судьбой –
Хромая малость,
Папка родный
В конце войны пришёл домой!
В забой ли, в поле –
Всё в охотку.
Ему что ночь была, что день.
Носил отцовскую пилотку
Я – как учили –
Набекрень.
Мы ели щавель на полянах,
Тайком курили в дубняке,
Ворчала бабка:
«Окаянный,
Опять купался в горняке?
Волью ремня ужо, а то нишь!
Отец добавит, погоди.
Родимец!
Ежели утонешь,
Домой тогда не приходи…»
Я слушал нехотя, вполуха,
Мудрёный старческий наказ,
И смачно хрумкал залипуху,
Она в июне – вырви глаз!
Её в Снажатье – ешь от пуза,
Семь вёрст не крюк,
И все дела…
Семья – ну надо же! –
Французов!
К нам из Марселя прибыла!
Два сына в возрасте солидном,
А с ними мать.
Лежит пластом.
Шептались бабы:
«…Сдуру, видно,
А тот, чернявый, холостой…»
И пожимали все плечами,
На все лады твердя: «Марсель?!»
Но комендант, звеня ключами,
Пресёк однажды сплетни все:
«Старуха, стало быть,
Прислугой была у тутошних князей,
В семнадцатом,
Как стало туго,
Князья-то были – вышли все.
Ну вот она по заграницам
За ними всюду до сих пор…
Решила, значит, воротиться,
Такой выходит коленкор!»
На кресле сыновья сносили
Её
На светлое крыльцо:
«Россия, господи, Россия!»
Дрожало бледное лицо.
Вокруг,
Сливаясь с облаками,
Цвели просторные поля,
Чернявый, с быстрыми руками,
Моргал мне лихо:
«О-ля-ля?»
Он толковал на иностранном,
Кивал запальчиво на лес,
И понимал я, как ни странно,
Хоть в иностранном ни бельмес.
Он пел с гундосинкой по-русски
О разудалом ямщике,
Была сердечности порукой
Слеза
На сморщенной щеке.
Ходила волнами гречиха,
Пыльцой медовою пыля,
И я моргал французу лихо,
И соглашался:
«О-ля-ля!»
В тот год сугробы – выше крыши!
Зима была белым-бела.
Наверно век такой ей вышел –
К весне старушка умерла.
На самом на краю деревни,
Где рожь в июле хороша,
Спит на погосте в Мураевне
Простая русская душа.
Её из края в край носило,
Канадский клён шумел над ней,
Да только матушка Россия
Всего дороже и родней.
Она строга, но справедлива,
Она добра и горяча…
Я только листик нежной ивы
У материнского плеча!
***
Сработал тормоз.
Задымилась букса,
Сгорает скорость –
Переменный вектор.
Она наипервейший фактор века,
В котором сплав науки и искусства
На все лады провозглашает:
«Скорость!»
Скоро
Закроются театры.
Некогда
Утюжить брюки, начищать штиблеты,
Некого
Спросить со сцены:
«Быть или не быть?»
Быт
Стал невозможен без телеэкрана,
Где гибнет время в электронной пасти,
Где дикторы вещают телепастве
О скоростях, невиданных покуда.
«Скорость!»
А сколько на спидометре у спрута
С коротким, как удар бича, названьем
СПИД?
Рассвет пришел не позже и не раньше –
Всему свои назначенные сроки.
Река дымится свежей алой раной,
Над миром солнце воспалённым оком
Восходит…
***
Осенью город заметно становится меньше –
От Телецентра видна Театральная площадь.
Даже от Мервино – мерь вино? –
чем его мерить? –
Вон над Рязанью училища рыжая лошадь,
Встав на дыбы, удивилась:
«А где говорливая Лыбедь?» –
Лыбедь, Лыбёдка, лебёдка… – представить
нет силы –
По городу – белая лебедь!!
Там теперь сквер и до рынка Молочного –
клумбы.
С улицы Горького вдруг повернёте налево –
Многоэтажки тяжёлая толстая тумба.
Холодно в городе.
Высквозил ветер Подбелку,
Съёжились, меньше на взгляд расстоянья.
Вот уж по паркам зима начинает побелку,
Чуть притушив златокрестных соборов сиянье.
***
Расплачусь,
Не расплачусь,
Твоя ли, моя ли вина,
Без вина разберусь, не за плату
И на сердце заплату поставлю шутя.
Шут я? Или молекула света?
Света, восходит звезда, возжигаю лампаду
Всесветного света,
И космоса космы
Светлеют, когда расцветает космея.
Но бездна без дна.
***
Негоже человеку быть едину.
Летопись
Первомайкой –
Светло по-весеннему! –
Мы идём с Анатолием Сениным.
Говорит он, глядя на липы:
«Видишь, видишь? Верхушки слиты.
Подрезали их,
Обрезали –
Так положено по Рязани,
Но они тянут ветви снова,
Вся история снова-здорово!
Обнялись и стоят дни и ночи так,
Нестерпимо им одиночество.
Их ломали,
Слепили фарами,
На проспекте деревья – парами!
Только та одна,
Видно, ждёт его,
Одного того ненаглядного.
Да, конечно, они не люди.
Но у них тоже:
«Любит! Не любит?»
Мой подходит троллейбус девятый,
Еду,
В угол салон вмятый,
Равнодушно-глухие спины,
Монолитно стоят мужчины.
Может, думают:
«Любит? Не любит?»
Посмотрите же в окна,
Люди!
***
В городе плохо видно звёзды.
Каждый год,
Глубокой осенью,
Я испуганно просыпаюсь среди ночи
От щемящего чувства невозвратной потери
И сладкой тоски.
В груди стучит часто и сильно.
Звучные прозрачные удары заполняют комнату,
Стены резонируют мелкой дрожью.
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так –
Чётко выговаривает будильник на телевизоре.
Выхожу на балкон.
Мягкую влажную тишину прокалывает
короткий всплеск гудка –
От станции Рязань-2 поезда отправляются
в южном направлении.
С трудом отыскиваю ковш Белой Медведицы –
Оранжевый свет с Первомайского проспекта
застилает небо –
Полярная звезда
Все так же пульсирует зеленоватым пламенем.
Когда-то я мечтал о северных краях.
Собачьи упряжки… необитаемые острова…
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
Волнение угомонилось, улеглось,
Но до рассвета уже не уснуть.
Лежу с открытыми глазами,
Вспоминаю то, чего никогда не было,
Но могло быть.
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
Я думал, у меня хроническое воспаление памяти,
Осложнённое сезонными биоритмами,
Но врач сказал, что это сердечная
недостаточность
От сидячего образа жизни:
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
***
Сяду в мягкий автобус – была не была!
Металлический голос объявит отправку.
День-другой без меня перебьются дела,
И, проехав Скопин,
Выйду я в Милославке.
По осевшим ступеням взойду на крыльцо,
Вечер вычернил тенью работу отца,
Здесь мы в детстве играли: «Кольцо – налицо!»,
Но размыло норд-остами абрис лица.
Будет радость плескаться в подробных речах,
Деревенских событий вызванивать толк,
Будет зыбкой волной у зари на плечах
Золотисто сверкать переливчатый шёлк.
От сиянья огромной седой вышины
Закипает слеза в утомлённых глазах…
Далеко по стране разлетелись сыны,
Да и дочери редко гостят в деревнях.
Я и сам с малолетства ушёл в города,
Так ли, сяк ли – других осуждать не берусь,
Но, по горло в заботах, я помнил всегда:
От сохи начиналась кормилица Русь.
В круговерти орбит,
В бесконечности вахт,
Завершая коррекции штатный маневр,
«Я-то? В норме, Земля!» –
Говорит космонавт,
С удареньем на «Я»,
На рязанский манер.
СТАНЦИЯ АННА
Загадочно, странно –
Ну надо ж такое! –
Есть станция Анна –
Названье какое!
Просторные степи.
Певуче над ними
Звучит это древнее русское имя.
Луна над перроном
Ковригою ситной,
Иду вдоль вагона
Весёлый, транзитный,
Походкой беспечною,
Руки в карманах.
Вдруг слышу – диспетчер:
«До станции Анна…
До станции Анна…
Уходит электро…»
Ой, мамочки-мама!
В то жаркое лето
Она уезжала
Отсюда, с вокзала,
«Вернусь!» –
Обещала,
Когда – не сказала.
Из тамбура в тамбур,
Надеясь на встречу,
Эх, нам бы,
Эх, нам бы…
Помедли, диспетчер!
Прошу тебя очень!
Но тронулся поезд,
Красавицы ночи
Сверкающий пояс.
А окна как будто
Залиты слезами…
Дымящимся утром
Я вышел в Рязани.
В сознании билось
Светло и туманно –
То было иль снилось? –
«До станции Анна…
До станции Анна…»
***
Вот доживу – повыползут болезни
Буравить тело,
Болью донимать.
Какие там таблетки –
Бесполезно.
Чему уж быть, того не миновать.
Начну визиты делать терапевтам,
И, обвалявшись в старческий каприз,
В отсутствии лечебного эффекта,
По осени
Срываться буду в криз.
Перекрестившись, бабка Антонина,
Заметив, что дела мои плохи,
Со вздохом скажет:
«Всё гипертония.
Господь нам посылает за грехи».
Я за собой грехов больших не числю,
Когда гудел на корабле пожар,
В мазутном смраде совесть была чистой –
Не от огня,
В огонь я побежал!
Когда начальник-самодур
Со смаком
Весь день точил нас, как железо ржа,
Я не молчал,
Я не дрожал со страху,
А, не боясь последствий,
Возражал.
Оно прикинуть – так себе дороже.
Но как иначе?
И на том стою.
Меня трепали зыбкие дороги
В далёком вулканическом краю.
Любил, страдал, переживал обиды,
Задумывался –
Что поёт листва?
И, видит бог,
Какого я не видел,
Прилежно чтил законы естества,
Но время вышло.
По большому счёту
За всё на свете надобно платить –
Судьбой, здоровьем.
Я готов к расчёту
За это счастье радостное –
Жить!
***
Живу беспечно –
Не топлю печи.
Не сею, не пашу –
Снабжает город.
То в отпуска махну в камчатские Ключи,
То в горы.
Но, возвратясь в Рязань издалека,
Всё чаще удивляюсь –
Год от года –
Загадочной симметрии цветка,
Логической цикличности природы.
Заворожённый мудростью её,
На сто процентов чувству доверяя,
В который раз стучусь в окно твоё,
А ты –
В который раз! –
Не отворяешь!
***
Я много по вокзалам недоспал,
В гостиницах
Дремал сторожко в холле,
Походно жил,
Не помышлял о холе –
В дороге, в поле было не до сна.
Теперь дивана мягкий поролон,
Подушки свежесть,
Нежность одеяла…
Но что за блажь такая обуяла –
Хочу уснуть,
Да не приходит сон.
***
Над горячим перроном – марево.
Плащ на левую руку –
Мало ли?
Взял газету, жду отправления.
Ни волнения, ни сомнения.
Было всё это,
Было, было, –
Время в медный колокол било,
По глухим перегонам качало,
Возвращался –
И всё сначала.
Всё знакомо, знакомо донельзя,
Провожания, слёзы да рельсы –
Две блестящие тонкие нити…
Полдень.
Марево.
Солнце в зените.
Поздно, может быть,
Может, рано, –
Заживают любые раны,
Покрываются толстой кожей,
Ничего уже не тревожит.
Было!
Вяжет слова усталость…
Неужели
Приходит старость?
***
Облетела ветла
Дотла.
Арматура ветвей
Легка.
Стала уже, светлей
Ока.
Стала ночь холодна
До дна,
Реже дни торжества
Тепла.
Слышу шорох шёлковых штор –
Шепоток дождя за окном,
Замирает природа, чтоб
Пробудиться с майским теплом.
Надо мною осени сень,
Стужи тень весь день надо мной.
А зима…
Ну её совсем!
Я весной такой молодой!
СТЕНОКАРДИЯ
Отпусти меня, боль,
Отпусти меня, боль,
И не мучай!
Отпусти меня, боль,
Отпусти меня, боль,
В океан…
Все компасы на ноль!
Все компасы на ноль!
Я везучий –
Среди белого дня
Шквалом встретит меня
Ураган!
В сумасшедшем наклоне зависнут хрипящие
мачты,
И разверзнутся хляби бушующих вздыбленных
вод,
То взлетая, то вниз,
Раскачало, хоть плачь ты,
Содрогается корпус, вибрируя нервно, и вот
Неизбежный девятый грохочущий вал
уже близко,
Подминая корабль, на меня надвигается он!
Я шагаю вперёд,
За пределом разумного риска,
Принимая на плечи удары немереных тонн.
А потом… а потом,
Если мужество мне не изменит,
Если сила в руках ещё сможет беду превозмочь,
Надрываясь,
Я выскребусь, вырвусь из этого тяжкого плена,
И раскинет крыла надо мною
Полярная ночь.
В белом-белом безмолвии,
Где ни корысти, ни фальши,
Полной грудью вздохну с облегчением я…
Серебристый корабль
Уплывает всё дальше и дальше,
Под задраенной палубой дружно стучат дизеля.
Отпусти меня, боль…
***
Брёвна – это мёртвые деревья.
Сложили сруб и подвели под крышу,
В лесу сосновом светится деревня,
И в каждом доме печка жаром пышет.
Но снова пилят брёвна смоляные,
С коротким звоном падают поленья,
Стоят деревья тёплые, живые,
Теплом их тел согреты поколенья.
И я подумал:
«Вот судьба какая!»
Я позавидовал такой судьбе.
Мне б так прожить,
Всех сердцем согревая,
Ну хоть не всех,
Ну хоть в одной избе!
ВСТРЕЧА С МОРЕМ
Владивосток, залив Петра Великого,
Скалистый берег зелен и высок,
Бездонны дали океана Тихого,
Идущие рядами на восток.
А лайнеры плывут громандно-белые,
Касатки так отчаянно смелы,
Взбегают на борт волны оголтелые –
Рассыпчатые звонкие валы.
Нам, салажатам, под машинку стриженным,
Такое видеть довелось впервой.
Бакланы за кормой кричат обиженно,
На скалы рушится неистовый прибой.
Всё, всё вокруг насквозь продуто морем,
Могучими солёными ветрами.
Ракетный катер отвалил от мола,
Упруго флаг затрепетал над нами.
***
Бились шквалы шершавые
Головой о причал,
Волны лютые, шалые,
Ветер к ночи крепчал.
Шли, бесстрашием сильные,
Шли, волну распоров,
Корабли светло-синие
В пересвистах ветров.
Льдины по борту шаркали,
Ночь тревогой полна,
А за вахтами жаркими,
За тайфунами, а
За далекою линией –
Голубая черта,
Яркой сказочной линией
Расцветала мечта.
И зелеными, белыми
Огоньками маня,
Шли отчаянно-смелые
Корабли без меня!
Я, оставленный ливнями,
Обреченно молчал.
Бились хрупкие лилии
О бетонный причал.
***
Опять зима заводит белый бредень –
То вдоль по курсу снег, то поперёк.
Опять борта облапливает ледень,
Но снова курс проложен на восток.
– По румбу править!
– Есть по румбу править!
Поёт репитер сонно в ходовой.
Всё круче зыбь наваливает справа
И всё сильнее хочется домой.
В наплывах соли слеп иллюминатор,
Поскрипывает жалобно штурвал.
От цели к цели мечется локатор,
За валом вал…
За валом вал…
За валом вал…
БУХТА АВАЧА
Кровавятся створы, звенят бриделя,
И дремлют эсминцы, отдав якоря.
В шпигатах вздыхает старик-океан,
Вдали колыхая огней караван.
Вулканы, вулканы, снега и снега.
Молчат океаны, молчат берега.
Плакучие створы роняют огни,
Холодные горы в тисках тишины.
Вулканы, вулканы, снега и снега…
Матросские грёзы стучат в берега.
ПРОЩАНИЕ С МОРЕМ
Настало время расставаться с кораблём,
Четыре годы мы морячили на нём,
Иди, земеля, потихонечку споём
Перед последнею командою «Подъём!»
Мы третий кубрик не забудем никогда,
Да, мы «травили», нас укачивало, да,
По борту грохала кувалдами вода,
Мы тосковали по любимым – не беда!
Зато мы верили, надеялись зато:
Вот, рассекая застоявшийся затон,
Подвалит катер к дебаркадеру бортом,
И женский голос торжествующий… потом,
Потом мы снова на постах по «боевой»
Под креном качки бортовой и килевой,
Своей обычною дорогой штормовой
Противолодочный внимательный канвой.
Я первой башни глажу теплую броню,
Нетихий Тихий океан я не браню,
В душе я море, обещаю, сохраню
И перед морем молча голову клоню
За то что выстоял со штормами в борьбе,
За то что вызрела уверенность в себе,
За то что было ты таким в моей судьбе,
Спасибо, море, превеликое тебе!
Подборку прислала Ольга Козловцева
|
|
