| |
1
 О Виталии Маслове (1935-2001) я услышал в конце 70-х годов, когда после нескольких лет житейских блужданий, измученный ностальгией, вернулся на свою поморскую родину. Уже были прочитаны Фёдор Абрамов, первые произведения Владимира Личутина, ещё раньше – Ольги Фокиной, а до Маслова всё «руки не доходили». И вдруг – это сообщение...
Речь идёт о Доме Памяти, который создал в своей родной Сёмже, сплотив сельчан, Виталий Семёнович. Отдавая дань уважения землякам-пращурам, павшим не только на фронтах Отечественной войны, но в Гражданскую, и в Первую мировую и в русско-японскую, т. е. во всех войнах ХХ века, он тем самым соединил времена и утвердил в создании живущих неразрывность исторической памяти, которую партийные идеологи упорно начинали с 17-го года. Это было так необычно по тем временам, так свежо и смело, что скромную заметку «Дом Памяти» я, тогда ответственный секретарь областной молодёжной газеты, поставил не на третью-четвёртую полосы, которым отводилась история, а вынес на первую страницу «Северного комсомольца», сделав её акцентом. А ещё под той заметкой – автор её Сергей Доморощенов – мы напечатали приписку, что Дом Памяти на днях торжественно открыт. Было это в конце августа 1984 года.
Вот после той заметки я и взялся за прозу Маслова. Обо всём прочитанном – и тогда, и после – рассуждать не возьмусь, это дело литературоведов. Скажу только о двух его рассказах – «Восьминка» и «Зырянова бумага». Эти произведения – отсветы далёкой войны, внешне негероической тыловой стороны её – вошли в сердце как горячие осколки. Рождённый уже после Победы, я не застал военного лихолетья (хотя год моего рождения, 1947-й, отмечен как неурожайный и один из самых голодных), однако великий подвиг русского народа осознаю всем своим существом, генетической памятью и сердцем.
Художественному воплощению народного подвига посвящены многие произведения отечественной словесности. И среди главных на той золотой полке стоят, убеждён, и рассказы моего земляка Виталия Маслова. Образы старухи Ефросиньи и мальчонки Федьки – это золото русской породы, золото высочайшей пробы. По таким образам я меряю прозу, а по большому счёту – и жизнь. Это как эталоны времени, эталоны правды, совести, мужества и терпения.
За годы переломки, когда рухнул Советский Союз, когда ушлые людишки, дорвавшиеся до власти, попытались всё и вся поставить с ног на голову, эти народные образы не канули в Лету, как того добивались доморощенные и забугорные разрушители. Больше того, по моим представлениям, эти характеры даже укрупнились, став надёжей и опорой для растерянных и смятенных душ. Поэтому когда через десять лет – уже в другую, раннекапиталистическую пору, – зашла речь об антологии Баренц-региона, я совершённо не сомневался, что Виталий Маслов представит в этот свод один из тех своих рассказов. «Восьминка» великовата для оговорённого формата (хотя большому русскому писателю можно было сделать и исключение), а «Зырянова бумага» – в самый раз. Каково же оказалось моё удивление, когда на заседании редакционного совета – оно проходило в
г. Лулео (Швеция) – было сообщено, что Виталий Маслов вообще отказывается от участия в этом международном проекте.
Удивление – слабо сказано. Я был озадачен, раздосадован, удручён, обескуражен, отказывался верить. Да и то! Можно ли было представить мурманский блок антологии Баренц-региона да и в целом российскую составляющую тома без творчества одного из самых крупных писателей Русского Севера? Своё убеждение я высказал тут же, на заседании редсовета, а для себя решил, что непременно поговорю с Масловым. Я был искренен в своих чувствах, это, видимо, нашло отзыв у коллег, и в заключение встречи мне уже официально была поручена переговорная миссия.
С Масловым к той поре мы уже были знакомы. Первые приглядки – «свой–чужой» – сменились первыми дружескими рукопожатиями, а потом и первыми доверительными разговорами. Поэтому я очень надеялся на встречу. Увы, встреча не состоялась. На ту пору, когда я возвращался из Скандинавии, Маслова в Мурманске не оказалось. В те дни – это был сентябрь 1996 года – завершался литературный конкурс среди мурманских школьников «Храмы России». Заключительный этап творческого марафона, затеянного, как и многое другое, рачением Виталия Семёновича, проходил на Соловецких островах. И Маслов во главе большой литературной дружины кочевал в сторону православной обители.
Я, конечно, огорчился тогда, подосадовал. Но, пораскинув умом, заключил, что, может, это и к лучшему. Кто знает, нашлись бы у меня тогда нужные слова, а у него – внимание к ним. Насупленные брови Маслова я уже видел. А короткая встреча между автобусом и поездом могла именно этим и окончиться.
Письмо – вот то, что бывает выходом в таких случаях. Да не нынешние эсэмэски на мелком экране мобильника с кучей ошибок в тексте, а писанное от руки, неспешное и подробное. Письмо я писал долго, выверяя подходы и подыскивая нужные слова. А начал издалека. Сначала о «Белом пароходе», альманахе, который затеял и редактировал, чтобы собрать под его обложкой литературные силы Архангелогородчины, а также оторвавшихся от отчины земляков. Естественно, пригласил на страницы и Виталия Семёновича. Потом – о конкурсах школьных сочинений, первый из которых был посвящён Фёдору Абрамову, попросив Маслова поделиться собственным опытом. И только после заговорил о том самом проекте, да и то исподволь.
Членом редакционного совета от Мурманского отделения Союза писателей России был делегирован Свен Локко, единомышленник и товарищ Виталия Маслова. Кольский финн, он испытал в юности немалые гонения и мытарства, но не затаил обиды на большую Родину. Вот этим и пришёлся по сердцу, о чём я написал Маслову. И ещё одно помянул. В автобиографическом романе Свена Локко «Финны на Мурмане» оказалась обширнейшая география, в том числе архангельская: в годы войны он, трудармеец – по режиму это почти зэк, – работал на тех же самых лесосеках, где бедовали мои будущие отец и мать, тогда тоже совсем ещё юные. И Свен, и мои будущие родители могли даже встречаться на тех делянках. Вот это-то мне и хотелось донести до Виталия Маслова, чьё раннее детство опалила война. И вот только после этого я заговорил наконец об антологии.
«На мой взгляд, – писал я, – затеяно доброе дело. Скандинавские литераторы, наши с тобой, Виталий, коллеги, не преследуют политических целей. Они озабочены состоянием культуры, уровнем нравов. У нас с ними похожие проблемы. А одна глобальная – просто единит нас с ними и зовёт, извини за пафос, встать плечом к плечу. Я имею в виду американскую поп-культуру, которая и на скандинавов, и на нас прёт с дуболомной силой».
Письмо получилось большое. Чем было заключить его? Авторитет Маслова на Кольском полуострове непререкаем. Его влияние на писательскую братию огромно, причём не только в мурманских пределах. И от того, примкнёт Маслов, а за ним патриотическое крыло мурманских литераторов к проекту или же нет, зависит и сам проект, и качественный уровень задуманного издания. Вот этим я и завершил своё обращение.
Маслов ответил большим письмом. Однако, в отличие от меня, не стал ходить вокруг да около, а сразу взял «быка за рога», с ходу заговорив о будущности Кольского края, о новых тенденциях, которые появились в тогдашней политике, имея в виду беспрекословные уступки США, уши которых торчат во всех международных проектах, а в конечном итоге – о будущем державы. Не с трибуны заговорил, не с экрана телевизора, не от микрофона радио – по сути один на один. В таких случаях – сужу по собственной корреспонденции – берут иной тон, прибегая к другому языку, более свойскому, простецкому, даже бытовому. А тут – нет. Маслов не просто отнекивался и возражал, а выступал как трибун, как публицист, приводя для обозначения тех самых ушей в Баренц-проектах весьма весомые факты и аргументы. А касаясь антологии, вдруг «нырнул» в близкую ему профессиональную стихию, дескать, не обернётся ли этот проект флажками между мачтами, «чтобы не понять было, что на палубе, и не догадаться, что меж палуб...».
Там было много всего, что мучило и терзало уже не молодое сердце. А не придётся ли за участие в таком проекте что-то уступать? Не понадобиться ли «отрабатывать» предлагаемые возможности? И как это всё аукнется? Не спросят ли за возможно опрометчивый поступок внуки и правнуки? А ещё – о связях с коллегами: это, конечно, хорошо пообщаться со скандинавским литераторами, но... «Ослабление связей с соседними российскими областями меня беспокоит гораздо больше, чем связи закордонные», – писал Маслов.
Виталий Семёнович всё-таки принял участие в международном литературном проекте Баренц-региона. Ни в коей мере не обольщаюсь на свой счёт и не ставлю себе в заслугу, что, дескать, мои доводы достигли цели. Не тот человек Маслов, чтобы менять курс корабля, едва подует поперечный ветер. Не сразу, не вдруг, но добро на свою публикацию он всё-таки дал, видимо, ещё раз взвесив всё «за» и «против». В том антологии «Здесь начинаются дороги», который вышел на русском и основных языках Скандинавии, вошёл рассказ Виталия Маслова «Зырянова бумага».
* * *
Наши творческие и товарищеские отношения с Масловым развивались по восходящей. Я бывал у него в гостях, когда выпадала очередная поездка в Скандинавию. Он гостил у меня в Архангельске, когда навещал своих сыновей. Время от времени мы обменивались издательскими новинками. Книги с его автографами – щедрыми оценками моих небольших дел – поддерживают меня в трудные минуты. Может, и мои надписи чуть-чуть помогли ему.
В очередной раз, было это в предпоследний год ушедшего века, я преподнёс Виталию Семёновичу альманах «Красная пристань» литературное издание, которое мы затеяли с коллегами при поддержке Архангельской мэрии. Он искренне порадовался за земляков, а ещё сказал, что это издание станет его главным козырем, подразумевая взаимоотношения мурманских писателей с местными властями. Так ли было на самом деле, не ведаю, но однажды раздался звонок. Маслов сообщал, что деньги на выпуск издания, аналогичного «Красной пристани», власти выделили, более того –
заказ уже размещён, но... Дальше оказалось самое неожиданное. Печататься мурманский альманах будет не в Мурманске, а в Архангельске, и он, Маслов, просит меня курировать их детище. Что тут было сказать?! Облечённый доверием Виталия Семёновича, я, естественно, присмотрел за ходом работы над мурманской новинкой. Наша типография (ИПП «Правда Севера») марку не уронила: заказ соседей выполнила качественно и в срок. А я горжусь, что первую типографскую прописку мурманский альманах «Площадь Первоучителей» получил именно в Архангельске, осенив город архистратига Михаила светом имён Кирилла и Мефодия.
2
О последней встрече помяну подробнее. Это было в Мурманске за месяц до кончины Виталия Семёновича. Кто мог знать! У меня до сих пор мается душа, что, устраиваясь в вагоне, выпустил его на миг из внимания, а когда отыскал взглядом большую грузную фигуру, было уже поздно – он заходил за кромку перрона, и я не помахал ему в последний раз...
Та поездка в Скандинавию была опять посвящена литературным проектом Баренц-региона. Мы – несколько российских литераторов – отправлялись через финскую границу в Швецию. Прежде на пропускном пункте никаких препятствий не возникало, а на сей раз, по недосмотру приглашающей стороны, не оказалось какого-то штампа.
Тогдашние мои ощущения представить нетрудно. Сутки в поезде, с вокзала – сразу на микроавтобус и ещё пять часов пути. При этом с вечера ни маковой росинки во рту.
А тут вдруг от ворот поворот. Сознание, помню, помутилось, я рассвирепел и едва не наделал глупостей, забыв, что тут граница.
На обратном пути в Мурманске я немного поостыл и, разобравшись в своих чувствах, заключил, что мне и неохота ехать в чужую сторону, гораздо интереснее и важнее пообщаться с коллегами, мурманскими литераторами. А уже после кончины Маслова я смекнул, что это был Божий промысел: мне дана была последняя возможность наговориться с Виталием Семёновичем, наглядеться в его глаза, запечатлеть в сердце его светлый образ.
* * *
Маслова дома не оказалось – как раз в этот день он заступил на суточную вахту. Открыла двери Валентина Устиновна, супруга его. А ещё дома находилась их дочка Саша да её маленький сынишка Славик.
Едва поздоровавшись и скинув одёжку, я заговорил о еде. Сейчас-то мне маленько стыдно, но тогда, вконец оголодавшему, было не до церемоний. Валентина Устиновна ждать не заставила. Через пять минут я уже сидел за столом.
По натуре я не обжора, а подчас и равнодушный к разным там деликатесам. Но тут проглотил изобилие стола сначала глазами, а потом столь же быстро отощавшим нутром. Не шучу! Да и какие могут быть шутки, если у мужика цельные сутки маковой росинки во рту не было!
Попотчевала меня радушная хозяйка на славу да ещё привальный стакашек поднесла. От всего этого – от обильной еды да зелена вина – я осоловел, и меня, ухайдаканного двумя сутками дороги, так потянуло на боковую, что едва дотянулся до дивана.
Спал я глубоко и беспробудно. Однако в утрах, ещё не рассвело, был уже на ногах. Дело в том, что вечером состоялся телефонный разговор с Виталием Семёновичем и он поручил мне от нашего общего литературного Союза побывать в славянской гимназии, где намечался поэтический праздник. Я, как добросовестный член литературной артели, которому бригадир дал наряд, отправился к месту исполнения дневного упряга. Ну а если серьёзно, мне и самому было это интересно. Что это такое– славянская гимназия – детище Маслова и его единомышленников? Чем она отличается от школы или обычной гимназии? Каков, наконец, дух в учебных заведениях Мурманска в сравнении с Архангельском?
* * *
Мурманск взглядом не окинуть, как, например, Архангельск с акватории Двины. Разве только с самолёта. Своей структурой он напоминает упаковку для яиц, а перемычки этих ячеек – сопки. Гнездо – яйцо, то бишь стайка домов, ещё одна ячейка – ещё одна гроздь домов. И так далее.
Автобус долго кружил вокруг сопок, словно слаломист на трассе. Между домами несколько раз мелькнул Кольский залив. Где-то там в его котловине стоял атомоход «Ленин», на котором нёс вахту Виталий Семёнович.
Гимназия, куда я приехал, располагается в обычном современном коробчатом здании – ни колонн, ни портиков, всё просто и лаконично. Однако внутри что-то показалось иным в сравнении с современными стандартными школами. Чистый, радостный цвет стен, какие-то уютные домашние портьеры, а главное, что я осознал не сразу, – звучание. Гул голосов, ровный и спокойный, напоминал добротный, занятый важным делом улей. Не доносилось никаких воплей и истерик, кои бьют по перепонкам, стоит зайти во время перемены в любую современную школу.
В актовом зале собрались старшеклассники. Они ставили монтаж по поэзии ХIХ века, а в основе действа была лирика Тютчева. Три музы, облачённые в белые, струящиеся одежды – о реквизите, оказалось, похлопотал актёр местного драматического театра, опекающего гимназию, – рассуждали о гражданских мотивах в лирике Тютчева, раскрывали, как говорят в школе, тему Родины. Для подтверждения своих выводов они призывали литературных критиков той поры, современников и современниц великого поэта. Парни и девчонки, облачённые в платья ушедшей эпохи, цитировали письма, высказывания, отрывки из книг и журналов. Однако в результате всё сводилось к тому, что Фёдор Иванович запечатлел в своей знаменитой строфе:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.
Вот эта вера, неуловимая любовь, повенчанная с печалью, неожиданно открылась в голосе щуплого паренька, который исполнил романс на стихи Тютчева «Я встретил вас...». Слова старого поэта, которому в ту пору исполнилось почти семьдесят, в юных устах были обращены не к женщине, которую он в силу возраста ещё не ведал, и даже не к матери. Не догадываясь о том сам, он пел о Родине:
Как после вековой разлуки,
Гляжу на вас, как бы во сне, –
И вот – слышнее стали звуки,
Не умолкавшие во мне...
Его внешне невидный, ломкий, но такой трепетный и проникновенный голос доходил до глубины души. В нём было всё: и незримая жалоба на то, что Родина подарила ему жизнь в трудную годину, когда простёрлась она, обворованная и оболганная на миру как на юру; и сыновья скорбь, какою верное сердце мироточит при виде согбенной и поруганной матери, но ещё и нежность, ещё и любовь, которыми уже напиталось, несмотря на малые сроки, его сердце.
Сладостно-грустное струистое ощущение не покидало меня всю обратную дорогу, пока я возвращался к Масловым, да и потом оно не оставляло меня, медленно, как золотое вино, перетекая в заветную сердечную чашу.
* * *
Дома, когда я вернулся, были только Валентина Устиновна да Славик, внучек Масловых, светленький трёхгодовалый мальчик. Виталий Семёнович ещё не возвращался. Звонил, что вахту сдал, но задержали кое-какие дела.
Валентина Устиновна вскоре отправилась в магазин. Мы со Славиком остались вдвоём. Славик, сидя на полу, что-то строил из разъёмных кубиков. Он был очень увлечён. В его жестах, пластике, а главное – голоске, восторженном и курлыкающем, чувствовалось подлинное вдохновение. Сидя на диване, я глядел на него с умилением, но больше даже с изумлением. Что же он сооружает? – пытался я понять. – Крепость? Дом? Вавилонскую башню? И только когда вспомнил перипетии минувшего лета, понял.
Летом чета Масловых вместе с внуком ездила вновь в родные места Виталия Семёновича –
деревню Сёмжу, что находится на юго-восточной кромке Баренцева моря, а точнее, на Мезени. В избе прохудилась русская печь. Изрядную часть отпуска хозяин восстанавливал, а по сути, клал печь заново. Вот таким занятием и был увлечён теперь Славик, наблюдавший всё лето за дедом, – он возводил очаг, почуяв своим сердчишком, всем корневым нутром, что это самое главное в русском доме.
Скоро Славику прочитают или он сам будет читать увлекательную книжку о приключениях Буратино. Поверит ли он в то, что за нарисованным, ненастоящим очагом простирается счастливая страна? Наверное, поверит – дети ведь любят хорошие сказки. Но хочется думать, да не думать – верить, что настоящей счастливой страной для Славика навсегда останется родина деда: изба деревенская, русская печь, которую дед перекладывал, и море-океан, что сиял-лучился перед его восторженными глазами.
* * *
Где-то в полдень позвонили коллеги – две другие женщины, с которыми мы направлялись за границу. Оказалось, что пограничное недоразумение уже улажено, через два часа можно отправляться в путь и мне, чтобы успеть, надо немедленно собираться и ехать в писательскую организацию. Что оставалось делать? Я отправился в писательскую организацию. Однако не затем, чтобы ехать за границу, а чтобы помахать коллегам вслед. Не нами сказано: нельзя в одну реку войти дважды. А от себя добавлю: если даже возможно – не нужно.
* * *
Ближе к вечеру я опять вернулся к Масловым. Виталий Семёнович был уже дома. Большой, матёрый, как Святогор, с растрёпанной куделей седой бороды, он встретил меня у порога. Мы обнялись. В который уже раз, пожав его широкую руку, почуял ток родственной крови.
В Мурманске, на площади Первоучителей, стоит памятник Кириллу и Мефодию, создателям славянской письменности. Это рачением Маслова, прежде всего его волею и убеждённостью доставили этот монумент из Болгарии и водрузили как славянский оберег на полярной кромке российского берега. Потом Маслов провёл День славянской письменности, который собрал в Мурманске первейших писателей России и всего православного мира, а затем как национальная эстафета стал ежегодно проводиться в заповедных гнездовьях России. Потом был Славянский ход, который простёрся от Баренцева моря до Адриатики, главной целью ставя защиту многострадальной Сербии... Потом было много всего. Но вначале был этот памятник.
Маслов – человек сложный, подчас суровый, неуступчивый и тем для иных неудобный. Но это Личность, да ещё какая! А лично для меня духовная фигура этого человека стоит вровень с теми двумя бронзовыми фигурами, что высятся в центре Мурманска.
Виталию Семёновичу шёл 67-й год. В иные поры он наверняка был бы пенсионером если не союзного, то республиканского уровня, занимался бы своим главным делом – писательством, вёл бы общественную работу да учил уму-разуму подрастающую смену. Но на исходе века, когда лихоимцы, дорвавшиеся до власти, загнали народ в нищету, даже ему, почётному гражданину города Мурманска, заслуженному полярнику, именитому прозаику и публицисту, пришлось думать о заработке. Потому и нёс вахту на атомоходе «Ленин», своём старом ледоколе, на котором прослужил почти сорок лет.
Не успели мы с Виталием Семёновичем обменяться свежими литературными новостями, как хозяйка заприглашала к столу. Стол был обильный и хлебосольный. Валентина Устиновна напластала сёмужки – настоящей, своеделанного сёмженского посола, сочной да сладостной. А ещё спроворила тресочку по-мезенски: картофельное пюре вперемешку с мелко-мелко накрошенной рыбой. А потом вдруг среди пированьица доставили прямо к столу кошёлку царской рыбы ряпушки – это поклон из Карелии послал с оказией брат Валентины Устиновны. Вспоминая вкус этой белорыбицы, которую ел только однажды в детстве, я блаженно облизывался да не уставал радоваться, что не попал в закордонье.
Мы славно сидели за столом, не спеша говоря о том о сём, что тревожит или греет душу. Оказалось, что Валентина Устиновна пережила оккупацию – было это в Белоруссии, а там, как известно, погибельную чашу испил каждый четвёртый. Помянули павших. Потом выпили за славный городок Тикси, где познакомились супруги Масловы – тогда совсем юная Валентина, оператор связи УКВ, и молодой радист Виталий. Но больше всего разговоров было о минувшем лете и Сёмже.
На очередном витке разговора Виталий Семёнович увлёк меня в кабинет и стал показывать деревенский альбом. Лица матушки, отца – таты, как говорил Маслов, – лица родичей, порядковых соседей; образы крестьян, мореходов и воинов; виды деревни конца XIX и начала ХХ века, современные слайды, портреты сыновей, дочери, внучат... Огромнейший в прямом и переносном смысле пласт истории.
Что запомнилось особо, что просто врезалось в память, так это цифра: семьдесят один шаг. Такое расстояние отделяет избу Масловых от кромки угора. Многометровые океанские приливы, штормовые накаты разрушают песчаный берег, слизывая всё на своём пути.
В ранешние поры, когда жители держали много скота, берег укрепляли навозом. Назём связывал песчаную осыпь, на нём мгновенно занимались побеги травы, которые живой ниткой пронизывали песчаник. Теперь в Сёмже нет ни скота, ни постоянных жителей. Деревня исчезает. Скоро, очень скоро ледяной океанский язык дотянется до Дома памяти, деревенского святилища, которое создал Виталий Семёнович, а потом и до его, Маслова, избы. Остался семьдесят один шаг...
Маслов снял очки и долго протирал их, склонив седую голову. Молчал и я, всем сердцем понимая его печаль. Моя деревня – она стоит на Онеге – тоже уходит в небыль. Океанского прибоя там нет, однако от прибоя времени и её, никто не спасёт. До Масловской избы остался семьдесят один шаг. А моя деревня, по сути, осталась в минувшем веке.
И всё-таки... Десять лет спустя, вспоминая ту минуту, я – уже в одиночестве – встряхиваю седой головой. Остаются наследники. У меня внук Ваня. У Маслова внук Славик. Они растут, постигают мир. И хочется верить, что «племя младое» не растеряет заветов пращуров, а сохранит корневые русские традиции, о чём радел замечательный русский писатель, гражданин и патриот Виталий Семёнович Маслов.
г.Архангельск
|
|
