«По адресам, казалось в Лету канувшим,
за первыми любовями вослед,
пройти опять, всё проживая заново,
спустя уже не важно сколько лет -
ребячество. Бывает. Сердцу хочется
воспоминаний прежнего тепла
когда на плечи давит одиночество
так, что земля родная не мила»

– прочтёшь такие строки да невольно почувствуешь внутри знакомую неловкость – будто кто-то взял, да и обнажил часть меня, причем, не спросив – можно ли, не церемонясь. Потому что это и обо мне тоже – в каждой строчке; это и моё сердце тоскует, вспоминая рас(у)траченное прежнее тепло, и у меня в Лету канули не только адреса, но и первые (и не только первые) любови, вспоминая о которых и сейчас мечется бедная моя душа, пытаясь укрыться от пронзительной боли, теперь уже не умеющей проходить быстро и без последствий.  И если б только внутри всё было воспалено!

«Заброшено, снесли, уехал,
тот спился, эти разошлись...
Латает новые прорехи
переиначенная жизнь…»

– и прорех этих не только у жизни – у каждого из нас – не счесть, не залатать.

Но снова – в который уж раз - начинается это привычное (да как к нему привыкнуть-то? разве можно?) «собирание себя», самовосстановление через Слово, пусть и чужое с – по наитью – приговариванием: «...Мне б только водой родниковой умыться / и выйти на свет...» (а сама уже верю, верю, что только так и наладится жизнь). А что есть вода родниковая? Да то же Слово – умеющее не только ранить, но и исцелять.

Перечитаешь несколько раз эти живительные строчки и поймешь, что есть, есть в тебе еще запас - и чтобы жить, и чтобы верить… И почувствуешь внутри силу этих, кажется, сквозь сжатые губы просочившихся слов: «Остатки воли сжав в горсти, / я научился подниматься». Даже несмотря на очевидную фатальность того, что:

«В бескрайней России на каждой неделе 
родиться - сегодня, а завтра – пропасть…»,

или:

«Кому-то Милан да Париж,
кому-то российская слякоть,
берёзо-банальный пейзаж
среди вековечных распутиц.
Не то, чтоб до одури наш,
скорее родимый до жути.
В притихшие окна всмотрюсь,
Россию свою узнавая…».

Да и как её – матушку – даже если то, что раскинулось окрест – родное – именно до жути, как его не узнать тем, о ком, как и о себе Александр Лошкарев пишет: «…жить настоящим немыслимо больно для глаз», потому что «повсюду - обняться и плакать…».

Или:

«Жилось не сложно и не просто
хотя звучанье девяностых
всё продолжалось в нулевых…
……
мы - дети ельцинской России,
нас не придушишь, вашу мать...
И ты не плачь, что я надтреснут -
мне дребезжанье станет песней,
я разучился умирать».

Не раз, ох, не раз под это лихое, пронимающее по костей дребезжание появлялась во мне странная мысль: столько всего выпало на долю нашего поколения и тех, кто вокруг, столько уже раз мы умирали – и когда делали свой страшный выбор (но успев опомниться в последние секунды), и не по своей воле – и столько же раз находили в себе силы дышать-жить сызнова, часто сместив акценты и переосмыслив ценности, а самые нерушимые из них спрятав глубоко в душе, как обереги – чтоб еще и еще раз выдюжить в очередной бедовый час.

Но вот что интересно – это я про самые нерушимые ценности:

«Чем яснее видны впереди очертания края,
тем желание жить без прикрас год от года сильней…».

Вот же они! Но какая она – жизнь без прикрас? Обычная, незамутненная новомодными, навязанными нам «побрякушками» с голливудской улыбкой Мамоны? Обычная – всё-и-всех-прощающая жизнь?

Да вот в этих строчках:

«Убаюкай меня ради бога,
я забудусь хотя бы немного
головой на коленях твоих,
отпущу прочь былые обиды,
что никак до сих пор не забыты
и усну, и останусь в живых…».

Как спасителен для поэтов обычный лист бумаги, особенно, когда нет рядом никого, кому можно положить голову на колени да хоть немного забыться, побыть ребенком, ощутив легкое поглаживание волос и почувствовав себя в абсолютной безопасности…

И склоняемся мы перед белоснежным листом, выплескивая себя, обнажая и выговаривая, тем самым, а, может, и отмаливая какую-то часть собственной жизни…

Да, да, самое время вспомнить и о том, как исповедальна подлинная поэзия. И как своей исповедальностью она может пронзить любого, даже, казалось бы, самого закрывшего себя от этого мира на все замки человека:

Слово не попугай, не голубь, вообще не птица -
в клетке не обживётся, сколько ни мысли рай.
Выскочит, пропадёт, позабыв проститься,
лихом не поминай.
Сколько их - слов - отпустил я легко на ветер
и отношения рушил, как города...
Кто-то сказал: всё уходит на этом свете,
будто в песок вода.
Я не тужил да и, честно сказать, не думал,
что на руинах счастья не возвести.
Прятал себя в городском монотонном шуме,
как медяки в горсти.
А вот теперь всё смотрю, разводя руками -
плакать не плачется, в голос не голошу...
Все пепелища мои засадить садами
Боже, дай сил, прошу...

И ведь ни один такой зов Он не оставляет без Своего участия и Своей помощи.

И расцветают сады на пепелищах…

Вверх

Внимание! Если вы заметили в тексте ошибку, выделите ее и нажмите "Ctrl"+"Enter"

Комментариев: