С благодарностью Пскову

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой растёшь, часто и не замечая, как это происходит…

Попробуй-ка, выуди из своего прекрасного Далёка маленький, вроде бы ничем не выдающийся сюжет, и за ним, созвучные твоему нынешнему настроению, близкие по времени, по памяти ощущений, тут же потянутся другие… Подобно нечаянно рассыпавшимся и закатившимся в пыльные углы Прошлого цветным бусинам, которые постепенно нашлись и теперь нуждаются в прочной нити, которая скрепила бы их в Единое целое, теперь уже неразрывное…

Ты послушно сядешь за незнакомое прежде занятие, требующее терпения и внимания; ход Времени начнёт утрачивать свой монотонный ритм, то и дело сбиваясь с него и наполняясь неожиданными эмоциями, звуками, красками…

Но где же ты, моё прекрасное Далёко?.. Где ты, Детство?.. Как же мало я тебя помню!..

Сменяющие друг друга муссоны межсезонья, запах моря, шум прибоя, перед которым я замирала; ракушки, морские звезды, выброшенные на мелководье, склизкие медузы. Маленькие крабята постоянно сновали по прибрежной полосе, - возьмёшь такого за плотный, золотистого цвета, панцирёк, присыплешь песком и с безмятежной улыбкой наблюдаешь, как проворные клешни молотят сыпучую, горячую от солнца массу. А ты, довольный, смеёшься, глядя, как вырвавшийся на свободу детёныш быстро и кособоко чешет в родную солёную стихию…

Старое, начала прошлого века кладбище на окраине города… Как бесстрашно мы, детвора с холмистой, в несколько низеньких домов Круговой улицы, бродили между заросших могил и оградок в поисках гильз, а потом, уже во дворе сбившись в звонкоголосую стайку, обменивались своими находками…

Серый, безлюдный, изрытый ковшами мощных экскаваторов, район Второй речки… В его окрестностях в тридцатые годы находился лагерь для политических ссыльных, а одно из братских захоронений, стало последним приютом для Осипа Мандельштама… Какая горькая, мрачная слава у места, запомнившегося мне по огромным, дымящимся пастям котлованов…

Как мало я помню… и всё же.

И все же Псков, куда переехала наша семья в августе 1978 года, в сравнении с родным Владивостоком выглядел бледно и бедно. Ребенку, привыкшему иногда, в коротких промежутках между забавами, восхищённо посматривать туда, где насеянная горбами сопок земля сходится с небом, тихий провинциальный городок совсем не показался. Вернее, показался… невыразительным, невнятным, безвольно распластанным на ровной, такой же невыразительной поверхности. Разочарование было столь сильным, что его не скрасили ни спасительный (для меня) умеренный климат, ни многочисленные, ставшие Историей этого края, примеры подвигов и силы духа, ни имена, достойные и гордости, и почитания. 

Первое время я уныло слонялась по грязным, в осенней слякоти улочкам, запоминая дорогу в школу и обратно. В выходные дни садилась в автобус с незнакомым круговым маршрутом и ехала куда-то, хмуро поглядывая в мутное окно. Вскоре начиналось моё мучение: «город» с его красивыми зданиями 18-19 веков, древними храмами, массивными «сталинками», однотипными «хрущёвками» резко пропадал, уступая место подпирающим друг друга деревянным постройкам с прохудившимися крышами и неухоженными дворами. Это сейчас стремительно разрослись вширь и вглубь новые микрорайоны, застроились аккуратными особнячками пустыри и заросшие поля, а тогда… «Большая деревня, большая деревня…» - безрадостно думалось мне. Самой огромной бедой стало понимание, что здесь придётся жить. И жить, по всей видимости, долго. Неопределённость понятия «долго» сразу трансформировалась в «вечно» и это угнетало ещё больше, а до памятной первой (рабочей) поездки в Старый Изборск было целых восемь лет жизни. Срочно требовалось влюбиться, хоть во что-нибудь (место, памятник, панораму…). Но, увы, в детском сознании понятие «чувство» часто ассоциируется с отношением к кому-то, а не к чему-то. В поиске привязанности прошли годы. Не помогало ничто: ни прогулки в Корытовский лес или на заснеженную Великую зимой – на лыжах, летом – за Черёху на пикники или за грибами-ягодами с родителями, ни многочасовые хождения по улицам… А неописуемые восторги по поводу наловленной вблизи Снетогорского монастыря плотвы заканчивались прямо на берегу, стоило лишь начать собирать нехитрые снасти.  По возвращении я забивалась в отведенный мне за громоздким шкафом угол и «припадала» в очередной книжке. Это утешало и ненадолго примиряло с очевидным – чтение неизменно было моим любимым занятием, оно сбивало скуку и дарило новые впечатления, новых героев, новые ситуации, которые, разумеется, мгновенно примерялись на себя…

Во всём негативе, щедро выплёскивавшемся на меня в школьный период, я с завидной уверенностью и постоянством видела лишь одну первопричину – Город, в котором живу. Город, который, казалось, невзлюбил меня сразу, как только я в нём появилась. На мою детскую отчуждённость, душевную угрюмость он отзывался совсем не детскими историями. При желании они составили бы невесёлую основу пухлого дневника, который впоследствии вряд ли бы захотелось раскрывать.

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой вырос, часто и не замечая, как это происходит.

Ах, с какой же легкостью тебя заносит в заманчивое «бы», почему-то всегда лучшее, всегда более чистое, не заляпанное дурными словами, поступками, за которые впоследствии станет стыдно... И как же бесцеремонно тебя вырывают «оттуда» внезапные телефонные звонки, резкие уличные шумы… На идентификацию себя в реальности уходит больше времени, а затяжные прыжки в «бы» становятся всё продолжительнее. Фантазируя на тему собственной жизни, ты тоскуешь по чему-то иллюзорному, несбывшемуся, по глупости или малолетству не допуская и мысли, что любое, самое ничтожное изменение событийного ряда влияет на течение всей последующей жизни, справедливо отменяя тебя сегодняшнего.

Потом, слегка повзрослев, ты начинаешь сопоставлять минувшее и настоящее, недоумённо оглядываться, чтобы в какую-то счастливую секунду внутреннего просветления, в изумлении вскинув брови, беззвучно воскликнуть: «Боже, какой я был дурак!.. Как же был слеп!..». И то верно: тебя - полуслепого, немощного щенка, чудом выжившего в первые минуты после рождения, милостиво подбросили к чужому сосцу – Городу: «на, теперь это - твоё», а ты ещё помнишь и тепло тела родной матери, её дыхание, запах… Интуитивно ты стремишься помнить это всегда, в уютной темноте и тишине оживляя полузабытые приметы детства. Природным своим чутьём ты понимаешь, что в повторяющихся беспокойных снах и почти истёршихся воспоминаниях было зачато твоё неповторимое будущее, но не торопишься понять того, что место, где тебе выпало жить, на самом деле и есть материнское тело, тело земли – единого организма с женской сущностью. И любой из нас, в какой бы части света географически не оказался, всегда остаётся вечным дитём выносившей и родившей его земли, а собственно место рождения – понятие в масштабе Судьбы в большей степени всё-таки условное.

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой вырос, часто и не замечая, как это происходит.

Первая потеря, первое чувство, первые робкие открытия, неуверенные, но самостоятельные шажки вперёд… Город (а для кого-то – сельцо, деревня…), в котором ты живёшь, смотрит на твои опыты то с родственным вниманием, то с молчаливой тревогой любящего сердца. Он так давно тебя знает, что предчувствует, чем отзовётся в твоей душе уходящий день, а что вместе с частью тебя сорвётся в ненасытную Лету… 

Как тайно и почти безнадёжно влюблённый, Город всепрощающ и терпелив в своём долгом ожидании, и встречая тебя по утрам, провожая до ступенек подъезда вечерами, он надеется, что однажды ты обратишь на него внимание.

И когда удивлённый и потрясённый ты, наконец, приходишь в себя от долгого забытья, перед распахнутыми глазами взрослого, ставшего на мгновение ребенком, предстаёт мир, до сих пор не виданный. Так порой вдруг узнаёшь тех, кто, оставаясь в тени и на расстоянии, всегда был рядом, готовый в любую минуту помочь, поддержать, защитить… Тех, к кому невольно, ещё где-то на полпути из Детства прикипел сердцем, и томился непониманием этого все последующие годы. Томился, чего только не предпринимая: и противился очевидному, упрямо твердя «не дождёшься…», и срывался, калеча свою душу и тело, и мчался в дальнюю дорогу (что тут ловить-то?), клянясь, что ноги твоей тут больше не будет… Ты даже позволял себе казаться хуже, чем был на самом деле, пока однажды не понял, что это -  з л о, разъедающее и уничтожающее, прежде всего тебя. Ты даже позволял себе обманывать, нимало не беспокоясь о последствиях, пока однажды, в самый бедовый Час Отчаяния тебе, сказавшему чистую правду, никто не поверил…

Как же не похожи и рискованны все твои исходники, но как единственен оказывался итог: «Господи, что творю-то!..».

***

Мы по-разному прирастаем к земле, часто и не замечая, как это происходит. Происходит с той высшей неизбежностью, с какой изо дня в день, из года в год, из века в век вершатся человеческие жизни, постепенно складываясь в единую Судьбу, единое Чувство сопричастности и единое Пространство, в котором, вопреки нашим ошибочным предположениям, не бывает случайностей… А любая, самая малая Пустота, постепенно наполняясь произнесёнными вскользь и уже позабытыми «спасибо», когда-нибудь обязательно выльется в Благодарность – к Жизни, к Земле, к людям.

И, конечно же, к Городу, наконец, обрётшему тебя, теперь уже навсегда…

Комментариев:

Вверх

Вверх