Кремль. Лекарская палата.
Тот же час

Иоганн Эйлоф раздражённо скомкал бумагу.

Легко же этим иезуитам слать письма сухопутьем.

«Великий князь, слыхали, на здоровье не жалуется. Это беспокоит некоторых достойных правителей и иерархов. Надо поправить. Как только занедужит Московит, сразу напишите»…

Шустрые какие. Тут корсары моря перекрыли. Горсей с английского подворья бесится, пеной изошёл: как связь с королевой возобновить?

Царскому лекарю Эйлофу было, отчего загрустить.

28 июля датские каперы напали на три голландских корабля. Без происшествий покинув устье Северной Двины, те решили сэкономить на военном эскорте. На одном плыли домой сын и зять Эйлофа с семейными накоплениями и товарами, которым позавидует небольшое герцогство Священной Римской империи. Теперь же всё это досталось пиратам, будь они неладны.

Эйлоф — с жалобой к царю. А у того, «O, duivel»¹ , второй дохтур — лондонский конкурент — лейб-медик Джекоб.

Выслушав плач голландца, царь кликнул Андрея Щелкалова. А тот, как наперёд знал — свидетельство подьячих суёт:

«Мы государевым словом говорили, чтоб корабельщики голландские оного Ильфа дождались аглицких и кораблей и шли со всеми кораблями вместе. И те корабельщики ильфовы не послушали и пошли за море».

— Так что, извиняй, Иван Ильич, весь спрос с твоих кумовей — пожадничали, — со своей восковой улыбочкой закончил посольский дьяк и был таков.

А Джекоб, собака английская, радостно поддакнул:

— Да-да, надо было всего лишь заплатить нашим сторожевым бортам, вот ведь все пять британских торговых шхун спокойно заплатили и мирно добрались домой.

Царь на всё это лишь плечами пожал…

Не один ещё день бил поклоны Эйлоф, не одно озеро слёз пролил, прежде чем Иван Васильевич отписал «другу Фредерику» протест, требуя вернуть голландских заложников с семейным грузом: «А отец оного Данилы Ильфа, Иван Илф, дохтор при дверех нашего царского величества, предстоит перед нашим лицем».

Тогда лишь отлегло чуток. Но ответа всё нет. А иезуиты хорошим здоровьем царя обеспокоены, торопят «поправить как надо».

Хрен вам! Пока наши люди с нашим богатством от его воли зависят, особа царская особо неприкосновенна.

Живи, Иван Васильевич.

Пока…

Кремль. Покой государя.
4 марта 1584 года

Иван Васильевич был бодр и весел. Утром долго парился в бане. Но есть не хотелось. Только пить.

Дела шли в гору. Ляхи гавкали, но не рыпались. Шведы прикусили язык и пошли на Плюсское перемирие. Лёгкий гончик Молвянинов съездил в Рим и, ни с чем не определясь, вернулся восвояси. Папа заручился туманными словами о дружбе и прочей чепухе. Ни одного язовитского проповедника не допустили, о семинариях и речи не ведём. На турка не ходили, и идти не собираемся. Пока…

Монах Антоний, похоже, осерчал и клеветы строчить начал на Московию и её «Фараона».

Царь засмеялся легко и весело. За воротами порядок худо-бедно навели. Пора из избы клопов выметать. А это потруднее трёх войн с Баторием будет.

Последнюю неделю царь чётко выстраивал свои дни. За пример взял статейный список Истомы Шевригина, что свёрстан был не свитком со сставами, а как книжка с листами — слева направо на каждой стороне.

Будет время, надо шевригинский образец не только на своё личное распространить, а на все государственные бумаги, отчёты и грамоты.

На сегодня у нас что?

Ох, давненько сноху-вдовицу не видал. Не дал Господь сыночка Иванушке, надо старицу Леониду ² хотя бы гостинцем потешить. У неё же братец справный растёт — Феденька. Сиротка шереметевский. Побольше будет — к себе возьму, как Борьку Годунова. А что? — Бориска вымахал на все руки от скуки. Красив, умён, в дипломатском деле обоим Щелкаловым не уступит, нравом приязнен. Не то, что скользкий Бельский, по Малюте Борьке же сродник — женат Годунов на Марии, двоюродной сестре Богдашки.

Вот же выдал, однако: все связи семейные помню покамест…

После смерти Иванушки государь к Алёнушке оттаял, помягчел. Она хоть и из ненавистных израдцев Шереметевых³ , но от хорошего отца. Иван Васильевич Шереметев-Меньшой был единственным в роду честным верником царя, и погиб еройски под Кесью, ныне Венденом…

Вечером возился с вещами покойного сына. В первый раз после смерти его прикоснуться решил. И глянулась шапка скорлатная ⁴ , жемчугами низанная, с собольим околом. Надо Феденьке передать.

— У-у-у…

Царь наклонился. У ног поскуливала Фроська — чёрная псинка с белыми ушами и рыжим хвостом. Ласково потрепал. Взгрустнулось: вчера Прошка-ключарь закопал любимую Катьку. Двадцать пять годков болезная прожила, ослепла почти.

Как Павлинка Шевригина Мяффку забрала, кошка ни с кем знаться не хотела. А в позапрошлый год Фроську вдруг признала. Натасканная на отравы, псина лет уж семь царя от ядов берегла, но жила на подворье, где Прошка её и столовал, и зелья⁵ научал унюхивать. А года с полтора — в покоях пристроили, потому как Катька приняла любезно…

Что там дальше?

Взгляд вырвал жёлтый уголок под медью свечной подставки. Царь наморщил лоб, хлебнул квасу, вытянул бумажку, расправил почти железным ногтем. Ага, вчера написал, чтоб сегодня порассудить. Оттого бодр и весел. Хотя и грустно чуток. Были лица — стали тени. Итого...

7 декабря прошлого года почила в бозе матушка турского султана, которая, как писали наши монахи из Константинополя:

«Владычица сия сильна была волей, зла для врага, добра подданным. Звалась Нурбана-султанша. Предчуя кончину, дала волю всем своим служанкам во гареме царском. До смерти шибко подточила влияние жены султанской Софии, визирей поменяла. И теперь, сиротой оставшись, царь турский Мурат, для нас мало опасен станет. Писано в Константинополе РБ Питиримом и Патрикеем. Вечная память слуге государеву и Христову Кириллу, не будь коего, не было бы ни нас, ни сих слов. Аминь ».

— Что ж, царица с возу — нам полегше… — Иван Васильевич  перекрестился, бросил на зуб орешек, прищурился, сгрыз. На плотный треск осклабился: зубы крепче молодых, откуда проросли⁶?

Ещё запись: «Из Литвы пишут. В минувшем генваре не стало Курбского Андрея Михайловича. Помер в тщетных борениях за владение свое под Ковелем. Все годы в израдстве литовском вел непримиримые тяжбы и оружные стравки с кровопуском противу соперника своего на права помещичьи князя Вишневецкого Андрея Ивановича. Твой пёс Давыдка Б.».

Пёс! И правда: не Давыдка, а Полкан шелудивый о двух хвостах и носах: на литовскую сторонку и на московский край. Как и все Бельские…

И печаль облаком пропитала лёгкие, влажно к чреслам подкралась. Нет больше Андрейки Курбского. Вражиной помер, а начинал дружиной. Как с ним знались-товарились, потом ещё дольше грызлись-собачились. А не стало: пусто и грустно как-то в груди, будто вырвали кус из утробы. И ведь не найти более собеседника умней и злее. С глупыми-то пустомелями бодаться скучно. Аминь, раб Божий Андрей. Может, пред Святым Петром хотя б в грехах покаешься, израдец наипервый…

Врагов меньше — дышать вольнее. Это здорово! Шведов к миру пригнули — спасибо Хворосте, а вот с черемисами беда.

 И ведь не знаешь, как погасить сей торф болотный. Едва не сорвали тот поход Хворосты на шведов. Пришлось звать и задабривать их послов безродных. Народец — черемис луговой — вроде мал, но у себя воюют не хуже казаков. Никакие правила военные им не указ и не узда. Только Луговую черемису усмирил-затишил — Горная вздыбилась. И пошло-поехало: татары, чуваши, башкирцы, ары-вотяки⁷ …

Казань в осаду взяли и… взяли-таки, побив воевод, архиепископа и чёрный люд православный. Одновременно куснули Свияжск с Чебоксарами, под Хлыновым места живого не оставили. Воевод местных как сусликов лупили — того же Ивана Андреевича Ноготкова-Оболенского.

Пришлось супротив малого племени снаряжать большие княжьи рати. Весной 1582-го вёсельную — Фёдора Михайловича Лобанова-Ростовского, а по осени пешую — Ивана Михайловича Елецкого. Без толку. Черемис на лыжах с гор спустится, метко стрел понапустит, пожар учинит и — ищи ветра в поле.

В зиму с 1582 по 1583-й лучших из лучших послал. Из Мурома — князя Ивана Михайловича Воротынского на Горную черемису, потом — наперсника отца его по битве при Молодях — преславного воеводу Хворосту… Так и эти с  дулей вернулись — дескать, завалы помешали: «невмочь снегов великих одолеть».

С досады решил их научить, как снег мести. Только вместо снега — муку мололи. Нарочно их для сорому в платье бабское обрядил и жернова крутить заставил… в Грановитой палате. Зря, наверное. Но уж больно зло разобрало на тлю неуловимую. 

После узнали, что поволжское повстанчество крымский хан Мехмет-Гирей замесил. Попрал, змеёныш, мирную грамоту. Взволновав черемису с татарами, готовил хан и большой поход на Москву. Да вовремя Хвороста хвост шведу прижал. Это освободило рати, что укрепили засечную черту по юго-западу и границе Дикого поля. Ногаи, союзники крымчаков, тоже призадумались.

Поприжав-таки горных черемисов, луговых не уняли. Для страху мятежникам год назад князь Иван Самсонович Туренин возвёл крепость новую Козмодемьянск. Там, как тридцать лет назад в Свияжске⁸ , скопили силы, да и шибанули по Луговой стороне. Присмирели черемисы. Но не совсем. Паки⁹ полыхнёт — мало не покажется. Пришлось по снегу в эту зиму новый поход собирать: 5 полков под началом Ивана Мстиславского, его дополнили Фёдор Шереметев, Дмитрий Хворостинин, Ефим Бутурлин, Меркул Щербатов, Михаил Салтыков. Все — окольничие и воеводы…

Вот кто бы знал, что от этакой мелюзги такие могут быть разводы?!

Что там у нас дальше? Ага, намедни всех взбудоражила небесная блистаница. Бабки и юродивые на папертях заверещали в голос: мол, знамение дурное, погибель царёву прочит. Даже аглицкий купец Горсей прибежал: «Зови, государь, своих волхвов и ведьм холмогорских, пусть гонят подлую комету, пусть хвост ей оторвут, а тебя от зла избавят». Мало, будто, мне Бельского с его колдунами-кикиморами.

Ну я ему: «Да буде печаловать, глянь лучше: лепота какая», — да и вывалил на стол сундук с каменьями и оберегами, что мне князья и колдуны заморские прислали. Он за уши схватился: «Как же ты богат, твоё величие».

Да, вот, кстати, про англичан…

Пора, пора подзавязать нам игрища-забавы с Елизаветой и её торговыми мужиками, что государством ейным правят. Мне нужно было убедить Англию поменьше давать Батуру с Юханом. Иного проку от неё — как с паршивой овцы, от коей весь лондонский навар¹⁰ . От брака со мной отвертелась, приютить, на случай смуты, отказала, союзник никудышный, ненадёжный — продаст и предаст за ихний фунт стерляжий. В зрачках один сплошной барыш и бешенство: отдай нам единственным — в обход иных народов — «привилей»: пушной, соляной, рыбный, лесной. И всё для их двух кумпанств¹¹ .

Ну, так об чём речь: как вы к нам, так и мы — раз! — и обломили льготы.

А ведь было сличье¹² : могли окольцевать не только пальцы, а великую державу: от острова Британия до Камня и по обе стороны от них.

И уж тут — кто первый к Богу отойдёт? Если — она, то муж —наследник, и Англия — у ног моих, Ивановых. Или... война с «мужиками торговыми» и гордыми перьями (пэрами). Если ж — я, то унаследует Московию баба, и опять же — смута. Теперь на Руси…

Так что королевины смятения понятны: за неимением детей-наследников любой иноземный муж грозит пристегнуть подлый остров к своей державе.

Однако же, теперь на всё начхать. И на невесту вашу. То, как её послу казали Феде Писемскому, — курам на смех. Раз — рано утром, другой раз — поздно вечером, чтоб меньше света на лицо. То — с боку, то — вполоборота, то со спины, но чтобы в лоб — ни разу. И не на приёме светском, а в парке, из-за кустов или беседок. Когда такое было: ни год, ни два тянули канитель только со смотринами «невесты царской»?! Тому заслугой — северная навигация. После перекрытия Остзеи датчанами со шведами корабли из Холмогор в Англию и обратно  ровно раз за год ходили.

Доктор Якоб (Джекоб ли?) привёз из Лондона королевскую грамоту с подписанным ею предложением о сватовстве. Новый посол аглицкий Ерёма Боус¹³ (и Горсей у них Ерёма же!) подзуживал.

А мы ему в ответ: отчего  Елизавета союз с нами не заключает против шведа и поляка?

А Боус: наша Британия и её девственная королева со всеми дружит.

Значит, и с моими врагами? — его спросил.

Молчит.

Отсюда ясно: «королева хочет с нами быти в докончании словом, а не делом».

А с невестой ещё ясней: Писемскому не глянулась.

«Слабого здоровья и не хороша лицом», — сознался и Боус. — Но это не беда: найдём других, получше, родни у королевы, как у кошки — «до десяти девок». Ты только, царь, посольства отряжай. А захочешь, мы парсуны,  портреты то бишь, понавезём».

То, что женат — ни тебя, ни королеву не смущало. У её отца Генриха было шесть жён, у тебя Нагая Мария — седьмая. И в этом суть вопроса о лёгкости развода¹⁴ . 

Теперь и королева заколебалась. Очень по-аглицки — вчера за свадьбу, нынче за развод, а завтра яду в булочку начурит.

«Любя брата своего, вашего государя, я рада быть с ним в свойстве. Но я слышала, что государь ваш любит красивых девиц, а моя племянница некрасива. Мне стыдно списывать портрет с племянницы и послать его к царю, потому что она некрасива и больна, лежала в оспе, лицо у нее теперь красное, ямковатое».

Это уже признание самой Елизаветы… Ну и как с такими дела вести?  Потому Бельского на эти сговоры и отрядил: тот сам такой же ушлый…

Однако всё это в прошлом. Теперь, как царица Мария родила наследника Димитрия, нужда в Марии Гастингс отпала вовсе. Куда аглицкой Маньке до нашей «нагой» Маши?!

Пора, пора завязывать пляски скоморошьи.

А насчёт льгот…

Помнится, в одну из встреч посулил Боусу привилеи для купцов лунских¹⁵ . Надо бы ещё раз пораскинуть мозгами с Щелкаловыми, которые Боуса терпеть не могут, да и отменить…

Взгляд царя упал на стол, где со вчера громоздились вываленные драгоценности, восхитившие Горсея. А вот тот ларчик так и не осмотрел. Забыл о нём. По получении-то сразу же дал его на обнюх Фроське. Она всё обнюхала молча, только над чехлом с единорогом пражского колдуна Скотто фыркнула и поворчала, но без лая обошлось. И это странное дело: единорог во всём мире почитается, как лучшее противоядие.

На всякий случай призвал дохтура Ильфа — Джекобу аглицкому так и не доверился. Ильф все подарки пражские совал в тазик с водой и противоядными самоцветами: сапфиром, изумрудом, рубином, безваром (В.П.: безоаром). После каждого воду менял, и всякий раз смазывал острый кончик единорога мазью целебной из своей склянки.

Ну и что он там наволховал?

Иван Васильевич взял чехол, наклонил откидным верхом, встряхнул. Единорог пулей вылетел и ткнул остриём в подушечку указка¹⁶ . Царь поморщился, загнал искраплённую перлами трость обратно.

На пальце вздулась алая капелька. Не подумав, обсосал, потом чертыхнулся, раз пять сплюнул, тщательно прополоскал рот квасом, покрестил губы, выплюнул. Кровь не шла.

Совсем окудеснился, ругнул себя. Нешто суеверия сильнее веры? Будешь тут суеверным, когда такие страсти вокруг.

Взгляд остановился на шахматной доске. Снял с полки. Резко заныли суставы в стопах, боль текла вверх, потом некая кислая трясучка спёрла пищевод, волной опускаясь навстречу пылающей подагрической боли в стопах.

— Прошка, — позвал ключника, — кликни Годунова, Биркина или Бельского, на худой конец. Хочу в таврели¹⁷ сыграть.

Он знал: мудрая персиянская игра успокаивает боль и утишает лихорадку.

Поживший, морщинистый и сгорбленный ключник покосился на хозяина:

— Хорошо ль тебе, государь? А то на лицо переменился цветом. Дохтура не позвать?

Царь скривился, скрывая боль:

— Да зови же — кого сказал.

Прошка тихо прикрыл дверь.

— Ваняша, неси тазик со льдом и травами. Соли горят.

«Опять хворь святого Мавра», — вздохнул Ваняша и шепнул Вавилке:

— Сруби сосулек в передней за окном, чтоб во двор не бежать.

Сам метнулся за тазиком.

Впервые ближайшие стражи государя покинули его палату.

Царь с трудами скинул чувяки, устало прикрыл глаза. Под мутно-багровыми веками ходили, с переливом друг в друга, лиловые, зелёные, сиреневые и какие-то дымчатые круги с бубенчатым позвякиванием и долгим тихим эхом.

Вот... в проёме замаячил сияющий Биркин, чья просторная улыбка перекосилось трещиной отчаяния. В глазах царя полыхало оранжевое облако с искрами по внешним уголкам... Ага, Биркин присел за стол, открыл клетчатую коробку.... Веки Ивана Васильевича захлопнулись, навалилась жаркая лохматая смоль...

Когда открыл глаза, рядом стоял Бельский. Напуганный, встрёпанный, в испарине и полупоклоне. Правая рука оттянута в неестественном полувзмахе.  А где же Родиоша? Брр...брежу ли?

— Ты, Богдашка… Ох и жажда у меня. Ставь князей, ферзей, воевод и прочих пешцев¹⁸ , — царь натянуто улыбнулся и хлебнул кваса.

Вбежали Ваняша и Вавилка, свирепо сверкнули глазами на оружничего, подложили под босые ноги тазик с ледяным крошевом.

Бельский суетливо, роняя, расставлял фигуры, воевод путал с ферзями всяческими и турами¹⁹ .

— Кому белые, государь? — танцуя губами, вопросил он, наконец-то справившись с враждующими полями.

— По фамилии: ты белый, ими и ходи.

Голос царя угасал, лицо рябило прозеленью.

Впереди плясали лица: Борис Годунов, Андрей Щелкалов, сбоку набежали Родион Биркин с бледней берёзы Эйлофом. Дохтур схватил кисть, нащупал жилобой ²⁰ .

Тяжёло ступая, вошёл Мстиславский, что прибыл из черемисского похода. На его топот царь открыл глаза. Силы, казалось, вернулись.

 — Пишите кто-нибудь.

Голос был тих, но твёрд.

— Ежели призовёт Господь, назначаю опекунский совет при сыне моём Фёдоре. Ты, князь, главный, — царь медленно указал проколотым указком на Мстиславского.

— Да о чём ты, отец государь, надёжа наша?.. — уливаясь слезами, князь пал на колени, припал и неистово пошёл целовать перст указующий.

— Оставь. Не время, — не морщась, круглым совиным глазом всегда прищуренный Иван Васильевич оттолкнул Ивана Фёдоровича. — Далее: князь Шуйский Иван Петрович. Мудр и верен. Врага не пустит, — царь поводил взглядом и, как бы вырвав из круга, выделил басом: — Никита Юрьев, стар и знающ. Совесть и возраст лукавить не дадут.

Престарелый Романов поклонился, промакнул кисточкой бороды левый глаз.

— Из молодых: Годунов Боря. Умён и Федю в обиду не даст а тот — его, Иринушка — посредницей обоим²¹ . И Бельский. Куда ж без лиса?

Царь посилился усмехнуться. Все подхихикнули.

— Зовите духовника.

Царь протянул несколько часов и усоп схимником Ионой.

Ещё при последних биениях царского сердца Борис Годунов понял, пред какой бездной он встал.

Напротив часто-часто мигал глазами Бельский. Так что спробуй пойми: радуется или плачет. Ясно одно: плутует, как всегда и как никто больше.

Мстиславский старался на Годунова не смотреть, а если и взглядывал мельком, то резко и чужески, будто рядом не человек — колода. А час ещё назад был ласков и обходителен.

С Романова-Юрьева спрос невелик. Старинушка, но и этот щурился инако, будто и не боярин, вчера ещё уважаемый, Борис Фёдорович, а Малютин служка. На Бельского так же глазели. Ещё бы: они знать, а Борька с Богдашкой — грязь подзаборная.

Внутри похолодело: в час все стали враги. Все слитно супротив одного — его. Как выжить? И дяди всесильного нету, да и так ли теперь силён Дмитрий Иванович?

Стало быть, одна надежда — на сестру Ирину и мужа её Фёдора, нового государя всея Руси.

Пока же — ни на толику не выдать слабость. Ни боярам, ни Бельскому. Этот как бы не коварней всех. Аптекарь всея Москвы со всеми тайными снадобьями и зельями. И что он делал первым в палате государя? После чего тот умер!

Годунов утром парился с царём в бане. Был Иван Васильевич румян и крепок. А уж как весел!  А теперь? Стылое тело с намёком на дух исходящий. И это тело ещё три часа назад было грозой всех ворогов Руси — полвека!

Тут он поймал всегдашний — спокойный, ровный — взгляд Андрея Щелкалова. Ровный — лучше, чем «добрый до поры». Вот за кого купно нам держаться — за сильных и неродовитых Годуновых: Дмитрия, Степана, Григория, Ивана. За братьев Щелкаловых. За всех четырёх братьев Хворостининых. А им — за меня. Пока же — оказывать всем равное почтение. Боярам — особенно.

Шуйские сильны, их много. Романов стар. Но за ним большая и дюже мутная родня. А лучшие все воеводы с черемисами воюют. Мстиславский, и тот, никак не отойдёт, ибо на войну сосредоточен — первый воевода!

Эта-то война, глядишь, и отвлечёт всех — плюнут на тебя до поры, Борис Фёдорович. Ты же время не теряй.

А там… выкарабкаемся. Царь недаром в совет пяти опекунов тебя провёл…

Царь?

Нет уже царя. Есть свояк Федя. И ему теперь царить — не царствовать. А нам, «чумазым», выживать и силу наживать…

Аминь.

Ватикан. Папская спальня.
10 апреля 1585 года

«Что со мной? Я на пути к Господу? Но я же думаю. Я не чую тела, но мысль летит. Вопрос: сколько это продлится? Я не успел подготовиться, собороваться. Даже не подумал об итогах…

Эх, Уго Бонкомпаньи, знал ли ты, сколько всего выпадет на твою долю? На твой век. Ты стал папой, самым старым папой²² . Мог ли сын болонского нобиля²³ мечтать о таком, даже став доктором права? Ты же стал Григорием XIII и, хочется верить, внёс достойный вклад в историю, чтобы занять в ней почётное место.

Ты, Первый из Уго и Тринадцатый из Григориев, во исполнение постановлений Тридентского собора²⁴ , поставил целью — обновить и очистить католическую церковь, усмирив протестантов. Ты добился этого. Возвысив роль папы, ты поставил на место кардиналов, обесценил проклятые индульгенции и покончил с родственным кумовством — непотизмом.

Ты, Уго-Григорий, дал бой Реформации, заразившей Европу. Не боясь жестоких мер и проклятий, — благословил зачинщиков Варфоломеевской ночи и тех, кто уничтожит лондонскую раскольницу Елизавету.

Твои «рыцари веры», бескорыстные миссионеры — иезуиты — по всему миру возжигают наш — единственный Божественный свет. Сеют наши — истинные — семена веры, прививают наши символы, каноны, ритуалы. Иезуитские коллегии и семинарии исправно куют наших воинов Света во многих тёмных странах и королевских дворах Старого и Нового света. Ты учредил замечательные монашеские ордена. На твоих глазах католиками становятся целые области и кланы Польши и Литвы. Твой лучший пастырь брат Антоний заронил луч света в тёмной схизме Московии. Твои нунции и легаты приставлены ко Дворам всех государей Европы.

Ты возродил нравственность и, пока силы позволяли, трижды в неделю сам служил обедню. Ты заложил камень в возведение нового папского дворца Квиринал и создал в Ватикане лучшую башню-обсерваторию Европы. Но, пожалуй, твой звёздный венец и твой личный триумф не относится  к миру вещному — это категория вечного. Папа Григорий XIII ввёл Новое время, отменив Юлианское летосчисление. И выношенный тобой календарь ²⁵ — уже это не на скрижалях, это сами скрижали Времени…

Да, были жертвы на твоём пути, много жертв. Но были ли средь них напрасные? Не гугеноты, а те, кто тебе лично неприятен? Как тот же кардинал Орсини и его прекрасная Виктория Аккорамбони?

А чем, в сущности, они провинились? Да, Паоло Орсини покрывает преступные шайки по всей Италии, и ты ничего не можешь с ними поделать, за что и зол на герцога Браччиано²⁶ . Да, Виктория стала его любовницей, а муж её был убит, говорят при содействии её же брата и по заказу Орсини. И тогда оба вдовца, Паоло и Виктория тайно — от тебя — венчаются. Этого ты не мог снести и велел заточить её в тюрьму, потом держал в замке Святого Ангела. За первую красавицу Италии заступились многие, даже второй гонец Московита Молвянинов. И ты её освободил, но изгнал из Рима. Два года назад она с твоего разрешения вернулась, после чего Орсини с Аккорамбоне вторично поженились и снова — без твоего благословения. Вне себя от гнева ты объявил, что никогда не признаешь порочного брака…

Зачем я о них, зачем о суетном, когда?..».

— Когда и как это произошло?

«Голоса вокруг приглушены, но я ничего не вижу, только чёрно-багровый мрак».

— Пять дней назад всё было хорошо, но уже к вечеру его святейшество залихорадило. Седьмого апреля ему удалось отслужить частную мессу, он еле стоял на ногах. Врачи приняли все меры. И уже два последующих дня он чувствовал себя сносно, принимал у себя, правда вид имел болезненный…

«…Чей это голос? Муканцио, церемониймейстера? Нет же, ди Комо, секретаря нашей курии… Как плохо не видеть. Все голоса, все звуки сливаются в один, с гудящим эхом»…

— А сегодня с утра он сам умылся и — как будто удар. Его святейшество пошатнулся, еле до ложа довели. Второй час весь в поту, сознание помрачённое, пульс почти не прощупывается. Он успел сделать несколько важных распоряжений и вот… сами видите.

— Сколько уже он такой?

— Минуты две-три…

— Он, без сомнения, на смертном одре. Необходим срочный viaticum²⁷ . О чём он, по-моему, тоже озаботился. Речь была совсем невнятной.

«…Елей, подайте елей»…

— Вы слышали? Он сказал: «елей»…

— Он сказал: «елей»…

— Чрезвычайное Помазание²⁸ !

— Немедленно!

— Несут. 

— Прошу вас, отче…

— De profundis clamavi ad te, Domine;

Domine, exaudi vocem meam.

Fiant aures tuæ intendentes

in vocem deprecationis meæ²⁹ …

— Его нет больше с нами. Аминь…

 «Душа христианская, ты оставляешь этот мир во имя Бога Отца всемогущего, Который тебя сотворил; во имя Иисуса Христа, Сына Бога Живого, Который за тебя страдал; во имя Духа Святого, Который на тебя снизоооо-ооо-оошёл»...

Вилла в Сало. Италия.
13 ноября 1585 года

Здесь всё похоже на море. Если точнее: на морской залив. Лазурь гор, отражённая в озёрной глади Гардо. Веранда выходит на самый живописный затон.

Так хотелось пожить в этой райской тиши после скитаний и мытарств, на которые их обрекли проклятые папы. Григорий XIII преследовал до конца своих дней. После чего они женились в третий раз. Однако на папский престол взошёл Сикст V — дядя бывшего супруга Виктории из рода Перетти.

— Я не заказывал нарочно его племянника, так звёзды сошлись. Я не убивал своей жены Изабеллы Медичи девять лет назад. Какой дурак просто так станет убивать дочь самого Козимо Медичи, великого герцога Тосканы? Разве что её брат или тот, кого он наймёт. Я достаточно родовит, богат и могуч, чтобы не пойти на такую пошлость. Белли в самом деле сильно болела. Но две этих смерти, как кандалы, висят на мне проклятием. Они дважды разбивали нашу семью с любимой Викторией.

…Задрав на арабский пуф ноги, похожие на две мортиры в потёках крови, Паоло Орсини диктовал своему новому секретарю Винченцио. С левого боку — низенький стол, утопающий в ягодах и фруктах, графинах и кувшинах с вином. Мясо герцогу воспретили, как и прочие излишества в еде. При его-то львином аппетите! Впрочем, он умудрялся обуздать могучий организм, неделями воздерживаясь от мяса. А потом малодушно срывался и заливал унижение вином.

— И вот теперь, когда Григория не стало и мы размечтались о счастье, в Ватикан приходит Феличе, то есть отныне Сикст, мстительный, мелочный, коварный. Какой же это папа? Меня называют принцем разбойников, но я вполне бы мог справиться с его ремеслом, если бы не дети. Так что, вместо медового месяца, мы последние два года мотались по всей Италии, меняя виллы, дворцы и замки в Браччиано, в Лорето, в Урбино, в Пезаро.

Сам того не замечая, герцог приник к бокалу с вином и не опустил, пока не опустошил. Секретарь заметил это, но промолчал.

— И нигде нам не давали покоя, пришлось с кареты пересесть на галеру. Так мы оказались в Венеции. Дож и Совет Десяти сразу же предложили мне большой военный пост. Я же не только крутой бандит — в молодости Орсини был недурным воякой: командовал полком, рубился при Лепанто, брал замки. И я бы согласился, не будь я Орсини. А Орсини знает, что такое месть и зависть самых святейших наших особ. Мне ведь докладывали, какие заговоры придумывал против меня Григорий. Феличе, тьфу, Сикст, вообще, задался целью меня отравить.

Мощная пятерня Орсини незаметно ухватила скрытую виноградом и сливами копчёную лодыжку косули. Винченцио опустил перо, ожидая, когда его высочество прожуёт.

— А тут ещё врачи наколдовали: вам нельзя много есть и категорически запретили мясо.

— А что у вас? — осмелился вопросить Винченцио.

Орсини окинул его надменным взглядом: мол, кто это тут квакает, — но удостоил-таки:

— А что могут придумать эти коновалы? Один говорит: подагра. Второй пугает волчанкой, а, может, водянкой. Третий грозит ударом от переедания. Будто, кто-то в нашем сословии, дожив до моих почтенных лет, обойдётся без этих болячек.

Секретарь незаметно вздохнул: его господину вот-вот исполнится сорок четыре.

— Их только слушай, этих трусливых эскулапов: живьём уморят. Им дай только волю. Хорошо, что Виктория принимает ванну, потому что если бы она увидела это…

Герцог с искренним недоумением повертел перед своим носом белым мослом и отшвырнул подальше — в заросли акации.

— Так мы оказались в Падуе. Но, как оказалось, климат срединной области мне не подходит. И вот мы здесь, на прекрасном озере Гарда. Это самое красивое и уютное озеро Италии, равно как моя жена Виктория самая красивая женщина Италии. Нет — Европы! И я не могу за это не выпить. Да что там, я буду просто преступником, если пропущу бокал, в смысле: не пропущу. За мою несравненную Викторию!

У Орсини слово с делом не расходились. А за бокалом последовала семейная порция сардин в оливках. Секретарь с нарастающим беспокойством поглядывал на ноги визави. Они на глазах раздувались из пушек в бочки, исполосованные не кровавыми потёками, а целыми ручьями крови.

Минуту спустя такими же стали его лицо и глаза.

— Неужто всё? — удивлённо, без всякого испуга спросил гроза разбойников и пошевелил рукой. — Она меня не слушается. Хотя вот — пальцы покуда шевелятся. Слушай, милок, — его голос перерастал в хрип, изо рта пошли кровь и рвота с полупережёванным мясом: — то, что ты… написал… рано… повредит Вик… тории. Надо сжечь…

Парень поднял листы и повернулся к небольшому камину.

— Нет, принеси мне горсть углей… скорей…

Винченцио наклонился над утлым огнём. Увидев, что он напрасно шарит в поисках кочерги, герцог прохрипел:

— Чёрт тебя побери, возьми вилку…

Молодой человек схватил со стола двурогую вилку, насадил самый алый чурбачок, наскрёб ещё пяток угольков пожарче.

— В блюдо клади, да поше…веливайся, — слова больному давались всё тяжелее.

— Может, врача?

— Всё потом. Клади рядом. Вот так. Бумагу рядом. Вот так.

С усилием он протянул дрожащую руку к мемуару, сгрёб немеющими пальцами и накрыл угли.

— Теперь дуй. Дуй, тебе говорят! — каким-то чудом рыкнул он на растерянность слуги.

Винченцио наклонился. Лицо герцога оказалось рядом и внушило такой ужас и омерзение, словно это был пригорелый ком тухлого мяса. Непроизвольно, дабы не выдать тошноты, парень выдул сильную струю. Бумага занялась, пожелтела — вот побежали маленькие голубоватые росточки, алея и ширясь…

— Молодец…  я не доверяю никому… теперь — хоть врача, хоть — беса… мне не помочь уже…

Его багровая рука просунулась в загрудок бордового халата и с трудом извлекла запечатанный чёрным воском конверт под алым атласным шнурком. 

— Здесь завещание, заверенное герцогом Феррары³⁰ …

Винченцио знал этот манускрипт наизусть. Потому что не далее, как утром писал его под диктовку в присутствии того самого герцога Альфонсо д’Эсте, Виктории Аккормабони и нотариуса. Орсини завещал своё Герцогство Браччиано сыну Вирджинио от Изабеллы Медичи.

А капитал в сто тысяч скудо³¹ и имущество — недвижимость, мебель, кареты, лошади, золото и драгоценности — унаследовала Виктория Аккорамбони…

По составлении завещания Орсини стало плохо, врач пустил кровь, а владыка Феррары Альфонсо II, ставший теперь душеприказчиком Орсини, пошли с Викторией подышать на озёрные воды.

— Моя Вик…тория… так мало… как жаль…

Эти слова и застала Виктория.

Она ланью мчалась с озера, где почувствовала…

Предчувствие не обмануло. Её любимый и покровитель был мёртв.

Грозный и неусмиримый Паоло Джордано I Орсини герцог ди Браччиано лежал посреди фруктово-мясной фантасмагории, походя на гигантский багровый сгусток, где одежду, лицо и конечности залил один-единственный цвет — крови…

И лишь одно белое пятнышко — белый конверт с алым крестиком в правой руке — застыл на левой груди. У самого сердца…

Дворец Фоскарини Кавалли. Падуя.
22 января 1585 года.

Дворец был красив, величественен, но мрачен. Виктория не находила в нём ни места, ни покоя. Было пусто, уныло и страшно.

Покойный муж хотел ей добра и роскошной жизни. В завещании отдельным пунктом оговаривалось: потомки обязаны удовлетворять все желания вдовы. А в итоге, к ненависти папы Сикста Пятого и рода Медичи, добавилась ревность рода Орсини. Эти просто сходили с ума от её наследства. Дворец в Падуе был лишь малой его частью.

Кузен Паоло — Лодовико Орсини — командовал сбирами — городской стражей — Венецианской Республики и умел прикрыться авторитетом, каковым был его отец — наместник Венеции на острове Корфу.

Человек мстительный и вероломный, Лодовико затеял войну за наследство Орсини. А для начал втёрся в доверие и к Виктории, и к родне первой жены Паоло — Изабеллы.

К Медичи он подвизался в качестве опекуна Вирджинио — сына герцога от Изабеллы. А Викторию убедил перебраться в «спокойное и милое местечко» — дворец Кавалли.

Однако с каждым днём Виктории становилось здесь всё тоскливей и неуютнее. Самая красивая женщина Италии в полной мере испытала на себе превратности богатства и горечь мудрости «не родись красивой, а родись счастливой».

С каждым днём холодные стены дворца угнетали её всё сильней. И единственным утешением стала молельня, где она и проводила долгие часы с утра до вечера.

Тут её и постигло новое несчастье. Убивший Изабеллу брат Виктории Марчелло с лёгкой руки всё тех же д’Эсте был помилован и заявился к сестре, откуда был взят под стражу за новое убийство собственного лакея…

Сегодня был особенный день — её День. 21 декабря христиане вспоминают Святую Викторию³² — мученицу, растерзанную вандалами.

Преклонив колени, Виктория сложила на груди руки, когда из глубины дворца донеслись истошные крики. Крики неумолимо приближались. Можно было попытаться укрыться в анфиладе с многочисленными палатами, но Виктория осталась на месте перед образом Богоматери: «От судьбы не уйдёшь, что будет — то будет».

Двери хлопнули, за спиной дробно стучали подкованные подошвы. Такие бывают только у городских стражников.

Виктория лаже не обернулась.

— Вот она!

Голос был явно изменён, но она не могла не узнать: слишком знакомые нотки. Это был Лодовико Орсини, начальник сбиров.

Красавицу на коленях успели окружить. Их было много: не меньше двух десятков. Все — в нелепых бесформенных балахонах с надвинутыми на лицо капюшонами или в масках. Передники некоторых — забрызганы кровью. Наёмники явно пытались остаться неузнанными. Но два верных признака: подкованные сапоги и голос начальника, — безошибочно указывали — это стражники.

А приглушённое ржание со двора свидетельствовало, что кто-то не поленился прискакать издалека, например, из столицы Республики.

Один из «масок» выделялся повелительной манерой. Ничего не говоря, он указал рукой на Викторию.

Три негодяя шагнули к ней с трёх сторон. Один схватил её за белоснежную домашнюю сорочку.

— Зачем тебе это? Мы же у святого алтаря! — спокойно произнесла Виктория. Образ мученицы придал ей сил.

 Убийца смутился:

— Ты не то подумала. Я просто хотел найти твоё сердце.

Виктория властно взяла его руку — в ней оказался острый нож — и положила на левую грудь:

— Не надо искать. Вот оно. Прошу об одном: дайте испросить у Господа прощения.

Все трое отступили.

Беззвучно шевелились самые алые в мире губы. Многие из сбиров отворачивались, кто-то начал роптать.

— Бей же!

Голос Лодовико, уже без намёка на маскировку. Она не ошиблась в фигуре начальника.

Тот же наёмник шагнул к ней и ткнул. Лезвие прошло вбок. Красавица была жива. Она только икнула и продолжала молиться, не сводя глаз с образов. Второй удар — женщина продолжала молиться.

— Я что, опять не попал? Где же твоё сердце?

От усердия он приподнял колпак. Предстало изумлённое незлобивое лицо пожилого мужчины, бледное и липкое от пота.

— Ублюдки, как же вы службу несёте! — рассвирепел Лодовико. — Ты не отработал своего гонорара.

— Господи, прости их. Спасибо. Я готова, — прошептала Виктория. — Паоло, ты берёг меня от пап и принцев, да не уберёг от своей родни. Давай же, Лодовико, смелее, — и она обернулась к предводителю убийц...

Начальник стражи в ужасе пригнулся и укрылся за спинами своры.

Старый сбир съёжился и, с размаху всадив нож по самое основание, круто повернул лезвие в обе стороны.

Виктория не упала. Её тело зависло на руке убийцы, лёгкое, хрупкое и бездыханное.

Сосед палача перекрестился и с жутким присвистом прошептал:

— Что же мы натворили? Мы убили Святую!

Кто-то из прислуги сумел вырваться во время нападения и донёс властям.

Двадцать сбиров вместо гонорара получили… осаду. Банда Лодовико, поняв, что обречена, решила не сдаваться. Впрочем, никто и не собирался их судить.

В ходе ожесточённого боя злодеи были перебиты, а схваченного Лодовико Орсини Совет Десяти постановил публично повесить. Без суда и следствия.

 — Как могла быть на свете такая красавица?

Слова эти рефреном звучали во время похорон, на которые собралась вся Падуя. Авиззо итальянских городов, депеши всех европейских миссий и посольств были переполнены «авторскими переложениями» ужасной трагедии.

Парадокс истории. Воистину великий папа Григорий XIII мелочно преследовал влюблённых девять лет и не оставил в покое даже после своей смерти — прислав её вестников в тот же злосчастный год.

Но любовь Паоло и Виктории пережила века…

Нарва. Шлюп на реке.
5 ноября 1585 года

Делагарди велел открыть флягу русской водки. Ну, и погода: мерзко, промозгло, ветер дерёт до костей, и тяжёлый доспех, казалось, примёрз к коже. Остальные восемнадцать спутников, в боевом облачении, страдают не меньше.

Волны перехлёстывают через борта. Болтает так, что руками цепляешься за что придётся. Воды Наровы взбесились. И зло идёт от моря. Оно бушует, посылая силу зла реке.

Зло взяло и Делагарди. Два месяца пустых переговоров в этой убогой Мызе. Русские послы то ли тупы, как их валенки, то ли чересчур умны. Наверное, второе. Они остались в тепле, а ты не солоно хлебавши шлёпаешь по ледяной воде. Повсюду всплывают брёвна, последки недавней войны. И матросы где лавируют, а где гоняют их вёслами.

И эти, в Нарве, не догадались что ль выслать приличные лодки? Впрочем, там остались лишь русские развалюхи. Этот Горн ни о чём не заботится: стал штатгальтером и заважничал. Даже верхом не ездит — всё больше в роскошной коляске. Да вон, кстати, в белом не он ли?

Подавшись вперёд, Делагарди прищурился. Удар волны едва не свалил его за борт — благо, оруженосец придержал.

Только бы не нырнуть. Он критически осмотрел свой парадный чёрный доспех. Помочь не успеют. И по-другому нельзя: после Лялицкого позора и Плюсского позорища³³ — Барону Экхольму и губернатору Лифляндии и Ингерманландии нужно хотя бы марку держать. А как губернатору, ему положен торжественный приём с салютом.

Ага, пушкари подносят факелы. Сейчас шарахнут со всех дул.

И точно: берег задымился от пушечных залпов, а временами пропадал вообще. Из-за волн.

Иногда ядра свистели слишком близко. До берега шагов двести. Губернатор ругнулся: «Хватит же палить, дурни».

У крепости хорошо различимы флаги, фигуры и даже лица. В белом точно Карл Горн. Машет белой шляпой.

Подали флягу, от кружки отмахнулся. При такой качке не до манер. Зубы стучали. Ничего, полгода потерпим, а в июле дадим русским жару!

Из горлышка шибануло в нос. Но сейчас запах мужицкого пойла показался амбре. Брр! — от ледяной скорлупы плечи съёжились, руки и губы дрожали. Главное — выбрать момент, прицелиться и не выбить зубы.

Изо всех сил вцепившись левой рукой в скамью, покоритель Эстляндии замер, попал и хлебнул.

Рядом взвился фонтан. Ядро расщепило часть борта. Шлюп накренился и тоже хлебнул…

Когда судно выровнялось, адмирала как ни бывало. Оруженосец и помощники с воплями кинулись к борту. Ни одного круга.  Да и какие круги? Река клокотала от волн и взрывов. И тут все увидели летящий таран. Остриё бродячего бревна от русского частокола вспороло борт и прошло насквозь, нанизывая судно, как вертел куропатку…

У бочажка с зерновкой царские послы Шестунов и Татищев³⁴ на два голоса распевали в пятый раз государево письмо:

— «Писали вы нам, что Пунтус Делагарди³⁵ утонул. Сделалось это божиим милосердием и великого чудотворца Николы милостию»…

…и по новой крестились, наливали… Распевали и распивали!

В Москве на гибель Понтуса отслужили благодарственный молебен с благодарением Господу…

Гродно. Опочивальня королевского замка.
10 декабря 1586 года

— Принесите выпить. Да не воды.

Баторий откинулся на мягкой парчовой спинке курульного кресла.

Он любил это сидалище консулов, понтификов и императоров и брал с собой даже в походы. Удобная конструкция: изогнутые арками ножки с инкрустацией, толстая ткань сиденья без нижней доски, крытая кожей, прошитая золотом. Подлокотники из слоновой кости, шёлковая подушечка. В ногах бархатная скамейка. Цезарю такое кресло отлили из золота. Горному волку из Трансильвании хватало и деревянного. Изящно, мягко, тепло и — по-походному легко для переноски.

— Ваше величество, вам нельзя, — строго сказал врач Николай Буччелло.

— Теперь можно. Хуже уже не будет, — горько усмехнулся король: — Я уже отдал себя в руки Бога, я приготовлен к смерти, меня это не пугает. Знайте, если я и не буду говорить, это потому, что у меня тяжёлая голова и я хотел бы заснуть.

За последние месяцы он сильно сдал, исхудал, посмурнел, желтизна больше не сходила с лица. Ничего от грозного тура, перед которым трепетали враги и благоговели храбрецы. Разве что тот же исподлобный кабаний взгляд. Но и он стал, если не мягче, то тусклее.

И всё-таки, до чего же коварна судьба и хрупка жизнь наша. Всего восемь дней назад, 4 декабря, он вполне бодро скакал по Кудинскому лесу, подколол кабана. Да, конечно, сильно перенапряг мышцы, особенно живот, там внутри будто что-то щёлкнуло и булькнуло. Отдышаться заскочил в домишко лесника, к любимой коханке.

 А 6-го, уже в замке, скрутило и внизу, и в боках, и в груди. Наутро, правда, осилил мессу отслужить в костёле Витовта. Теперь говорят: зря, надо было отлежаться и звать врачей. А он выпил бутылку этой поганой местной горилки. Эх, своего бы! Да где взять? Все запасы тоже кончились, как и силы...

После костёла взошёл по лестнице, в голове помутилось, ноги подкосились. В покои несли на руках. А там и судороги пошли. Особенно, в голенях и ступнях. Надо б на пятку наступить, а сил нет. От напряжения — боли, и позвать стыдно. Увидят, что семиградский лев теперь слабее барана на бойне...

А эти суетливые итальяшки Бучелло и Симмони до хрипа спорят: что, как, чем лечить? В итоге сошлись на пиявках. Облепили плечи, лопатки. А толку — ноль.

Хотели звать канцлеров и Замойского. Запретил: «Отлежусь! И никому ни слова про обмороки и припадки».

Следующие дни и ночи слились в сплошную мутную пелену, откуда выплясывали лица врачей, их нелепые рецепты…

Вино с хлебом и корицей, отвар иссопа, экстракт морозника, ячменная каша, телятина, бульон и стейк из каплуна, печёные яблоки с сахаром, персиковые конфеты, чаи, настои из корицы, ландыша и всяких трав, камень бедоар в вине, маринованная роза, гадкая бобровая струя, лосиное копыто…

Притирания, пиявки на всю спину, кровопускания — до 8 унций за раз…

Припадки с обмороками, или, как они их зовут, «пароксизмы». Будто он не читал про почки на оригинальном языке Галена или Гиппократа.

Сегодня с утра позвал цирюльника Яна Зигулица, чтоб побрил и голову вымыл. Предчувствия терзают во сне. А сон почти всё время: организм слаб, чуть глаза закрыл — тут и забылся. Немыслимые метаморфозы: от силы к бессилию…

Как слёг, колики участились до двух-трёх раз в сутки. Выносливый Стефан корчился от боли и тихо пристанывал.

Врачи провели вчера консилиум, о результатах которого не доложили даже Замойскому. Диагноз однозначный и неутешительный: «уремия на последней стадии. Завтра-послезавтра — смерть. Слишком всё запущено. Король годами себя не щадил: грубая походная пища и дурное питьё, особенно крепкие вина».

Да уж, их воитель пил неумеренно — в часы винопоя выгонял даже врачей.

…Вспомнился последний «охотничий антракт» в домике лесника. С любимой коханочкой. Не зря же три дня «охотился». Там почему-то и стрельнуло: а если моё дело плохо?

Сегодня распорядился, чтоб любимку вывезли и укрыли в заранее купленной усадьбе:

— Пусть никто  о тебе не знает. Денег тебе хватит на сто лет, здесь есть всё для хозяйства, а руки у тебя работящие. В городе и у отца тебе нельзя. Я знаю, что становится с любовницами великих после их смерти.

Коханка — в слёзы: раз уж он говорит такое, значит, правда, обречён. Он и раньше заикался про замок где-нибудь за границей — она отрезала: «никогда и никуда».

Она долго плакала в ту встречу. Иштван был очень добр к ней. И она не могла понять тех, кто называл его свирепым. Ведь он даже толком не наказал того красивого парня, что хотел её… Она сладко жмурилась, вспоминая.

В деревне, где держал мельницу её дядя, таких не было. Грубые и нахрапистые, сельские ухари сразу тащили девок в сарай или на сеновал. А Иштван (он просил звать себя только так) был просто… ласков. Ему не нужно было ничего такого. У него очень болело там… Он и Анну — старуху-королеву — от кровати отлучил не из-за её безобразия… Оттого-то всю свою силу мужскую и ярость на бессилие — изливал на поле брани.

Врачи вышли. Где взять покрепче?

Гославский знал замок лучше всех. Прошло полчаса. Обыскали всё. В подвале нашлась сорок одна бочка хороших вин. У прислуги — польская водка. Её король терпеть не мог. К поискам подключился приехавший из пригорода подканцлер Сапега.

— Я сам угощу короля. А вы, эскулапы, вот что — сыщите в Баториевке³⁶ двух отставных солдат. Одного зовут Шандор, бывший кавалерийский десятник, ныне точильщик. Другой — гайдук-румын, имя забыл. Он сапоги тачает.

— Знаю, — откликнулся Веселини.

В «Баториевке» у короля были покои, и там же примостились лучшие медицинские кабинеты с лабораторией и анатомическим театром. Все анализы обследовали там. У Бучелло была даже мысль — переместить больного туда, поближе к инструментам и лекарствам. Воспротивился Сам — наотрез. А сейчас уж и нет смысла. Сам не дойдёт, а двигать опасно — слишком слаб. Почки в любой момент откажут.

Хотя сами врачи с диагнозом так и не определились: астма или эпилепсия. Веселини припомнил, что припадками его величество страдал ещё в Трансильвании. А тут на столе нашли рецепт «чернокнижника» Леонарда Турнейссера с противоядием. Это лишь добавило мути: что как Стефан по примеру Митридата пользовал себя ядами, дабы не отравили?

— Вот и ладно. Пусть пошарят по сусекам. Скажите, король требует своего — родного, — напутствовал Лев Иванович.

В томительном ожидании «прощальной чаши» Стефан попробовал привстать. Удалось, но отдалось такой болью в боку и паху, что он понял: до окна ещё дойду, а вот прогуляться по своему детищу-дворцу — уже утопия. А ведь сколько раз собирался. Всё некогда. Так всегда. Откладываешь, откладываешь, а потом бац — и поздно: самое главное, важное и милое уже недоступно...

В покоях было сумрачно, если не траурно. Ещё одно болезненное усилие, второй рывок — и шторы распахнуты. Яркое солнце ослепило, в глазах пошли радужные круги, темнея и зеленея. Комната тотчас засверкала шлифованным гипсом, изысканной настенной резьбой в весёлых изразцах. Беломраморный пол зеркально отражал верх. Всё на месте. И белый сундук с отличными рушницами. И громкие куранты от Георга Фридриха Гогенцоллерна. И резные табуреты с рубиновой окраски подушками. И шкатулка в янтарных кружевах с письмами императора Рудольфа…

А под чудесным балдахином с серебряными навершиями — огромное с изголовьем ложе, великолепные красные перины и матрасы…

Скоро всё это будет не его.

А как же теперь проживут обитатели его королевской конюшни, любимые скакуны: белый турок Ивашко, тёмно-гнедой испанец Балаго и юный, но перспективный Баторий? Тёзку и опробовал на злосчастной охоте.

Эх, сейчас бы в баню с видом на Неман, а потом закусить и выпить в алебастровом зале…

Выпить… Забудь — сказали врачи. Уже — оба. Симмони, тот, всегда настаивал на двух кубках вина с корицей перед едой. Бучелло столь же яро протестовал. Верный Веселини был посредником между бушующими эскулапами. Гославский³⁷ , вообще, имел своё мнение.

Не пить? А вот вам — к солнцу протянулась серьёзная дуля. Кулак бойца, в отличие от всего тела, оставался также весок.

Он шатнулся, силы иссякли, еле удержался, опёршись руками и задом о мраморный подоконник. Ноги утопли в рысьей шкуре.

Когда в глазах пояснело, увидел себя в стеклянной дверце книжного шкафа. Боже, как похудел, а живот вздулся ядром. С выложенной керамической плиткой стены нагло улыбалась клыкастая кабанья морда. По бокам заточено грозили рога оленя и лося.

Тьфу, стал абсолютным солдафоном, все сравнения армейские. А ведь был же так начитан. Став королём, про книги забыл. Не забыл — дела, заботы. Сплошные походы, реформы, сеймы, тяжбы…

А ведь, когда попал отроком на службу к могущественному Фердинанду Габсбургу ³⁸ , сподобился отучиться в Падуанском университете. Что ни говори, а лучше иезуитского образования пока никто не придумал. Сколько тогда прочитал, сколько вызубрил. А память, вообще, отменная! Многие завидовали. И жених был приличный: сын воеводы, пусть и захолустного Семиградья. На шпагах и саблях ровни не видел. Но с женщинами как-то не задалось. Он глянул на живот, нависший над пахом: и вот, к чему привело.

Женщины неинтересны, интриги противны. Вот и потянуло на войну. Бросив Венский двор, окунулся в пучину бунта против императора Фердинанда. Результатом — три года в плену, где усиленно штудировал античную литературу, философию, логику, историю, юриспруденцию. Но и близко не предполагал, что когда-нибудь станет вровень с Юлием Цезарем. Даже, когда в 38 лет выбрали — вчерашнего узника — князем Трансильвании. По-настоящему фортуна оскалилась, когда стукнуло 42.

— Предложенное мне королевство я ни за что не упущу, даже, если мне предстоит носить корону всего три дня. Подобно Цезарю, надо действовать: «Alea iacta est»³⁹ .

Это стало его девизом после неожиданно свалившейся короны Речи Посполитой. И корону эту он носит не три дня, а 11 лет — куда дольше Цезаря.

Но всё ли сделано, как мечтал? Увы…

И уже не доделать. Сама природа против.

Но ведь сделал что-то?

Он пронзил взглядом отражённое лицо. И опять огорчился. От некогда красивых черт остался ставший вдруг длинным горбатый нос, а вокруг: обтянутые пергаментом скулы, спрятанные в мешках щёлки, заострившийся подбородок, искусанные от ночных болей губы.

 И всё-таки сделал! Вот хотя бы этот чудный замок. А другие дворцы: горняя сказка в Несвиже, да та же «Баториевка»! Они думают, если король не знает литовского, то ему неведомо, как его зовут и обзывают… Он усмехнулся.

«Все привыкли видеть во мне зверя. Но это же маска. Просто тонкости моего образования здешние паны не поймут, потому и ценю прежде падуанцев, а вперёд всех Януша Замойского».

Ну а сколько открыто учебных заведений: университет в Вильно, иезуитские коллегии в Полоцке и Несвиже?

И далее: магнатов обуздал, дисциплинировал шляхетских разгильдяев, в три года образумил царя Ивана. За счёт чего? Да всего лишь преобразовал шляхетскую стихию в хорошую армию, усилив вышколенными наёмниками. 

Наконец, дал им собственную твёрдую валюту — грош…

Вернувшись в приёмную, врачи столкнулись с Великим канцлером литовским Остафием Воловичем⁴⁰ и подканцлером⁴¹ Львом Сапегой.

— Ясновельможные паны, стоит ли вам туда? Вы даже не знаете, как он худ, — заломил руки Бучелло.

— Мы знаем его давно и ко всему готовы. И вот это, — Сапега указал на две фляги у Гославского и Веселини,  — мы сами передадим. А вы, смотрите, в отчётах своих опустите этот казус.

— Как же обрадовались те бравые отставники, услышав, что вино для их славного Иштвана! — делился восторгами Гославский, когда Сапега взялся за скобу.

Войдя в опочивальню, они едва устояли на ногах: так плохо выглядел могучий карпатский рыцарь. Нос-кирка старого Воловича беспокойно заёрзал: спальня пропахла мочой.

Полулёжа на сбившихся атласных матрасах, Баторий кое-как приоткрыл на шум глаза, обвёл вошедших дымчатым взглядом. Потом, узнавая,  потеплел, через силу улыбнулся и внимательно уставился на Сапегу.

Как же он вырос за три года, заматерел, полысел. Был безусый секретарь, а теперь крутой подканцлер. И спас меня под Великими Луками — тому уж шесть лет уже. Король поймал себя на сентиментальности. Он никогда так пристально не изучал своих придворных. Теперь же будто увидел впервые и — совершенно по-новому. А скорее — просто прощался.

— Знаю, ничего не говорите. Я уж и сам не знаю, что сказать. Может, и хорошо, что пришли. Э, а с чем это вы?

Король прищурился на правые руки соратников.

— Сливовая цуйка из Турца, — невинно ответил Сапега.

Глаза Батория загорелись.

— Бочковая палинка на шелковице, — более торжественно презентовал Волович.

Глаз короля пламенел почти по-прежнему: лихо и яростно. Было видно, как он хочет разразиться комплиментами. Это было не в стиле прежнего Батория. И новый не выдержал — излил восторги:

— Мои славные, вот это подарок! На шелковице! Чудо. Я словно в Аркадии. Небось у старых вояк раздобыли?

Сапега кивнул.

Стефан слабо пошарил под подушкой и достал аккуратную стеклянную воронку для винных фляг.

Сапега уже выставил из буфета три серебряных бокала венгерского сервиза.

Пили молча. Король берёг силы. Канцлеры берегли его. И — свои слёзы.

Сначала была румынская цуйка. За ней последовала венгерская палинка.

— Вот теперь я и на родине побывал, — прошептал Баторий, не выпуская бокал. 

Третьего не осилил. Повалился на подушки.

— Цепенею, пусть разотрут, — не столько услышали, как догадались канцлеры.

За дверью они побранили лекарей за то, что скрыли, как плох король.

— Его величество воспретил, — оправдались те. — Он приказал никого не впускать, мы боялись не исполнить королевский приказ...

— Но теперь, раз вы спрашиваете, должен сказать, что король вскоре попрощается с жизнью, — горестно подытожил Буччело.

За дверью протяжно застонали.

Все четверо исчезли в спальне.

— Мне кажется, тут нечисто. В последнее время к королю зачастили колдуны, — сказал Волович.

Канцлер был почти вдвое старше подканцлера, но держался молодцом.

— Для карпатского жителя это неудивительно, — пожал плечами Сапега. — Или у твоей милости есть подозрение, что отравили?

— Для сильных колдунов это не метод. Они гораздо тоньше и изощрённей, — задумчиво произнёс Волович. — А у короля не так давно побывали сразу два английских мистика. Джон Ди и Эдвард Келли. У них европейская известность.

— Шарлатанов, — пренебрежительно зевнул подканцлер. — Насколько я помню, на его величество их сеанс не произвёл впечатления. Хотя он им заплатил.

— Как знать. После их визита он был сильно озабочен. Всё-таки хрустальный шар славится свойствами показывать то, что недоступно зрению. Но меня беспокоит другой гость из зазеркалья. Совсем недавно, месяца два назад, король тепло прижимал Скотто, этот дьявол набедокурил во всех дворах Европы.

— Зачем же сразу о плохом? Во-первых, может быть, это совсем не алхимик Скотто, а известный архитектор из Пармы. Говорят, пармский Скотто был первым автором проекта переделки этого замка, — не сдавался Сапега.

— Алхимик Скотто кем только не был. И сделаться архитектором для него — раз плюнуть, — грустно улыбнулся Волович. — Ты молод. А я повидал немало странного. И не только повидал, но кое-что сам напечатал.

Сапега ценил просветительство Остафия Богдановича —  сам не раз бывал в его Несвижской печатне.

— Однако же король предпочёл поставить на переделку дворца другого итальянца, — напомнил Лев Иванович, — кажется, Гоччи.

— И буквально месяц назад замок едва не сгорел, а Скотто в момент пожара видели лезущим по крыше. После чего его и след простыл, — Волович поднял вверх палец.

— Всё это…

Слова подканцлера оборвал треск дверей.

Появился Симмони. Один. Скорбно склонив голову, он пролепетал:

— Панове, наш лучший господин, храбрейший из королей, отдал небу свой дух.

Канцлеры уронили лица в ладони.

Врач помчался в свой покой. Жена строчила на прялке.

— Скорей собирай все деньги, пожитки и выезжай в деревню на границе. Я знаю, как умеют разбираться с врачами после смерти государей…

Бучелло, помня о предупреждении канцлеров, смягчил финал этой драмы:

«В тот момент, когда Веселини отправляет письма к примасу Его Мосци и сенаторам, информируя их о фатальной смерти Наияснейшего короля Его Мосци Пана нашего, я не хотел упускать случай для подробного описания того, как это произошло, потому что каждый день я записывал всё, что мне, как свидетелю, попадалось на глаза. Не без пролития многих слез приходится мне исполнять этот долг. Кто же эту смерть оплакивать не будет, а именно мы, венгры, остались в этой стране, как стадо без пастыря, потеряв с этим героем всех заслуг наших награды и надежды» (Ежи Хъякор) ⁴² .

Бучелло обвинил коллегу Симмони во врачебной ошибке, коллега Симмони ответил тем же, Гославский остался при своём мнении. Через три дня труп монарха при посредстве хирурга был вскрыт в анатомическом кабинете «Баториевки» — король всё-таки попал в свой дворец. Мнения консилиума разделились. Оба оппонента не нашли никаких патологий в королевских почках. Гославский остался при мнении, что они «размером были с воловьи», что и записали в протоколе вскрытия…

До утра тело великого человека караулили на переменку с врачами два подскарбия, опечатавшие сокровищницу и покои.

Прощание затронуло весь город. В числе нёсших гроб был цвет рыцарства во главе с толстенным Радзивиллом-Перуном. Похоронили Стефана Первого в Гродно, но в феврале 1588 года гроб перевезли в краковский Вавель.

Умер карпатский лев в 53 года, как и Иван Грозный.

За время от подписания Ям-Запольского мира (январь 1582 года) до смерти Батория (декабрь 1586 года) Московия обзавелась Сибирью, успокоила мятежных черемисов, сдержала агрессию ногаев, подготовила силы для балтийского реванша Швеции и построила в пограничье служилые городки: Ливны, Уфа, Царевосанчурск, Воронеж и Самара.

______________________________

Комментариев:

Вверх

Вверх