Двухсотстраничная, малоформатная книга Ст. Куняева «И бездны мрачной на краю…» (2014) написана как будто журналистом в спешке из того материала, который был под рукой. При её чтении не раз вспоминаются слова из популярной песни 1990-х: «Я тебя слепила из того, что было…».

Создаётся устойчивое впечатление, что во время написания текста в дело шло всё, о чём вспомнилось или подумалось Станиславу Куняеву. Вот, например, какие сюжетные «вставные челюсти» размером в страницу – нередкое явление в работе о Кузнецове:

«…Вспоминаю, как после XX Съезда КПСС, в разгар мутной хрущёвской оттепели, летом 1956 года мы, студенты МГУ, проходили военные сборы на берегах Волги в Гороховецких лагерях. Маршировать нас учили нещадно, каждый вечер мы чувствовали, как высохшая на гимнастёрке соль чуть ли не царапает наши спины. Выдерживать маршевые нагрузки нам помогали маршевые песни. Но подо что мы, в то оттепельное время стремившиеся разрушить “по инициативе партии” все “железные занавесы” и официальные патриотические догмы, маршировали в столовую, на стрельбище, в баню? Под маршевую песню “Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”? Под “Марш энтузиастов”? Под марш “Артиллеристы, Сталин дал приказ”? Увы… Мы маршировали, надрывая свои молодые глотки, под марш “иностранных легионеров” или экспедиционных корпусов, завоёвывавших для белой Европы богатства Южной Америки, Африки, Вест-Индии, Малайзии и прочих земель, заселённых “недочеловеками”, под марш апологета белой англосаксонской расы Редьярда Киплипнга:

День-ночь-день-ночь – мы идём по Африке.
День-ночь-день-ночь — всё по той же Африке.
И только пыль-пыль-пыль
От шагающих сапог.
Отдыха нет на войне солдату…
И только пыль, пыль, пыль…

Несомненно, что Юрий Кузнецов, учившийся в середине 60-х годов в Краснодарском пединституте, знал этот манифест западной воли к власти, талантливо переведённый знаменитым поэтом сталинской империи Константином Симоновым» [10, с. 140-141].

Зададим вопрос, который у нас многократно возникал и при написании статьи о книге «Любовь, исполненная зла…»: как можно создавать текст о любом авторе, не зная главных фактов его биографии? В 1965 году Юрий Кузнецов поступил в Литературный институт, а в Краснодарском пединституте он учился в 1960-1961 гг. Студенты же историко-филологического факультета, вопреки утверждению Станислава Юрьевича, «манифест западной воли» не знали ни тогда, ни позже.

Или вспомнил Куняев, как он с сыном Сергеем «за ужином в столовой санатория “Воробьёво”» поминали Юрия Кузнецова, и глава «Поминки» в восемь с половиной страниц готова [10, с. 3-11]. Захотелось Станиславу Юрьевичу рассказать о собственном творчестве, и появились соответствующие экскурсы-вставки [10, с. 19-20, с. 25-26, с. 45-46 и т.д.]. И, естественно, как можно обойтись без повествования о любимой рыбалке [10, с. 153-155], воспринимаемого как «привет» Вячеславу Огрызко.

Подобные сюжеты, на наш взгляд, допустимы в книге в восемьсот-тысячу страниц. Но когда, напомним, у тебя малоформатных двести, то ясно, что они (сюжеты) заменяют полноценный разговор о жизнетворчестве Кузнецова. А необязательными историями Куняев просто набирает необходимый объём книги и уходит от рассмотрения многих ключевых тем и произведений, оставшихся за пределами издания.

Но даже там, как в случае с поминками в столовой, где ведётся разговор о Юрии Поликарповиче, его качество не способствует пониманию жизни и творчества поэта. Например, Станиславом Юрьевичем во время беседы с сыном выдвигается версия о том, что «адский стан», куда «как лазутчик, часто проникал» Кузнецов-поэт, «мелко мстил» ему за знания о том, «чем дышит противник» [10, с.7].

В качестве подтверждения сказанного приводится история с обложкой октябрьского номера «Нашего современника» за 2005 год, где под фотоснимком памятника Юрию Поликарповичу находится текст от редакции, названный Куняевым почему-то «подписью» [10, c. 7]. Этот текст заканчивается строками Кузнецова, выбитыми на могиле. Вот они, по утверждению редакции журнала, «бессметные строчки»:

…Но русскому сердцу везде одиноко.
И поле широко, и небо высоко [10, с.8].

Юрию Кузнецову, в отличие от Николая Рубцова, не повезло с человеком или «группой лиц», выбравших приведённое двустишье для эпитафии. Оно, взятое из раннего стихотворения «Завижу ли облако в небе высоком…» (1970), характеризует лишь определённый период в поэзии автора, где отсутствуют Бог и другие ценности (Родина, народ, семья, дети), наполняющие высоким смыслом жизнь духовно-здорового человека. Поэтому в данном стихотворении утверждается: «Что вечного нету – что чистого нету». И главное: «русскому сердцу везде одиноко» – не «формула» национального мироотношения…

 После приведённых «бессмертных строк» (кто, интересно, их сначала выбрал, а затем так бездарно оценил?) Куняев рассказывает мистико-детективную историю:

«Однако когда из типографии в редакцию привезли контрольный сигнал первого номера, и я прочитал текст на обложке, то ахнул: вместо слова “одиноко” стояло “одинаково”! “И русскому сердцу везде одинаково”! Представляю, как обрадовалась нечистая сила, сотворившая эту мелкую пакость! Обложка для всего тиража уже была напечатана. Что делать? Ни одного номера журнала с такой ошибкой не должно было выйти в свет! Я звоню в типографию, спрашиваю, сколько стоит заново отпечатать обложки для десяти тысяч номеров, соглашаюсь заплатить немалые деньги, и тираж с исправленным словом через неделю пошёл к читателям. Нечисть была посрамлена! Кстати, и с посмертной книжкой поэта произошло нечто подобное. Сам Юра, её составлявший, дал ей название “Крестный путь”, а на обложке стояло “Крестный ход”. И по какой же причине? Да по той же! Не успел Юра им сказать: “Нечистые, прочь от пера!”» [10, с. 8].

Эта огромная цитата, приведённая нами сознательно полностью, в очередной раз демонстрирует, в какой интеллектуальной форме был Куняев в момент написания книги. Обуздав сильное смятение чувств и отставив в стороне фантазии о нечистой силе и подобные истории, скажем об очевидном для работников СМИ.

Ст. Куняев, проработавший главным редактором «Нашего современника» с 1989 по 2023 год, забывает или якобы забывает о профессиональной реальности. Нечистую силу нужно искать не в типографии, где лишь дублируют, тиражируют макет, присланный из журнала. То есть, ошибку в «подписи» допустил либо её автор, либо наборщик текста в «Нашем современнике», а работники журнала, вычитывавшие вёрстку, эту ошибку не заметили. Не заметил её и Станислав Куняев (как и в аналогичном случае с кузнецовской версией строчки в поэме «Сошествие в ад» [10, с. 175-176]).

Есть и другая версия этих событий: Куняев не читал сигнальный номер и подписал его не глядя. В пользу данной версии – история с публичной «поркой» Александра Ивановича Казинцева в родном журнале, где он проработал без малого сорок лет. Сие позорное, уникальное действо [12] организовал Станислав Куняев, который сначала наградил Андрея Тимофеева за роман «Пробуждение» («Наш современник», 2019, № 3-4), а затем по наводке «старших товарищей» решил публично унизить и автора произведения, и своего заместителя, работавшего всегда и за себя, и за Станислава Юрьевича.

Нафантазировал Куняев и с историей издания книги «Крестный ход». Правда, он почему-то не говорит о том, что эта книга вышла без оглавления. Но все упрёки по её изданию нужно адресовать не нечистой силе, а редактору Евгению Богачкову. Не меньше вопросов возникает к нему как к составителю двухтомника Кузнецова «Русский миф», вышедшего в 2021 году в Краснодаре [8]. Вот главный: почему за пределами издания остались десятки самых значительных стихотворений поэта, без которых его творчество немыслимо. Назовём некоторые из них: «Число», «Стояние», «Газета», «Никогда мы не будем в раю…», «Голубь», «Занесли на Бога серп и молот…», «Триптих», «Когда со свечой страстотерпца…», «Забор», «Строитель», «Вечерняя песня славян», «Где ты, Россия, и где ты, Москва?», «Сухой бутон», «Слово», «Последний человек», «Дни очарования», «Икона Божьей Матери», «Тит», «Жена», «Русский ангел», «Рогатка», «Осиновый кол», «Бомж».

Мы неслучайно привели большой перечень произведений, многие из которых публиковались в «Нашем современнике», но они, как и другие наиважнейшие тексты Кузнецова, в книге Куняева даже не упоминаются. Не упоминаются, как минимум, по двум причинам. Часть из них противоречит необольшевистскому мировоззрению позднего Куняева (о нём позже), а остальные стихотворения усложнили бы работу автора над текстом.

В связи со сказанным возникает вопрос: при таком коротком списке произведений поэта и подобии их анализа, почему в книге несоразмерное место занимают не кузнецовские сюжеты, прежде всего разговор о творчестве других писателей. 

Например, если собрать воедино «расфасованные» по самой большой главе «Почти античный запах…» [10, с. 116-153] (составляющей чуть больше пятой части книги) фрагменты размышления Кузнецова, то они суммарно составят 7-8 страниц из 37. Основными же точками идейно-сюжетного притяжения главы являются А. Пушкин, И. Бродский, О. Мандельштам. О последнем говорится чаще и больше, чем о Кузнецове, отсюда наш интерес к этому повествованию.

Об отношении своего героя к Мандельштаму Куняев судит по воспоминаниям современников. Но более надёжный источник – высказывания самого Юрия Поликарповича, если таковые имеются. А они есть, но их Куняев игнорирует то ли из-за нежелания вступать в прямую полемику со своим героем, то ли по незнанию. Обратимся к произведению Кузнецова «Бомж» – прямому высказыванию автора о Мандельштаме.

В данном произведении выражена резко-негативное, уничижительное отношение Кузнецова к Осипу Эмильевичу и к денационализированной интеллигенции (на нём, в частности, воспитанной) духовно-умершей «в помойной яме имени Москвы». Это стихотворение Кузнецова Куняев, как и почти все бесчисленные исследователи, обошёл вниманием. «Бомж», по понятным причинам, отсутствует и на всех электронных ресурсах, кроме «Родной Кубани». Поэтому приведём данное произведение полностью.

БОМЖ

Убогий бомж сидит в помойной яме,
А раньше он мечтал писать, как Блок.
Но скурвился на Осе Мандельштаме,
И вышел из него какой-то Блох.

Когда он думать стал на эсперанто,
Произошёл переверток судьбы.
Мечтатель обметнулся в коммерсанта
И самомненье поднял на дыбы.

Он рвал куски, и кровушку народа
Шотландским самогоном запивал,
И напевал: – Свобода, б<…>, свобода! –
И даже за границей побывал.

Глядел на грязный Рейн, благоговея,
Кругом не понимая ничего,
Пока Россия, Лотта, Лорелея
В борделе не обчистили его.

Он возвратился наг и бос обратно,
Руками прикрывая стыд и срам.
– Невероятно, б<…>, невероятно!
Чего не ведал Ося Мандельштам.

Он покатился вниз и обезумел,
И нечего о нём сказать, увы,
Опричь того, что он до смерти умер
В помойной яме имени Москвы [5, с. 409].
1999

Куняев, в отличие от Кузнецова, создаёт миф о Мандельштаме как о русском поэте. На странице 124-й утверждается, что Мандельштам (подобно Пушкину и Кузнецову) «во второй половине своей жизни» «преодолел искушения и соблазны Западного мира». Правда, забегая вперёд скажем, невозможно у Куняева понять, когда эта «вторая половина жизни» наступила. Тем более, что версия хронологии событий явно не совпадает со стихотворной реальностью. В результате изначально рушится миф, возводимый даже не на песке…

Автор книги о Кузнецове утверждает: «Очень поздно, лишь в  начале (здесь и далее разрядка наша. – Ю.П.) 30-х годов, Осип Эмильевич начал освобождаться от средиземноморских и общеевропейских чар. Он вдруг обнаружил, что

Над Римом диктатора-выродка
Подбородок тяжёлый висит» [10, c. 129].

Приведённая цитата из известного стихотворения «Рим», написанного 9 марта 1937 года, к началу 30-х годов никак не отнесёшь. На следующей странице как продолжение заявленной темы сообщается: «Поистине к 30-м годам все гуманисты и поклонники священных камней просвещённой Европы заблудились» [10, с. 130]. Иллюстрируют сказанное первые две строфы из стихотворения «Заблудился я в небе – что делать?» [10, с. 130]. Однако данное стихотворение датировано 9-19 марта 1937 года.

В нём помимо очередной хронологической неувязки очевидна и характерная для позднего Куняева интерпретационная сверхвольность. Абсолютно иной, нежели у автора книги, смысл данного произведения выражен в двух последних строфах, специально ампутированных Станиславом Юрьевичем:

Не кладите же мне, не кладите
Остроласковый лавр на виски,
Лучше сердце мое разорвите
Вы на синего звона куски…

И когда я усну, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг,
Он раздастся и глубже и выше –
Отклик неба — в остывшую грудь [13].

Аналогичные примеры сократим до одного. Самая, видимо, фантасмагорическая история (при изобилии самых невероятных) произошла со стихотворением «Ариост» (4-6 мая 1933 года). Куняев, как фокусник-иллюзионист, сделал из него два стихотворения. Последнюю строфу «Ариоста» (датируемую весьма своеобразно – «1933!» [10, с. 126]) Станислав Юрьевич приводит как пример мандельштамовской «целой (??? – Ю.П.) блаженной утопии грядущей жизни средиземноморской Европы» [10, с. 126]. А шестая строфа «Ариоста» (начинающаяся словами: «В Европе холодно. В Италии темно.») – цитата из якобы другого текста уже 1937 года. Она сопровождается типичным куняевским пассажем: «Забыл, Осип Эмильевич, что Пётр Великий уже “прорубил” это окно – окно в Европу. Читаешь и думаешь, что это написано не русским поэтом (каким Осип Эмильевич страстно желал быть и которым, в конце концов, стал), но одним из потомков Овидия, страдающего в изгнании в стране варваров» [10, с. 127].

Оставив Овидия в покое, наивно спросим: если, по Куняеву, Мандельштам в 1937-м – ещё «не русский поэт», то когда он успел стать русским? Ведь последние стихи Осипа Эмильевича датированы началом мая 1937-го.

Ответ на этот вопрос, вопреки всему озвученному и не озвученному фейерверку несуразностей, в данной главе мимоходом даётся: «Затем последовали “воронежское сиденье” со знаменитым “воронежским циклом” и покаянная “сталинская” тетрадь (??? – Ю.П.) последних двух лет жизни. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Он стал русским поэтом не потому, что писал на русском языке, а потому, что душа его перенесла прививку русской истории с её пониманием по-пушкински (??? – Ю.П.)» [10, с. 131].

В том, что Станислав Куняев измеряет русскость Мандельштама сталинистскими стихами, нет ничего удивительного. Об этих стихах мы развёрнуто скажем в нашей статье о Мандельштаме, а сейчас вернёмся к Кузнецову, ибо, идя вслед за Куняевым, невольно забыли его.

В главе «Пушкин – это наше прошлое» [10, c. 73-95] (третьей по объёму в книге) почти все двадцать две страницы посвящены развенчанию взглядов Юрия Кузнецова на Пушкина и не только на него. Особенно именно в этой главе очевидно, что соперничество с «Поликарпычем», как многократно называет Кузнецова Станислав Юрьевич, было одним из главных движителей Куняева при написании книги. Сразу вызывает сомнение продуктивность использования записей скульптора Петра Чусовитина как один из главных источников информации о Кузнецове. Скульптору безоговорочно доверяет только постоянный оппонент Куняева Вячеслав Огрызко.

Думаем, что и чрезмерное внимание уделяется статьям Кузнецова «О воле к Пушкину», «Воззрение». Ведь Юрий Поликарпович, писавший или говоривший о литературе (о Пушкине, Лермонтове, Блоке, Цветаевой и т.д.), значительно уступает себе поэту. Разножанрово качественной гармонии личности у него, как и у большинства писателей, не было (равновесно велики в художественном творчестве и в публицистике немногие: А. Пушкин, Ф. Достоевский, М. Цветаева, Л. Бородин, В. Распутин), поэтому полемизировать с откровенно провальными суждениями Кузнецова на протяжении большей части главы – в ущерб разговору о лирике и эпике Юрия Поликарповича – не имеет, думаем, смысла.

С частью суждений Куняева с оговорками и без них соглашаемся. Например: «Мировоззренческий спор Поликарпыча (почему, например, Кожинова Станислав Юрьевич ни разу не назвал Валерьянычем: именно так неправильно, через мягкий знак неоднократно пишется отчество мыслителя у Куняева. – Ю.П.) с Пушкиным то исчезал, то возникал снова, продолжаясь всю жизнь. В ответ на пушкинское: “Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата (а скорее, “простодушна”. – Ст. К.), – каждое (далеко не каждое. – Ю.П.) стихотворение Кузнецова, казалось, кричало: “Она должна быть мифологична! Символична! Глубокомысленна! Загадочна!”» [10, с. 80].

Стопроцентно прав Куняев в своей полемике с Кузнецовым о природе [10, с. 87-88].  Во многом прав и в следующем принципиальном суждении: «В Пушкине намечены высшей волей все (все никогда и ни у кого не бывает; точнее – многие. – Ю.П.) порывы к духовному совершенству и все (??? – Ю.П.) пути к грехам нашего национального характера, все (??? – Ю.П.) пути в вечность и в тупики, и в зигзаги временной, преходящей русской истории» [10, с. 87].

Однако эти и другие верные мысли о Пушкине, до Куняева многократно озвученные, а также точные суждения его о Кузнецове прошиты гораздо большим – огромным – количеством разного рода ошибок, не позволяющим оценивать данный текст как качественный. Небольшую часть из них, допущенных только в этой главе, перечислим.

1. Невозможно понять, как верное утверждение Кунева о пушкинском христианском понимании мира [10, с. 76] через пять страниц сопрягается с языческофильским примечанием в полстраницы, где параллельно в духе атеистов-большевиков утверждается: «Пушкин знал эту тайну нашей истории, в которой христианское смирение было навязано народу верховной властью за очень короткое время» [10, с. 81].

2. Соперничество с Кузнецовым – главный нерв в книге – наиболее откровенно проявляется в данной главе. Здесь Куняев решил унизить своего героя, вспомнив его строчки на могильном камне, ранее, на восьмой странице, называемые «бессмертными»:

Но русскому сердцу везде одиноко,
И поле широко, и небо высоко [10, с. 82].

Это двустишье, по воле Куняева, появившееся на могиле Кузнецова, теперь трактуется как творчески-смертный самоприговор поэта: «Ну что делать! Каждый из поэтов напророчил своим стихом, значит, и самому себе, и популярность и бессмертие. И разошлись пушкинская народная тропа с кузнецовским путём, повернувшим в одиночество» [10, с. 82]. «Путь, повернувший в одиночество» – написано не совсем по-русски, а главное – к жизненным и творческим реалиям сия «дружеская» версия посмертной судьбы Кузнецова не имеет никакого отношения.

3. Поэма Пушкина называется «Цыганы», а не «Цыгане», как у Куняева [10, с. 83].

4. Критикуя Ю. Кузнецова и длинно перечисляя достижения пушкинистов, не называя лучших, Куняев восклицает: «А новое осмысление Пушкина в работах Константина Леонтьева и Василия Розанова» [10, с. 83]. Интересно узнать, о каких работах Леонтьева о Пушкине идёт речь. Таковые, насколько нам известно, отсутствуют. Есть другие, где Константин Леонтьев очень неубедительно, провально полемизирует с интерпретаторами Пушкина, например, с Достоевским (об этом наша давняя статья «К вопросу о непонимании (Константин Леонтьев — Фёдор Достоевский)» [15]).

5. Станислав Куняев, возражая Юрию Кузнецову, как и бессчётное количество авторов до него, оптимистично заявляет: «Я уже не говорю о грандиознейшем внедрении во все поры советской жизни пушкинского мира, когда мы вспоминали, что минуло сто лет со дня его гибели, – в знаменитом 1937-м году. Ах, Поликарпыч, Поликарпыч…» [10, с. 83].

Конечно, никакого полноценного внедрения пушкинского мира в 1937-м не было и быть не могло. Ситуация принципиально не изменилась и до сих пор. Творчество Пушкина трактовалось и трактуется преимущественно с вульгарно-социологических либо либеральных позиций. Вспомните, например, как пробивался сквозь «заслоны» наследников Белинского Валентин Непомнящий или статью Игоря Золотусского «Доколе? О микрофинале, протосюжете, о Базарове, резавшем кошек, и еще кое о чем...» [3], не утратившую своей актуальности и через тридцать девять лет.

6. Куняев не перестаёт удивлять своими «открытиями» на протяжении всей книги. Вот одно из них: «Однако афоризм Аполлона Григорьева и Фёдора Достоевского о том, что “Пушкин – наше всё”, Юрий Поликарпович толкует весьма упрощённо» [10, с. 86]. Мы (видимо, в силу нашей провинциальности) пропустили момент, когда автором данного афоризма стал Достоевский…

7. Трудно сказать, с какой целью в главе о Пушкине и Кузнецове приводится следующий эпизод: «И даже когда он с гневом на лице вошёл в мой кабинет и резко выговорил мне, что за поэму “Путь Христа” ему выписали какой-то слишком недостойный его работы гонорар (забыв о том, что журнальная касса пуста), я с любопытством посмотрел на него и не сдержался:

– Что, Пушкина начитался? «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать».

Поликарпыч понял иронию, сразу смягчился и даже улыбнулся одной стороной лица. Ну, что делать? Конечно, по сусекам поскребли и ошибку бухгалтера исправили» [10, с. 85]. Но если касса пуста, о какой «ошибке бухгалтера» может идти речь?

8. Ст. Куняев в свойственной ему манере хронологической инверсии, наставляя покойного Кузнецова после перечисленных литературных фактов 1921 года, вдруг задаёт ему вопрос: «А попытки отвязанных (отвязных. – Ю.П.) деятелей декаданса “сбросить Пушкина с парохода современности”?» [10, с. 83]. Однако это заявлялось в 1912 году в программе футуристов «Пощёчина общественному вкусу», футуристов, к декадансу отношения не имеющих. Раз высказывание из данной программы Куняевым закавычено, то его нужно приводить точно: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности» [4, с. 245].

9. Всё в той же главе Куняев приводит запись Чусовитина, датированную так: «26 марта 1974 года в среду, в 18 часов 50 минут» [10, с. 98]. В первом же абзаце следующей страницы Куняев отправляет внимательного читателя дважды в глубокий нокаут: «Но ведь сам Кузнецов через два года напишет стихотворение “Покаянный вздох”, в котором вольно или невольно возвысит “дефиницию покаяния” (а значит, и совести) над слогом и красотой. После такого разворота души он уже мог садиться за поэму о Христе…» [10, с. 93].

Итак, «Покаянный вздох» написан в 1999 году – не через два года, а через двадцать пять лет после приведённой записи Чусовитина. К тому же, это страшное стихотворение о пагубе алкоголизма, где нет и намёка на «самодовлеющую красоту русского слова» [10, с. 92] (цитата якобы из Кузнецова), не даёт никаких оснований говорить о готовности души к работе над поэмой о Христе. Судите сами:

ПОКАЯННЫЙ ВЗДОХ

Я пришёл не без дыма и хлеба,
Спохмела о туман опершись.
Оседает под тяжестью неба
И родная могила, и жизнь.

Тридцать лет олимпийского пьянства
Изнутри мою душу трясли.
Стыд и скорбь моего окаянства
Стали тягче небес и земли.

Из меня окаянные силы
Излетают кусками огня.
У креста материнской могилы
Рвёт небесная рвота меня.

Покаяния вздох покидает
Эту землю для горних высот,
Где, быть может, архангел поймает
И до Бога его донесёт… [5, с. 406].

10. Почти в конце главы Куняев, до этого доказывавший мыслительную и поэтическую уязвимость Кузнецова, как будто решил смилостивиться над ним. Свои скоротечные и поверхностные размышления о теме любви в творчестве Пушкина и Кузнецова Станислав Юрьевич завершает так: «Но однажды с Поликарпычем случилось чудо: то ли дух Пушкина просветлил его душу, то ли он исчерпал все свои силы, питавшие его иллюзиями мужского превосходства, но вдруг из-под его пера возникло нечто пушкинское, некая копия стихотворения “Я вас любил”…» [10, с. 92].

Стихотворение Пушкина названо Куняевым неверно: в подобных случаях приводится первая строка, а она такова: «Я вас любил: любовь ещё, быть может…» [16, с. 128]. Теперь о сути: Куняев, когда ему нужно, не приводит дату написания произведения. Вот и в случае с Кузнецовым, если бы он поставил под названным стихотворением 1980-й год, то сразу стало бы очевидным, что поэт (вопреки утверждению Куняева) далеко не исчерпал свои «мужские иллюзии». Об этом свидетельствуют, в частности, стихотворения, написанные позже в том же 1980-м: «Ни жена, залитая слезами…», «Брачная ночь», «Мы полны соловьиного свиста…», «Что тебе до семейных измен?..», «Возвращение на место» и т.д.

Для тех, кто считает, что все приведённые нами фактологические, смысловые, биографические провалы – лишь какие-то «блохи», а не фундамент и сами «кирпичи», из которых построена книга Куняева, приведём дополнительные примеры вопиющего авторского незнания и произвола из других частей книги.

В главе «Я растерял чужое и своё…» [10, с. 105-116], говоря об отклике Кузнецова на смерть матери, Куняев утверждает: «Но когда он в 1997 году похоронил на кубанской земле мать, когда его никто не узнал в родной станице, даже “повитуха”, принимавшая младенца на руки, то горькая правда повседневной, а не мифологической жизни открылась ему, и он заговорил со своими родными людьми неожиданными для него словами и естественным усталым голосом…» [10, с.113]. Однако Юрий Кузнецов похоронил мать не в родной станице, а в Тихорецке. Её смерти посвящено стихотворение «Отпущение» (1997). В нём есть строки, которые Станислав Юрьевич почему-то не заметил: «О, город детства моего! // О, трепет юности печальной!» [5, с. 372]. Родная же станица и сюжет с повитухой возникают в другом стихотворении «Посещение Кубани» (2000). В нём нет ни слова о матери, сестре, родных людях, о которых говорит Куняев. Это стихотворение об утрате связи с малой родиной, о том, что Кузнецова «казацкая душа» «за своего не принимала». Сей факт символически подчёркивается образом повитухи: «И мимо даже та прошла // Что пуповину завязала» [5, с. 410].

Куняев, соединив два разных сюжета, из стихотворений 1997-го и 2000-го годов, в частности не понял символический смысл образа повитухи. Он воспринимает встречу с ней как реальный факт, а не плод авторской фантазии. Если бы подобное событие произошло во время посещения Кузнецовым родной станицы, то нет ничего удивительного в том, что старуха-повитуха (сколько ей лет?) не узнала поэта, которому почти шестьдесят лет тому назад «пуповину завязала». Принципиально иной смысл данного стихотворения, не замеченный Куняевым, выражен в строках: «Кубань родную разлюбил»; «Пускай Кубани на меня // Плевать… Зато какие брызги!» [5, с. 411].

В книге о Кузнецове автор довольно часто обращается к истории литературы, вводя творчество своего героя в поэтический контекст XIX-XX веков, допуская при этом очевидные фактологические ошибки. Так, приводя цитату из письма Пушкина 1836 года, Куняев далее продолжает: «Несомненно, что эти строки из письма отозвались стихотворным эхом в одном из последних его стихотворений: “… На границе // Владений дедовских, на месте том <…>”» [10, с. 106]. Однако цитируемое произведение Пушкина «Вновь я посетил…» написано в 1835 году, поэтому оно не может быть «эхом» на письмо 1836 года. К тому же ошибочно называть данное творение «одним из последних», так как до конца жизни Пушкиным было написано ещё более 30 стихотворений.

Обращаясь уже к XX веку, Куняев утверждает: «Лишь в 30-е годы Европа не могла эксплуатировать в борьбе с Советами идею изгнанничества, поскольку эта идея могла давать всходы лишь на демократической почве, а в Европе 30-х годов эта почва была коричневой <…>. Поэтому первая эмиграция – и русская, и еврейская – не могла извлечь многих выгод из своего неприятия Советской России» [10, с. 120].

И всё же Бунин, который как нобелиат называется Куняевым на этой же странице, получил премию в 1933 году, когда, по логике Станислава Юрьевича, её в «коричневой» Европе изгнанникам не давали. Примитивно, прямо по-большевистски, сводит автор книги противостояние первой эмиграции с СССР к желанию извлечь какие-либо выгоды. Это означает, что среди представителей этой эмиграции, по Куняеву, не было достойных сынов России, болевших всю жизнь за её судьбу.

Аналогичные примеры нарушения элементарной логики и свободного обращения с фактами истории литературы встречаются в книге многократно. Так, комментируя цитату из эссе Кузнецова «Очарованный институт», где говорится о встрече Юрия Поликарповича и Рубцова (в реальность которой многие не верят), Куняев восприятие Кузнецовым вологодского поэта объясняет так: «… уже тогда Юрий Поликарпович понимал Николая Михайловича с его “лиризмом” всего лишь как “поэта русской резервации”, говоря его словами, написанными через четверть века после этой встречи» [10, c. 27].

Приведённая цитата взята из стихотворения «Не дом – машина для жилья» (1988), созданном через 19 лет после встречи на кухне. К тому же Куняев неточно передаёт смысл цитаты: она лишь одно из проявлений той многогранной катастрофы, той духовной оккупации страны, когда Тряпкин и Рубцов (упоминаемые Кузнецовым в стихотворении) оказались «поэтами русской резервации». Собственно, об этом – об «иных времён татарах и монголах» – писали Николай Рубцов в «Видении на холме» и Юрий Кузнецов в стихотворении «Русскому». Но Куняев, явно полевевший в последние примерно 25 лет своей жизни, эти реалии игнорирует. И ещё: из выступления Кузнецова 1975 года [7, с. 386-393] видно, что именно Рубцова и Тряпкина он называет подлинными, державными поэтами, у которых есть в творчестве «прорыв к большому бытию» [7, с. 391].

Совсем анекдотично выглядит следующая путаница в названиях текстов. У Кузнецова нет стихотворения «Лейтенанты и маркитанты» [10, с. 15], а есть просто «Маркитанты». «Лейтенанты и маркитанты» [11] – название статьи самого Станислава Юрьевича.

Куняев в главе «Я растерял чужое и своё…» рассказывает о непринятии Кузнецовым решения дочери «выйти замуж за мужчину из азиатского мира» [10, с. 110], а поддержка позиции девушки матерью вызывает у поэта соответствующие негативно-резкие характеристики в его текстах. Но примеры, приводимые Куняевым, взяты из стихотворений, написанных до семейного скандала [10, с. 110-111].

И совсем необъяснимо поступает Станислав Юрьевич, когда вроде бы цитирует чужие тексты, а на самом деле искажает первоисточник, выступая то ли в роли редактора, то ли соавтора. Так на странице 186-й приводятся якобы цитаты из стихотворений Вознесенского. У Куняева читаем: «Чайки в небе, как плавки Бога». У Вознесенского же – «чайка – плавки бога» [2]. У Куняева: «“смазливая кассирша” в полукруглом окошке кассы – это “Богоматерь”» [10, с. 186]. Но у Вознесенского всё иначе, ещё кощунственнее: «Суздальская Богоматерь, // сияющая на белой стене, // как кинокассирша // в полукруглом овале окошечка!» [1, c. 294]. И завершает «цитирование» Вознесенского такой авторский комментарий: «Почему-то никто из наших идеологов и критиков не обращал на эти хулиганства внимание, а на поэму Кузнецова навалились скопом» [10, с. 186].

Станислав Юрьевич в очередной раз ошибается. О «хулиганствах» Вознесенского писали Михаил Лобанов, Юрий Селезнёв, Юрий Павлов. Последний привёл наибольшее количество кощунственных, богохульных примеров из советского и постсоветского творчества Вознесенского. Примечательно, что статья автора этих строк была опубликована в «Нашем современнике» в мае 2013 года [14]. Получается, что Ст. Куняев, главный редактор журнала, её не читал, что делать в принципе обязан, как не читал и статьи Михаила Лобанова, Юрия Селезнёва. Тогда причём тут критики?

В последний период своего творчества Куняев «краснеет»: его мировоззрение можно определить как непоследовательно сталинистское. Это по-разному даёт о себе знать в его «трёхкнижье»: «Любовь, исполненная зла…», «И бездны мрачной на краю…», «К предательству таинственная страсть…». В работе о Юрии Кузнецове это проявилось наиболее зримо в главах «Почти античный запах…», «Я испугался, что умру…». В части, посвящённой поэме «Сошествие в ад», безосновательно утверждается: «К народным бунтовщикам поэт относится более снисходительно и страдания их изображает с каким-то насмешливым сочувствием. Четвертованный Стенька Разин у него на глазах собирает по частям своё грешное тело, а потом он и его соратники:

Сели в обнимку, запели про дни ретивы?е,
Как выплывали на стрежень челны расписные…» [10, с. 195].

«Насмешка», а точнее, авторская ирония в разинском сюжете присутствует, но кузнецовское сочувствие к бунтовщикам – это не поэмная реальность, а проекция куняевского отношения к Разину и его соратникам.

Ещё более произвольно Ст. Куняев поступает, трактуя поэмный образ Пугачёва. Он «выглядит, как шукшинские “чудики” (кого они убили, изнасиловали, ограбили, чтобы стоять в одном ряду с пугачёвцами? – Ю.П.), случайно по незнанию попавшие в ад (это участники «голой вечеринки» не в ту дверь зашли, а у персонажей поэмы нет выбора ад или рай: данный вопрос решает только Ю. Кузнецов. – Ю.П.), о которых можно говорить с добродушной усмешкой» [10, с. 195]. Приведённая далее цитата из «Сошествия в ад» сказанное Куняевым не подтверждает и не может в принципе подтвердить.

Своё отношение к «народным бунтовщикам» и к устойчивой давней традиции их восприятия (ей следует и Станислав Юрьевич) Кузнецов однозначно выразил ещё в 1986 году в первой строфе следующего стихотворения:

Не поминай про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.
На то дороженька заказана
И не поставлена свеча [6].

Парадоксально вообще, но не удивительно для Куняева, у которого сплошь и рядом логические концы с концами не сходятся, что это стихотворение приводится ста шестидесяти пятью страницами ранее без одной строфы и знаков, на её изъятие указывающих. В данной строфе говорится о том, к чему привело следование разинско-пугачёвским традициям:

Уж нет дворов — одни растения,
Как будто ты в краю чужом
Живёшь, и мерзость запустения
Разит невидимым козлом [5, с. 253].

В главе «Приснился родине герой…» это стихотворение, в котором позиция автора предельно ясна, предваряется следующим предложением Куняева: «Но, в конце концов, его надежда на русское богатырство износилась» [10, с. 30]. Невозможно для традиционного, православного мировосприятия и закономерно для атеистически большевистского то, что Разин и Пугачёв попали у Станислава Юрьевича в ряд русских богатырей.
Данный сюжет наглядно иллюстрирует аналитическую «алхимию» автора, в частности его то ли шулерское, то ли постмодернистское отношение ко времени написания произведений и времени действия в них.
Во-первых, Куняевым сознательно опускается датировка «Не поминай про Стеньку Разина…», завершающего нарезку цитат из четырёх стихотворений 1969, 1976, 1996, 2001 годов (вообще Станислав Юрьевич редко утруждает себя подобным занятием). Если был бы указан 1986 год (время написания «Не поминай про Стеньку Разина…»), то тогда бы нарушилась логика и цитирования, и авторского комментария.
Во-вторых, в четырёх предыдущих цитатах герой-богатырь подбирается Куняевым по формальным, а не сущностным критериям. Например, из текста «Ты не стой, гора, на моём пути…» приводится завершающее двустишье:

Мать-Вселенную поверну вверх дном,
А потом засну богатырским сном… [10, c. 30].

Почему у Куняева в конце предложения многоточие, а не точка, как у автора [9, с. 176], гадайте сами…

В этом произведении идеал «добра молодца», по сути, совпадает с идеалом «растаковского» – сатанинского – сына. Различаются лишь масштабы того, что требуется «сковырнуть», «повернуть»: «гора» – «Мать-Вселенная». Самохарактеристика же направленности движения героев стопроцентно совпадает: «про себя шагать», «про себя махать». Русское же богатырство – это, как известно, не «про себя», а «про других», «для других»…

Если говорить о богатырстве и судьбе России в поэзии Кузнецова, то, конечно, названными Куняевым произведениями эти темы не исчерпываются. Они получают новое звучание в 1990-е годы, о чём Станислав Юрьевич не говорит. Об этом мы скажем в нашей статье о Кузнецове, сейчас лишь заметим. В итоговый период лирики и эпики Юрия Поликарповича любые темы от исторических до остросовременных чаще всего трактуются с национально-православных позиций. Одно из самых показательных в этом отношении стихотворений – «Русский маятник». В нём судьба России понимается и изображается с правых позиций, не приемлемых для позднего Станислава Куняева. Поэтому в его книге одно из лучших стихотворений вершинного Кузнецова отсутствует. Вообще же русская тема – главная тема в творчестве Юрия Кузнецова – не раскрыта и не могла быть полноценно раскрыта в книге Ст. Куняева. Она, конечно, не мыслима и без итоговых поэм Юрия Кузнецова «Путь Христа», «Сошествие в ад», «Рай». О них и о нашем отношении к трактовке этих произведений Станиславом Куняевым – в статье о творчестве Кузнецова.

Итак, сказанное нами о книге «И бездны мрачной на краю…» свидетельствует о том, что так писать нельзя. И стыдно не критиковать эту книгу (показывая её разнородные – идейные, фактологические, смысловые и прочие – изъяны), а стыдно такой некачественный текст сначала написать, затем опубликовать у себя в журнале (куда смотрел редактор отдела критики Сергей Куняев?), а позже выпустить отдельным изданием.

* * *

«Почему только сейчас написана статья?» – спрашивают защитники Куняева. Отвечаем: руки не доходили, слишком много другой работы. С ещё большим опозданием, например, прочитана книга Владимира Новикова «Александр Блок» и написана не менее критичная статья этим летом. Или о позднем творчестве Золотусского появилась статья подобной направленности только весной 2026 года. О многих авторах до сих пор не получилось написать и, наверняка, никогда уже не получится.

И вообще, профессионально беспомощные защитники Куняева, пишите статьи, спорьте с идеями, аргументацией, фактами автора этих строк, а так ваши пустопорожние и неадекватные комментарии, самореклама и ложное морализаторство – мимо цели. Текст любого автора – мёртвого или живого, больного или здорового, молодого или старого – существует в бесконечном пространстве времени. Именно таким его воспринимает читатель.

В нашей же книге «Жизненный и творческий путь Станислава Куняева: от рассвета до заката» (примерно такого же объёма, как «И бездны мрачной на краю…»), в большей части её, творчество писателя будет характеризоваться высоко и очень высоко за исключением трёх последних книг.

Партийно-групповому мышлению защитников Куняева и не только их мы противопоставляем неудобную правду, которая в творчестве превыше всего.

Использованные источники:

1. Вознесенский А. Собрание сочинений в 5 томах. Т.1. Первый лёд. – Москва : Вагриус. – 410 с.
2. Вознесенский А. Чайка / Плавки Бога // Читальный зал. – URL: https://reading-hall.ru/publication.php?id=18707.
3. Золотусский И. Доколе? О микрофинале, протосюжете, о Базарове, резавшем кошек, и еще кое о чем... // Родная Кубань. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_17229.html.
4. Коллективное. Пощёчина общественному вкусу / В. Маяковский. Полное собр. соч. в 13 томах. Т.13. Письма и другие материалы. – Москва : Художественная литература, 1961. – С. 244-245.
5. Кузнецов Ю. Крестный ход. Стихотворения и поэмы. – Москва: СовА, 2006. – 640 с.
6. Кузнецов Ю. Не поминай про Стеньку Разина… // Родная Кубань. – URL:https://rkuban.ru/archive/rubric/poeziya/poeziya_14557.html.
7. Кузнецов Ю. О быте и бытии / Ю. Кузнецов. Русский миф: собрание сочинений: в 2 т. Т.2. – Краснодар: Книга, 2021. – 432 с.
8. Кузнецов Ю. Русский миф: собрание сочинений: в 2 т. – Краснодар: Книга, 2021.
9. Кузнецов Ю. Русский узел. Стихотворения и поэмы. – Москва : Современник, 1983.  – 222 с.
10. Куняев Ст. «И бездны мрачной на краю…». – Москва: Голос-Пресс, 2014. – 216 с.
11. Куняев Ст. Лейтенанты и маркитанты // Ст.Куняев. Воспоминания. — Москва : Институт русской цивилизации, 2016. — С. 573-652.
12. Куняев Ст. «Слово читателя», или история одной публикации» // «Наш современник», 2020, №6 / Читальный зал. – URL: https://reading-hall.ru/publication.php?id=27628.
13. Мандельштам О. Заблудился я в небе… // Культура. РФ. – URL: https://www.culture.ru/poems/41752/zabludilsya-ya-v-nebe.
14. Павлов Ю. Андрей Вознесенский: не юбилейные заметки // Наш современник. – 2013. – №5. – С. 277 – 287.
15. Павлов Ю. К вопросу о непонимании (Константин Леонтьев — Фёдор Достоевский) // Родная Кубань. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_4457.html.
16. Пушкин А. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т.III. Стихотворения 1827-1836. – Ленинград : Наука, 1977. – 494 с.

Источник - журнал "Родная Кубань"

Комментариев:

Вверх

Вверх