Русская сага

Часть первая.  «Старшие Зацепины»

Анна — логопед в детском саду, опытный, уважаемый специалист.  Работы и помимо официальной хватает, так что на все просьбы откликаться возможности нет. Однако последний звонок стал исключением: не раздумывая ни минуты, согласилась позаниматься с мальчиками-погодками, не выговаривающими  звуки ж-ш (по-научному — сигматизм). И не потому, что заказ выгодный: платить будут за двоих. Ездить придётся далеко, от дома на автобусе минут сорок, если не больше. «Улица Перовской»  — вот какие слова привлекли. На этой улице когда-то жил дорогой для Анны человек — дядя Миша, в доме которого она часто бывала, а в детстве и гостила по несколько дней.

В первый раз приехала к новым клиентам намного раньше назначенного времени, нашла их дом — новую десятиэтажную элитку с полуколоннами и барельефами на фасаде — почти дворец — и пошла прогуляться, повспоминать знакомые места.

Улица Перовской —  исторический центр города, теперь не шумный: некоторые  улицы  стали пешеходными. В особняках позапрошлого века музеи, картинные галереи. Дома-сталинки трёхэтажные: высокие двускатные крыши,  балкончики с красивыми коваными решётками. Ювелирные магазины: «Сапфир», «Золотое яблоко», «Малахитовая шкатулка»  — настоящая улица ювелиров. Сколько же  она не бывала в этих местах? Последний раз приезжали на поминки — год со смерти дяди Миши. Почти десять лет.

Параллельно Перовской улица Войкова, тоже знакомая с детства: там в двухэтажном домике послевоенной постройки  жил дед Фёдор — бабушкин младший брат, у которого по праздникам собиралась вся родня.

Дед  Фёдор

Деда Фёдора Анна помнила лет с трёх-четырёх: в милицейской форме с золотыми пуговицами, с золотыми звёздочками на погонах, он казался важным, строгим и  пожилым, хотя  было ему тогда около пятидесяти. Из троих бабушкиных братьев с войны вернулся только он. Сестра, простудившись на окопах, проболела, прокашляла почти два года и в сорок четвёртом умерла. Осталась бабушка Вера — самая старшая — и самый младший Фёдор, разница в одиннадцать лет.  О  довоенной, военной и послевоенной жизни родных бабушка много рассказывала подрастающим внукам, и  её рассказы Анна хорошо помнила.

После срочной службы Фёдор не вернулся в родной колхоз «Путь Ильича», остался на  сверхсрочную. Стал сержантом, присылал письма и фотографии, и  родня им  гордилась.  Воевал в Финскую, после тяжелого ранения  получил отпуск, провёл в родной деревне две недели, чтобы расстаться на долгие пять лет. Свидеться довелось только в августе сорок пятого. Фёдор демобилизовался в звании капитана:  два ранения, три ордена, член партии — герой, красавец. А в родном селе почти одни вдовы с детишками. Стариков много умирало в войну, рассказывала бабушка, умерла и их с Фёдором мать. Отец уже чуть ходил,  порадовался встрече с младшим сыном, а в начале сорок шестого  прилёг, заснул и не проснулся.

После демобилизации обком  направил Фёдора в Москву на курсы, чтобы, отучившись, он работал в милиции. Вырваться из глухой, разорённой войной и наполовину вымершей деревни в областной город — «в область», как говорили в  их Лосевке, —  было по тому времени настоящим счастьем. Из столицы Фёдор вернулся с восемнадцатилетней женой Лёлей (а самому уже  тридцать стукнуло). Осенью сорок шестого родилась дочка Лида, через два года вторая дочка — Нина. Фёдор работал в милиции, в инспекции по делам несовершеннолетних, и учился в вечерней школе: до армии только семилетку закончил.

О семье невестки бабушка рассказывала не много, но было понятно, что к  сватам  добрая бабушкина  душа никак не лежала.

Лёля жила под Москвой, в посёлке Стаханово, который после войны переименовали в город Жуковский. Родители — рабочие  на хлебозаводе, кроме неё, старшей, сын и дочь, так что большому достатку  взяться неоткуда.

Провоевал сват всего полгода, был тяжело ранен — осколками перебило обе ноги, потом полгода по госпиталям. В сорок третьем вернулся домой на костылях — инвалид, а детей трое. Попросился в ученики к сапожнику,  научился чинить обувь и стал работать в мастерской. Бабушка рассказывала, что в те  годы обувь была настоящей ценностью, сапоги, ботинки ремонтировали по много раз, меняли протёршиеся подошвы, к мало износившимся голенищам сапог пришивали новые союзки (Аня так поняла, что союзка — это  нижняя часть сапога). Так что работы свату хватало и в мастерской, и дома.

Лёля закончила семь классов, потом курсы машинисток и по комсомольской путёвке была направлена на работу в военкомат, где осенью сорок пятого и познакомилась с Фёдором.

Бабушка несколько раз пересказывала Ане историю, которую сама слышала от брата, и каждый раз, волнуясь и возмущаясь, задавала один и тот же вопрос: ну кем они себя мнили, эти сваты?

А история случилась такая. В октябре 46-го Лёля родила  дочку, и в ноябре тёща Фёдора в первый раз приехала к молодым. Жили они тогда в съёмном домике-времянке на окраине города, до РОВД, куда направили работать Фёдора, недалеко, а Лёля устроилась секретаршей в ближнюю школу.

Улица совсем как деревенская, дорога грунтовая, несколько домов бомбами разрушены и не восстановлены: хозяева то ли погибли, то  ли из эвакуации не вернулись в родные края. Поздняя осень, дождь со снегом, грязь. И вот в выходной  Фёдор захотел показать тёще город, пригласил её погулять. Тёща в ответ на такое приглашение разразилась гневной тирадой: погулять она по столице погуляет — там и чисто, и красиво, и посмотреть есть на что, а он завёз  её доченьку-москвичку в глушь, в село какое-то, где  воду из колонки носят, где нет ни ванны, ни туалета.

Фёдор таким упрёкам удивился, смолчал тогда, но задумался. Тесть, тёща и ребятишки жили в коммунальной квартире на четырёх хозяев: у каждой семьи по одной комнате, а кухня, ванная, туалет общие, есть только холодная вода, готовят на керосинках — где ж тут роскошь? Бедность послевоенная, а не роскошь. Зато считают себя москвичами. Как только Фёдор и Лёля устроились на работу, стали каждый месяц посылать  «москвичам» деньги. Те радовались, благодарили в письмах, перечисляли обновы, купленные    детям на присланные деньги (брату Лёли Стёпе четырнадцать, сестрёнке Кате двенадцать тогда было).

Тёща помогла на первых порах и уехала. Скоро Лёля рассчиталась с работы: больничный закончился, а никакого декретного отпуска тогда не полагалось. Фёдор выбрал время и сказал жене, что посылать деньги её семье они больше не смогут: у него зарплата хоть и неплохая, но жить на неё им теперь   втроём.  Лёля сперва надулась, но потом поняла, что он прав. Тёща в письмах  жаловалась, что Катя выросла из шубки, что Стёпа мёрзнет в тонком пальто, но Фёдор решил, что больше никаких денег «москвичам» не пошлёт. Напосылался, хватит.

Тут бабушка обычно, не сдержавшись,  проходилась по внешности невестки: если и было что, так это рост, а так — худющая, белобрысая, бровей, ресниц, пока не накрасит, и не видать. Кудрявого, чернобрового, смуглого брата бабушка считала красавцем. Пусть невысокий, зато широкоплечий, статный — офицер, герой.

В ноябре 48-го родилась вторая девочка — Ниночка, а весной Фёдору дали квартиру. Бабушка летом приезжала проведать брата, увидеть   малышек племянниц, и квартира произвела на неё неизгладимое впечатление. Да и была та квартира по сороковым годам просто роскошной: две отдельные комнаты, большая прихожая (там потом шкаф и диван поставили), кухня два на три, но с газовой плитой и колонкой, ванная, туалет, кладовка. Особенно понравился балкон: дверь откроешь — и перед глазами зелень, деревья, липой цветущей пахнет. В городской ванне бабушка купалась впервые — рай райский, по её словам.  А сваты ещё много лет прожили в коммуналке, как говаривал Фёдор, насквозь провонявшей керосином. Только в начале шестидесятых получили квартиру с газом и горячей водой.

Лосевка

В Лосевку Аню возили совсем маленькой, и запомнились ей только пушистые жёлтенькие цыплятки, с которыми играла у кого-то из родственников. О     жизни лосевской родни часто рассказывала бабушка.

Поженились (расписались, как тогда говорили) бабушка Вера  и дедушка Иван  совсем молодыми — двадцатилетними. Жить стали с овдовевшей дедушкиной матерью, сестрой и маленьким братом. В декабре 26-го родился первенец Николай  —  Анин дядя Коля. В августе 28-го Михаил. Ещё через два года бабушка, надорвавшись на тяжёлой колхозной работе, родила мёртвую девочку и долго болела. Младший Андрей — Анин папа — родился в 34-м. Жизнь колхозная, по словам бабушки, мёдом не была, но и не голодали: скотина, огород, речка, лес — только не ленись — прокормят.

В июле 41-го на фронт ушли дедушка Иван и его младший брат Егор (Горушка), три бабушкиных брата, муж её сестры. В декабре под обозы для раненых из колхоза забрали лошадей. В январе 42-го фронт приблизился и почти все жители Лосевки покинули деревню. Бабушка рассказывала, как  жгли на огородах костры, чтобы оттаяла земля, потом рыли  ямы и переносили туда картошку из погреба, укрывали соломой и закапывали. Утром привязали со свекровью к рогам коровы узелок с пшеном и узелок с документами, собрали в мешки одежду и кое-какой домашний скарб, сложили на саночки и пешком пошли за тридцать вёрст в  Куликово, где жили сёстры свекрови. В   Лосевку вернулись в апреле.  Немцев в селе не было, и картошка в яме осталась цела, только проросла. Этой картошкой и кормились до лета, пока не стало что-то подрастать на огороде.  В Песках, Гаврилове  ямы с картошкой разрыли немцы, на несколько недель занимавшие деревни, и картошку поели — это было настоящим  горем для вернувшихся из эвакуации людей.

В мае пришла похоронка на деда Ивана. Бабушка окаменела от горя, несколько дней не говорила, просто лежала и звала  смерть. Потом понемногу стала приходить в себя: надо было работать и на колхозном поле, и на огороде  —   весенний день год кормит.  В октябре с разницей в неделю погибли два бабушкиных брата.  Невестки остались с малыми детьми: у одной два мальчика и девочка, у другой две девочки, младшая в эвакуации родилась.  Бабушка посылала сыновей помогать невесткам: Коля и Миша заготавливали дрова, восьмилетний Андрей присматривал за малышами. 

В детстве Аня, затаив дыхание, слушала бабушкины рассказы о военных годах,   расспрашивала о судьбах родственников. Настоящего понимания безмерности человеческого труда и  горя  тогда не могло быть. Понимание стало приходить с годами, и взрослой Анне хотелось бы снова слушать эти рассказы, задавать много вопросов, узнавать подробности. Но бабушки и деда Фёдора уже не было в живых. Дядя Коля  о войне говорил мало и на встречи со школьниками и студентами  не ходил, хотя приглашали каждый год накануне 9 мая.

Дядя Коля

Дядю Колю призвали в 44-м. Меньше года провоевал, но был и ранен, и тяжело контужен уже на подступах к Берлину. Так что Победу встретил оглохший, с трудом державшийся на ногах от головокружения и слабости. В июне, когда выписался из госпиталя, вызвали в штаб части, предложили учиться на политрука. Не задумываясь, согласился: военная служба по сравнению с глухой, безвыходной колхозной жизнью казалась счастьем. В июле демобилизовался, погостил в Лосевке и поехал на учёбу в Харьков.

Когда дядю Колю направили служить в Германию, бабушку в селе стали называть счастливицей: брат в «области» в милиции работает, средний сын срочную в Германии служит, и старший, лейтенант, в Германию едет. В колхозе  тогда было голодно. Куры после войны мало у кого остались, да и молока от родной коровки хозяева не видели: с утра пораньше его надо было отнести в приёмный пункт, и только вечером в том же приёмном пункте давали по литру голубоватого обрата —  обезжиренного, пропущенного через сепаратор. Где-то в году  48-м, весной, вспоминала бабушка, пришлось вырубить большой сад: яблони, грушу, две сливы и несколько вишен. Сад обложили неподъёмным налогом. Бабушка и её свекровь, проплакав всю ночь, утром велели Горушке пилить цветущие деревья.

В Германии дядя Коля прослужил три года. Летом приезжал в отпуск, привозил подарки, которые, по словам бабушки, и в руки брать было боязно: голубое   покрывало (бабушка называла его «тканёвым»), хорошие  материи — отрезы. А  бархатную скатерть, вишнёвую с синими узорами, Аня и сейчас бережно  хранит как память о родных. За долгие десятилетия скатерть, может, только немного потускнела, но нигде не потёрлась, не порвалась. Сын не раз говорил, что такую красоту надо не в шкаф прятать, а стелить на стол, но ведь  сейчас    скатерти не в моде.

Когда Аня подросла, стала замечать, что за праздничным столом дядя Коля ловко открывает бутылки с водкой и вином, но сам никогда не пьёт: поднимет рюмку вместе со всеми, пригубит и поставит. На папином дне рожденья услышала дядин рассказ о службе в Германии, который всё объяснил.

Вечером в субботу свободные от службы офицеры, среди которых и дядя Коля, пошли в ресторан. Деньги у них водились, заказали  выпивку, хорошую закуску,  шутили, смеялись, не забывая приглашать на танцы молодых женщин. В  ресторане уже ближе к полуночи и нашёл их  посыльный от генерала.

В одной из казарм (никто из офицеров, кутивших в ресторане, отношения к той казарме не имел) произошла жестокая драка, двое солдат получили травмы, один тяжёлую: ударили ножом в живот.

Не зная за собой никакой вины, дядя Коля и его товарищи вступили в высокий  генеральский кабинет, ожидая услышать, как своенравный, резкий генерал  грозит трибуналом другим. Однако в кабинете было тихо;  генерал, сгорбившись и опустив  голову, молча сидел за своим огромным столом. Оглядевшись, дядя Коля понял, что из ресторана вытащили не только их компанию: у многих раскрасневшихся офицеров подозрительно блестели глаза. Прошло немало томительных минут, прежде чем генерал поднял голову и оглядел своих вытянувшихся в струнку подчинённых.

— Войны-то уж сколько лет нет,  — глухим голосом сказал генерал. — А матерям, если вдруг… что матерям скажем? Эх…

Потом, приказав остаться нескольким офицерам, махнул рукой: «Остальные свободны».

Тяжело раненный солдат на следующий день умер.

«С тех пор, — закончил рассказ дядя Коля, — выпивка для меня не существует. Как отрезало. А офицеры стали часто ночевать в казармах, мне много раз доводилось, и в Германии, и в Урюпинске». 

В Урюпинск дядя Коля прибыл уже старшим лейтенантом. Через год  получил отпуск, проведал дядю Фёдора и три недели, на радость бабушке, пробыл в родной Лосевке. И огород полол, и сарай с Горушкой перестроили, и дров заготовили. Вечера проводил с лосевской молодёжью или ходил в клуб за четыре километра в большое соседнее село Пески. Там познакомился с  почтальонкой Таей. Год переписывались, а в следующий отпуск поженились. Свадьбу не гуляли: как и многим тогда, не на что было: бабушка — вдова, у Таи отец с войны без ноги пришёл, да  две младшие сестрёнки ещё в школе учатся. Тая в юности, по словам бабушки, была скромная, собой не яркая. Но не в красоте счастье. Бабушка  радовалась, что её Коля теперь будет не один в далёком, неизвестном Урюпинске, что будет его ждать жена, и чистая комнатка, и горячий ужин. 

Через два года родилась у молодых дочка Галя — Анина двоюродная сестра.

Дядя  Миша

Дядя Миша, всегда  общительный, хороший рассказчик, про военные годы, даже когда уже взрослая Анна расспрашивала, говорил скупо. Тяжело тогда  было так, что и вспоминать не хотелось.

Осенью 42-го немцы снова пошли в наступление, и жители Лосевки стали видеть вражеские самолёты прямо над головой. Падали в траву, прятались в кустарники — было очень страшно. Но самолёты оказались не бомбардировщиками, а наверное, разведчиками. Летали низко, так что дядя Миша, прятавшийся с другими детьми в не убранной ещё кукурузе, однажды разглядел лётчика в кабине.

В начале октября, зарыв картошку, тыкву, зерно, привязав к рогам Зорьки узелки с документами и пшеном, пешком отправились за тридцать вёрст в Куликово. Сестра бабушкиной свекрови приняла в этот раз со слезами радости. В августе у них пропала корова, всё стадо пригнал в село мальчик-пастушок, а Рыжуха где-то заплутала. Искали-искали,  не нашли. Решили, что нет их кормилицы  больше на свете: кто-нибудь из соседних сёл увидел отбившуюся от стада корову, пригнал к себе, зарезал — и концы в воду. Времена  голодные, и власти почти никакой нет в прифронтовых сёлах. Так что молочко, которое давала Зорька почти до самого февраля, делили уже на девять человек. А к февралю бабушка, трое её сыновей и свекровь вернулись в родное село. Немцев до Лосевки и в этот раз не допустили,  все припасы остались целы, хоть картошка и подмёрзла, а кое-какие тыквы подгнили.

Единственная история из военных лет, которую дядя Миша охотно рассказывал, была  про то, как он работал помощником председателя колхоза.

Весной 43-го,  немцев тогда уже далеко отогнали, встал вопрос о колхозных работах. Мужчин в селе нет, только совсем старики, но они  слабы физически, больны, так что председателем выбрали молодую бойкую женщину — Марусю. Она согласилась, если только ненадолго. К лету ждали комиссованного прежнего председателя: ему оторвало правую руку до локтя, и был он пока в госпитале, а письма жене под его диктовку писали школьники,   приходившие в госпиталь проведывать раненых.

Председатель Макар Андреич вернулся в родную Лосевку  невозможно худой, поседевший — старик стариком, по словам бабушки. А был старше её всего на  три года: с 902-го, сорок один ему тогда  исполнился. В госпитале, по совету врача,  учился писать левой рукой, но получалось совсем коряво. Одеться-раздеться сам не мог, не мог и цигарку скрутить, и закурить. А надо было исполнять работу председателя.

Кто-то, наверное, учительница, надоумил Макара Андреича взять себе в помощники среднего парнишку Зацепиных — Мишу: и расторопный, и ответственный, и почерк  — загляденье. Так Миша стал руками искалеченного председателя: лошадку запрячь, подсадить на телегу дядю Макара, привезти на поле, на ток, ссадить с телеги, в правлении  бумаги под диктовку писать, в район съездить. В работе пролетело лето. В сентябре пошёл Миша в седьмой класс. До Песков, где была семилетка, четыре километра — недалеко по деревенским меркам. Из школы в правление, там все поручения Макара Андреича выполнит, до дому доберётся вечером, поест (картошки  — это тогда была главная еда) и при керосиновой лампе кое-какие уроки старается сделать. Бывали дни, и нередко, когда за колхозными делами школу пропускал: то бумаги надо в район доставить, то за семенами съездить — много всяких поручений приходилось исполнять, но и трудодни  Мише засчитывались. Семь классов закончил и продолжал работать в колхозе, считалось, что конюхом, но, кроме кормить-поить-обихаживать лошадок и  возить председателя, занимался оформлением бумаг в правлении.

Дядя Миша всерьёз считал, что  шикарный — писарский — почерк, известный районному начальству, стал причиной того, что служить его направили в Германию. После вечной деревенской картошки, особенно после голодного 46-го, солдатская мясная пища казалась райской. Физически служба   была не  тяжела: крестьянский труд тяжелее. И дядя Миша отслужил не только срочную, но два года сверх срочно, старшим сержантом.

В Германии он часто фотографировался. Кудрявый, симпатичный, крепкий и бравый старший сержант на фоне спортивной площадки, или под раскидистым деревом, или в обнимку с товарищем — такие фотографии, подписанные ровным, чётким почерком с шикарными росчерками и замысловатыми загогулинами, приходили вместе с письмами бабушке, деду Фёдору, другим родственникам, и они не могли нарадоваться на своего Мишу, сумевшего «выбиться в люди».

Папа

В 41-м  Анин папа был семилетним мальчиком Анрюшей — первоклассником. В сентябре начались занятия в лосевской начальной школе, но продлились совсем недолго. Три месяца в эвакуации, возвращение домой. Через несколько месяцев снова эвакуация и снова путь домой: тридцать вёрст пешком по заснеженным полям и лесочкам, оберегая стельную Зорьку, чтобы не оступилась, не споткнулась, не занемогла кормилица семьи.

В сентябре 43-го Андрюша  пошёл в первый класс. Писать, читать, считать до ста  давно уже научился от старших братьев, поэтому в октябре его перевели во второй класс. С сорок шестого стал ходить в Пески, в семилетку. Учился легко, хорошо. И надо было случиться такому неведомому в полуголодной послевоенной деревне: мальчишка больше других предметов полюбил физкультуру. Молодой, только что закончивший педучилище Виктор Иванович сумел увлечь детей своим предметом, вместе с ними  сделал из чего пришлось спортивные снаряды, устроил возле школы стадион, баскетбольную площадку. Бегали, прыгали, играли в футбол, стали участвовать в районных соревнованиях. Скоро начали получать грамоты и кубки. Заканчивая седьмой класс, Андрей уже твёрдо знал, что  поедет в Алексеев  учиться на физкультурном отделении в педучилище.

После училища немного проработал в сельской школе. Потом армия, город Балашов Саратовской области. Отслужив,  поступил в пединститут. Дядя Федя, старшие братья помогали деньгами, гордились, что будет в их родне человек с высшим образованием, учитель. Андрей и сам старался,  всегда получал стипендию, а летом подрабатывал вместе с однокурсниками: и вагоны разгружали, и строили — никакой работы не боялись.

В 58-м закончил институт и поехал по распределению на самый край света  — в посёлок Биракан Еврейской автономной области, граничащей с Китаем. Можно было и ближе, но он сам выбрал из предложенных эти места: хотелось поездить, увидеть страну — хотелось романтики. В Биракане стал работать в средней школе. На двоих с молодым учителем физики Костей, приехавшим из Псковской области, дали комнатку-двенадцатиметровку в доме барачного типа. Костя помладше, в институт поступил сразу после школы и в армии из-за плохого зрения не служил. Быстро подружились, потому что судьбы складывались похоже: у обоих отцы погибли на войне, у обоих в деревнях надрывались матери-колхозницы, обоим помогли выучиться старшие:  Андрею — братья, Косте — сёстры.

За работу принялись с желанием, в школе пропадали с утра до ночи: Костя после второй смены в общеобразовательной преподавал  ещё и в вечерней школе, Андрей по вечерам вел баскетбольную и легкоатлетическую секции. Привыкшим к бедной студенческой жизни зарплаты казались очень высокими, но деньги на прихоти не тратили, оба по половине заработанного отсылали родным: Костя матери в деревню и сестре, которая родила второго мальчишку и пока не работала, Андрей отправлял переводы на адрес  дяди Фёдора: здесь теперь жила его мама, потом и дяде Мише: тот в 59-м женился, а в 60-м  родилась дочка Мариночка.

Летом вместе поехали в отпуск на поезде «Хабаровск — Москва» через весь Советский Союз — десять дней в пути, море впечатлений. В столице приоделись, накупили гостинцев  и разъехались в разные стороны: Костя на север, Андрей на юг, чтобы в конце августа встретиться в Биракане.

Так, чаще в работе, редко в отдыхе прошли три года. Папа с удовольствием вспоминал то время, своего друга Костю, с которым переписывались долгие годы, до самой папиной смерти. Уже взрослая Анна, слушая папины рассказы, понимала, что молодые холостые парни работали в женском коллективе, что были, наверное, и увлечения, и романы, но ни об одной женщине, кроме мамы, папа никогда не говорил.

Болезнь  бабушки

В апреле 58-го дед Фёдор получил письмо из Лосевки, но не от сестры, а от её деверя Горушки. Письмо бестолковое, почти без знаков препинания,   пришлось перечитывать, чтобы добраться до сути. А суть оказалась очень тревожная: сестра в больнице, у неё инсульт.  Случился инсульт почти две недели назад, но Горушка не знал адреса и написал только после того, как съездил в больницу в Алексеев и сестра сказала, где она хранит письма с обратными адресами на конвертах.

Фёдор побежал к Михаилу (общежитие МВД  недалеко). Вместе поехали к Андрею, в трамвае перечитывая  письмо и ругая последними словами бестолкового Горушку, описавшего всякие происшествия в Лосевке, но о состоянии их сестры и матери не сказавшего ничего определённого.

Было решено, что завтра утром Андрей мчится в Алексеев: он студент и, если не появится день в институте, ничего страшного, Фёдор и Миша работают в милиции, отпроситься с работы никак невозможно. Андрею дали денег, наказали с утра накупить гостинцев и любым способом, если билетов на автобус не будет, на попутках, ехать в Алексеев.

Маму свою  он увидел похудевшей, ослабевшей и грустной. Уголок рта слева был опущен, левая рука казалась ей занемевшей, левая нога плохо слушалась. Она вставала и немного ходила («ползала» — так сказал родственникам), держась здоровой рукой за спинки кроватей и стены. Из всех гостинцев съела только  чуть-чуть сыра, сладкого ей не хотелось. Сказала, что много спит: и вечером рано засыпает, и в тихий час спит, и после процедур перед обедом может  задремать.

На следующей неделе, в выходной, в Алексеев поехал Миша. Вернулся повеселевший: маме лучше, лицо у неё нормальное, какое было и раньше, левую руку растирает, разминает, делает упражнение, которое велел врач: рассыпает на тумбочке спички, а потом больной рукой по одной старается сложить в коробку — пока не очень хорошо получается. Ногу чувствует не совсем своей, но пытается ходить. Кормёжка больничная пресная, аппетита нет. Миша оставил  денег, чтобы могла попросить санитарку или сестру купить что-нибудь вкусное, чего душа попросит.

Фёдор понимал, что надо говорить с врачами, надо вообще решать,  останется  ли  сестра в Лосевке. Он хотел бы забрать её к себе, потому что не представлял, как она сможет жить в деревне, где каждое ведро воды нужно не только принести из колодца, но и вынести и вылить подальше от хаты. В конце мая пошёл к своему начальнику-полковнику, всё рассказал и попросил отпуск. Отпуска не получил, но дали три дня «на устройство семейных дел».

От врача, лечившего сестру, узнал, что инсульт у неё не тяжёлый, но о работе в колхозе не может быть и речи: проблемы и с сосудами,  и с сердцем.  Скоро её выпишут  с третьей группой инвалидности, только колхозникам с такой группой никакой пенсии не полагается —  ни копейки. Фёдор побывал в Лосевке, договорился, что из больницы сестру заберёт фельдшер, а председатель даст подводу. Из Лосевки поехал в Алексеев, поговорил с сестрой, сказал, что заберёт её к себе, поближе к сыновьям, к медицине.  Ей очень не хотелось  расставаться с родной деревней, но всё же решили, что, даже если ей станет намного лучше, в августе она переедет к Фёдору.

Михаил и Андрей сразу поддержали  дядю: они здоровые молодые мужики, мать у них одна и они её прокормят без всякой пенсии. Николаю в  Урюпинск писали, он был согласен, обещал присылать маме деньги не время от времени, как  раньше, а каждый месяц.

Подросшей Ане бабушка не раз рассказывала историю своего отъезда из родной деревни, по которой всё время скучала. В Лосевке она пыталась делать домашние дела, только сил было мало, часто ложилась отдохнуть. Однажды решила принести полведра воды из колодца, но больная нога подвела: споткнулась, упала, облилась с ног до головы. Потом приспособилась полоть  огород: сидела на перевёрнутом ведре и рвала траву вокруг себя,   переставляла ведро и снова рвала траву. Корову доить не получалось. В июле приезжал в отпуск Миша, опираясь на его руку, ходила в гости к родственникам, подругам — прощалась с родным селом, где прожила все свои пятьдесят три года.

В августе у Фёдора и у Лёли отпуск, отправив жену с девочками к «москвичам» он приехал  за бабушкой. Через неделю подъехал и Николай: Таю с дочкой оставил у тестя с тёщей в Песках, а сам в Лосевку с огромным пустым чемоданом для бабушкиных вещей.

Дней десять пробыл старший сын в деревне, повидался с родными и друзьями, помогли с Фёдором по хозяйству Горушке,  Наталье — сестре деда Ивана. Пришла пора уезжать. Фёдор пошёл в гости к другу детства, Николай гулял по селу с Горушкиными ребятишками, а бабушка осталась  собирать вещи к завтрашнему отъезду.

Николай пришёл, спросил, собралась ли бабушка. Она показала на небольшую стопку на столе, прикрытую платочком, и на висящее на спинке кровати платье.

— А пальто? — удивился сын.

Бабушка замялась, сказала, что тут в деревне ходила в фуфайке, а зимой в кожухе. Но кожух весь рваный, в фуфайке в городе ходить не будешь, в фуфайках в колхозе работают.

— А пальто?  — повторил Николай.

— Нету пальта, — вздохнула бабушка.

Тут как раз вошёл Фёдор, раскрасневшийся и весёлый: они с другом хорошо выпили.  Николай указал дяде на стопочку вещей на столе и сказал, что это всё, что бабушка собрала.

Фёдор покачал головой и открыл шкаф. В глаза ему бросилось   синее клетчатое платье.   «Ну так вот же ещё!»  — засмеялся Фёдор и  достал платье из шкафа: он узнал ткань — полушерсть: Михаил привозил из Германии два таких отреза — матери и  Лёле.

Бабушка сказала, что платье  Марфушино.

Николай достал из шкафа женский жакет,  шёлковое платье.

— Марфушино,  — кивнула бабушка.

— Да где ж он взяла габардин? А крепдешин? В сельпо?  — вскричал уже всё понявший Фёдор. Схватив кочергу, он сбил замок с громадного сундука и поднял крышку. Николай сразу увидел отрез тёмно-зелёного драпа, который  сам выбрал для матери  в Германии, потом ещё знакомые ткани, потом бархатную скатерть — всё  густо пересыпанное махоркой.

Фёдор доставал отрезы из сундука, Николай вытряхивал их на крыльце и складывал в чемодан. Бабушка не знала, что и делать, только  вздыхала. В комнате появились Горушкины дочки, и Фёдор послал их за матерью. Прибежавшая через пару минут Марфуша замерла на пороге.

— В сельпо всё  понакупила? — грозно спросил Фёдор, надвигаясь на неё.

— Она сама отдала!  — пятясь, взвизгнула Марфуша. — За то что в доме в нашем жила!

— Кто в чьём доме жил?  — шагнув вперёд, возвысил голос Фёдор. — А  ну отвечай!

Марфуша выскочила из комнаты, скатилась с крыльца и побежала так, что пятки засверкали.

Поздно вечером пришёл сын её старшей сестры, сказал, что тётка Марфа у них переночует, чтобы её не искали.  Бабушка, собирая ужин, незаметно сунула старшей Горушкиной дочке два отреза маркизета и велела пока припрятать в сарае.  Фёдор и Николай пытались поговорить с бабушкиным деверем насчёт вещей, закрытых Марфушей под замок.   Тот вздыхал: «Та то ж чёрт, а не баба. А ударить боюсь: прибью — четверо сирот останется». Но все знали, что не детей жалел Горушка, а тёщину самогонку: нажалуется Марфуша матери, и не видать ему заветной четвертинки ни по праздникам, ни по воскресеньям.

Семья  деда  Фёдора

Бабушку удивило, как тепло, душевно отнеслась к ней жена Фёдора.  Придумала стелить в ванну марлю, чтобы не поскользнуться, и первый год, пока не стало лучше с ногой, помогала бабушке купаться. Через день после приезда привела  знакомую портниху, которая сняла с бабушки мерки и сшила  три платья, а потом и пальто. На такси свозила в поликлинику, купила все выписанные лекарства, через подруг нашла медсестру, чтобы приходила по вечерам делать уколы. Бабушка подарила Лёле два красивых отреза шёлка, но не считала это чем-то значительным, а вот Лёлину доброту вспоминала до последних своих дней.

Жена Фёдора не была ни ленива, ни сварлива. Напротив, с мужем ласкова, по мнению бабушки, даже слишком: могла при ней и при детях обнять его, поцеловать — и  бабушка про себя стала называть её «лисицей». С дочками вела себя как подружка: смеялась, шалила — никакой строгости. Однако у девочек были обязанности по дому, и выполняли они их без напоминания: мыли посуду, каждый вечер подметали в коридоре, стелили у порога мокрую тряпку.

Прожив в семье брата неделю, бабушка пришла к  выводу, что денег на питание  они тратят слишком много: сыр, колбаса не сходят со стола, мясо на рынке покупается «первейшее», ваза в буфете постоянно полна шоколадных конфет.

Лёля вышла на работу. У Фёдора до конца отпуска оставалось несколько дней,  которые он провёл в хозяйственных хлопотах под руководством бабушки.

Напротив их восьмиквартирного дома и ещё двух таких же домов по соседству добротные кирпичные сараи, у каждого хозяина отдельный вход. Большинство, и Фёдор в том числе, в сараях вырыли погреба. Бабушка сказала, что на зиму надо будет купить двенадцать мешков картишки, выбрать среднего размера, с шершавой кожицей, не облепленную грязью. Брат удивился: зачем столько? Но бабушка, уже понявшая, что Лёля постоянно готовит макароны, не желая чистить картошку и портить маникюр, убедила его, что это именно столько, сколько нужно. Ещё Фёдор добыл две кадушки, в одной засолили помидоры, в другой позже, в октябре, заквасили капусту.

Во дворе бабушка приметила пару яблонь, раскидистых, усыпанных плодами;  немало яблок, никому не нужных,  лежало под деревьями. Лида и Нина сказали, что они твёрдые и кислые, поэтому их никто не ест, а осенью, убирая в палисаднике, жильцы  выкапывают яму, куда и выбрасывают сгнившие  плоды. Бабушка вручила девочкам по авоське и отправила  собрать упавшие яблоки. На вкус они, конечно, были не очень, но  из половины она сварила компот, а из другой половины сделала начинку для пирога. Яблочный пирог, который бабушка испекла вечером, был принят на ура.

На другой день, отправляя Фёдора на рынок, наказала купить не дорогой вырезки, а свиных ножек. Холодец с хреном  пришёлся всем по вкусу, решили, что такой холодец  будут обязательно готовить в праздники.

Бабушка очень переживала, что придётся жить, как ей казалось, нахлебницей, что не сможет без здоровья ничего заработать. Однако через неделю после приезда Фёдор пришёл домой вместе с соседкой Ольгой Ивановной, которая хотела поговорить с бабушкой. Соседка просила  присматривать за   сыном-первоклассником, потому что сама преподаёт в институте и приходит домой поздно, муж — майор милиции, как и Фёдор,  — бывает, и по ночам работает, а дедушек и бабушек у них нет: война забрала. Договорились, что будут платить по двести рублей в месяц (небольшие деньги по тем временам), ключ от квартиры оставлять бабушке, а она присматривать за мальчиком, когда тот вернётся из школы. Квартира Фёдора седьмая, семья Ольги Ивановны живёт напротив —  в пятой.

Вечером накануне первого сентября, когда девочки играли на улице, а бабушка сидела на лавочке под яблоней, Ольга Ивановна привела сынишку знакомиться. Беленький, лупоглазенький Сёмочка сразу покорил бабушкино сердце.

— А ты, правда, будешь моей бабушкой? — спросил малыш.

— Буду, — улыбнулась бабушка и погладила Сёмочку по головке.

— Как же хорошо!  — выдохнул он, забрался на скамейку и прижался к бабушке. 

Нина училась в первую смену и уходила в школу в половине восьмого вместе с матерью, Лида ещё спала. К восьми вставала, делала уроки и спешила в  музыкальную. Сёма возвращался  к двенадцати, стучал в дверь, бабушка брала ключи от соседской квартиры и спешила кормить малыша, напоминала, чтобы он переоделся, аккуратно повесил школьную форму, достал из портфеля книжки и тетрадки. Пока Сёма выписывал свои палочки и крючочки, мыла посуду, протирала стол, чтобы ни крошки не осталось, когда замечала, что цветы не политы, поливала. Потом шла домой кормить обедом девочек.  Сёмочка, поиграв у себя дома, приходил к бабушке и Нине, в хорошую погоду они вместе шли гулять. Немного походив с палочкой, бабушка располагалась на лавочке, смотрела за детьми. Иногда подсаживался кто-нибудь из соседей, беседовали. Стесняясь своего суржика, бабушка старалась говорить поменьше, а побольше слушать.

В середине сентября соседка из первой квартиры упомянула о том, что молоко берёт деревенское, через день по три литра: женщина хорошая из Сосновки возит. Бабушке магазинное молоко не нравилось, и она попросила соседку поговорить с молочницей, не сможет ли та приносить молоко и в седьмую квартиру. Вскоре зашла молочница, договорились насчёт трёх литров каждый день. «Куда нам столько?»  — удивились Фёдор с Лёлей. А через пару дней всё семейство уплетало и нахваливало вареники с домашним творогом. Бабушка снимала с жирного деревенского молока сливки, по старинным семейным рецептам  делала квашонку и творог. Иногда, к восторгу племянниц, сбивала в маленьком горшочке  масло.

В  октябре, получив зарплату и выбрав момент, когда Лёли не было дома, брат заговорил о деньгах. Сказал, что их до получки не только хватило, но ещё и остались, всё благодаря тому, что бабушка взяла хозяйство в свои руки. Но он просит не класть в шкаф те деньги, которые ей заплатят соседи и которые пришлют сыновья, пусть лучше будут спрятаны, чтобы добавить, когда кончатся их с Лёлей получки. Потому что жена, видя, что деньги  есть, будет их тратить и тратить: очень она это дело любит. Прошло совсем немного времени, и бабушка убедилась, что брат говорил истинную правду.

Двадцать седьмого октября у Лиды день рождения, ей исполнялось двенадцать лет. Были приглашены гости, и Лёля заранее начала подготовку: накупила дорогих продуктов: сыра, колбасы, ветчины, дорогих конфет. На котлеты припасла говядины и свинины. Бабушку, никогда  в рот не бравшую спиртного, удивило количество  бутылок водки и вина. Зачем отмечать день рождения ребёнка с выпивкой?

Вечером двадцать седьмого накрыли большой стол, пришёл Миша — самый частый и самый желанный гость в доме Фёдора, девочки в нём просто души не чаяли —  попозже две пары с детьми: у одних девочка, у других два мальчика. Бабушке, никогда не отмечавшей ничьих дней рождения, давно забывшей о праздниках и веселье, было   неловко и невесело среди молодой, в её понимании, компании. Очень удивило, что взрослые дарят Лиде деньги. Небольшие, конечно, но зачем они ребёнку, у которого только птичьего молока нет? Чтобы не показаться скупой, бабушка дала племяннице пятьдесят рублей, из тех, что заплатили соседи. Но деньги не казались ей хорошим подарком для ребёнка.

Лёля, между тем, «завела музыку» (патефон или проигрыватель — бабушка не могла объяснить), стали танцевать. Потом Лида играла на пианино. Снова садились за стол, наливали, говорили тосты, выпивали,  закусывали. Опять танцевали. Бабушка с беспокойством наблюдала, как пустеют бутылки спиртного. Но тревожиться было не о чем: всей компанией выпили две водки и  портвейн, вторую бутылку вина только начали.

Годовщину Октября (октябрьская — так называли тогда этот праздник) отмечали большим застольем. Бабушка сварила холодец, напекла пирожков, Лёля нажарила гору котлет. В гости пришли три пары, Миша с тортом и бутылкой вина. Снова выпивка, музыка, танцы. Лёлина подруга принесла гитару, играла на ней и пела низким голосом какие-то цыганские романсы. Бабушке такое пение совсем не понравилось, но все хвалили и просили петь ещё. Девочки допоздна сидели за столом со взрослыми, и это казалось бабушке нехорошо.

Восемнадцатого ноября исполнялось десять лет Нине, и снова большие траты на выпивку и закуски, гости, музыка, танцы. Девятнадцатого,  оставшись дома одна, бабушка заглянула в шкаф, где на верхней полке под стопкой постельного белья хранились деньги: оставалось сто пятьдесят рублей. Из присланных сыновьями денег отсчитала триста пятьдесят, положила к ста пятидесяти — пусть для ровного счёта будет пятьсот. Пятисот до Фёдоровой получки, конечно,  не хватит, но попозже она положит ещё.

В декабре Лёля перешла работать в горисполком, чего давно уже хотела. Должность секретарши в школе ей не нравилась. «Как девочка на побегушках весь день»,  — жаловалась она. Горисполком — это солидно, хорошие знакомства завести можно. Поэтому подруге, работавшей там секретарём-машинисткой, было поручено следить, когда кто-нибудь из машбюро рассчитается, чтобы сразу сообщить Лёле. Работа, конечно, ответственная, придётся и задержаться, когда надо, но зарплата выше, а за детьми теперь присматривает бабушка, да и не маленькие они уже.

По утрам Лёля стала вставать раньше, накрашивалась-напудривалась дольше прежнего, а слово «горисполком» не сходило у неё с языка, рассказывала бабушка. «Я в горисполком»,  — заявляла Лёля, отправляясь на работу. 

Бабушку удивляло, что соседка Ольга Ивановна на подружилась с Лёлей: поздоровается, улыбнётся, скажет несколько слов — и всё. Казалось бы, столько общего: мужья у обеих  майоры милиции, дети подрастают, живут на одной площадке.  А семьями не дружат.

С бабушкой Ольга Ивановна говорила подолгу, рассказывала всю свою жизнь. Она из Ленинграда, ребёнком  эвакуировали осенью 41-го, а все родные погибли, и от дома их ничего не осталось. Детский дом, потом ремесленное училище, потом вечерний институт. Училась на одни пятёрки: большие способности к математике. Оставили работать в институте и учиться в аспирантуре. Три года назад защитила диссертацию и стала кандидатом наук. Муж с войны вернулся, а семья его погибла в Смоленской области. Поженились, когда ей было тридцать, а ему тридцать два. Детей три года не было — очень переживали. А когда родился Сёмочка — крупный, крепкий, голосистый — не могли нарадоваться. Сёмочка для них — свет в окошке.

Бабушка всей душой полюбила своего  маленького воспитанника, и для девочек он стал «наш Сёма»  — проверяют у него уроки, играют с ним дома и на улице. Ольга Ивановна приходит с работы поздно, когда и в восьмом часу: ехать на трамвае  из института почти час, на остановке подолгу стоит. Василий Семёнович часто  по ночам дежурит.

Очень нравились бабушке спокойные, культурные соседи из пятой квартиры и хотелось видеть их гостями в доме Фёдора. Но каждый праздник приходила Лёлина  подруга Галка, длинная, тощая, с гитарой и с грузным, неразговорчивым мужем.  Бабушка не спорила: в музыке она, конечно, ничего не понимает, но Галкино хриплое пение и бренчание на гитаре — какая это музыка. Сослуживец   Фёдора Илья с круглолицей хохотушкой Машей были больше по душе: приходили всегда не с пустыми руками, Маша, подхватившись, бежала помочь на кухню. Бывали и другие гости, но реже. А эти две пары и Миша — каждый праздник.

Накануне нового 59-го года бабушку поздравили Сёмочкины родители, подарили белый пуховый платок — от такого дорогого подарка бабушка растерялась, а от слов Василия Семёновича расплакалась. Он сказал, что спокойно работать, хорошо зарабатывать они с женой могут, потому что их ребёнок под надёжным присмотром бабушки. Их подарок — он не такой дорогой, как бабушкина забота и доброта.

Новый год встречали большой компанией, с шампанским, богатым столом, музыкой и танцами. В феврале той же компанией справляли день рожденья невестки. Прожив полгода в семье брата, бабушка увидела, что собираются друзья  у них в доме, сами же брат с невесткой за эти полгода в гости сходили только один раз: отмечали присвоение майорского звания сослуживцу Фёдора.

Как бы то ни было, но с деньгами стало всё хорошо. Бабушкины борщи, тушёная с мясом картошка, пироги с простыми начинками обходились гораздо дешевле, чем сыры-колбасы. Так что к весне приодели девочек, Лёле купили модный светлый плащ. Фёдор, почти всегда ходивший в форме,   на обновки не претендовал.

В марте брат свозил бабушку в поликлинику: проверили сердце, выписали лекарства. Снова стала приходить медсестра делать уколы. Ещё были у глазного: бабушка заметила, что не может разглядеть мелкие буквы в журналах, которые выписывали Фёдор и Лёля: «Вокруг света», «Работница». Сказали: дальнозоркость, но ничего страшного, это почти у всех в таком возрасте  бывает. Выписали очки. Бабушка стала читать в журналах рецепты разных блюд, статьи о далёких странах.

Невестке на её новой работе рассказали, что бабушке могут помочь хвойные ванны. Раздобыв хвойный экстракт (коричневые пахучие брусочки), Лёля с энтузиазмом принялась за лечение: через день растворяла экстракт, наполняла ванну, помогала бабушке в неё забраться и засекала по часам пятнадцать минут. Уколы ли помогли, или ванны, или время, но к апрелю бабушка стала лучше чувствовать левую ногу. А в мае смогла дойти с девочками до булочной (это метров триста от дома), потом и дальше — до бакалеи. 

Несколько раз бабушка пересказывала Ане небольшой эпизод  весны 59-го, который не могла забыть. Был теплый вечер, дети играли во дворе, бабушка  расположилась на скамейке под раскинувшейся шатром цветущей яблоней.  Подсела возвратившаяся с работы соседка из четвёртой квартиры Марья Петровна. Поздоровались, порадовались тому, как тепло стало и как рано зацвели сады.

— Гляжу я на вас, Вера Михална, — вздохнув, сказала соседка, — и душа болит: довелось вам  на старости лет в домработницах жить.

Слова эти так поразили бабушку, что она не нашлась что ответить, только, взглянув на собеседницу, усмехнулась. Что прочитала Марья Петровна в её взгляде и усмешке, неизвестно, только через мгновение она поспешно скрылась в подъезде.

Бабушка говорила, что Марья Петровна была на год или два её помоложе, работала где-то то ли лифтёром, то ли вахтёром, жила с мужем-пенсионером, бывшим милиционером, и тридцатилетней  дочерью. Всем семейством они нянчились с крошечной визгливой собачонкой, которая очень не нравилась бабушке: тощая, шерсти почти нет, только уши, как у зайца.

Не давал покоя вопрос: действительно ли соседка сочувствовала ей, не понимая, что бабушка живёт с родными и дорогими людьми, что она хозяйка в доме и никогда не чувствовала себя лишней? Или, может, Марья Петровна завидовала семье Фёдора и Лёли (почти ровесницы её незамужней дочери), что у них подрастают дети, что много родственников и друзей, что в доме звучит музыка? Как бы то ни было, но бабушка больше никогда не вступала в разговоры с этой соседкой, здоровалась — и всё.

В жизни каждого человека наступает время, когда он начинает задумываться о старости. Такие мысли можно пытаться прогнать, но они будут возвращаться снова и снова. К своим пятидесяти Анна поняла, что если ей суждено дожить до старости, выйти на пенсию, то она хотела бы, как бабушка, посвятить себя близким: помогать детям, воспитывать внуков. Жизнь пожилых людей в продвинутой Европе, о которой знала из телепередач, слышала от знакомых:  посиделки в кафе с ровесниками, хобби, путешествия, кошечки-собачки — никак не привлекала.

Щедрое лето

На майские праздники Михаил пришёл в гости с девушкой Зоей, называл её только Зоечкой, глаз с неё не сводил. Девушка — куколка: точёная фигурка, большие карие глаза, аккуратный носик, красиво очерченные губки, каштановые косы уложены короной, только ростом совсем невелика — с двенадцатилетнюю Лиду.

Когда Миша с Зоей ушли, Лёля заявила, что лучшей невесты для племянника (она, кстати, была только на год с небольшим старше Михаила) нельзя  и пожелать. Фёдор ничего конкретного не сказала. Бабушка задумалась: среднему сыну скоро тридцать один, конечно, пора жениться. Но Зое только-только исполнилось двадцать. Хотелось бы, чтобы сноха была постарше, посерьёзнее, в хозяйстве поопытнее. Но ничего не поделаешь.

Между тем, из слов Лёли бабушка поняла, что сын уже рассказывал ей и дяде    про Зою, с которой познакомился в зимой, выбирая подарок Лёле ко дню рожденья. Зоя работала продавщицей в магазине «Светлана», в отделе парфюмерии. Она из простой многодетной семьи; у неё три старших брата: один в Днепропетровске, женатый, есть ребёнок, ещё один в армии, третий отслужил и работает на мебельной фабрике, где и отец. Мать моет полы в какой-то конторе. Трое младших послевоенные: девочки 46-го и 48-го года — ровесницы Лиде и Нине, а между ними мальчик.

Сын стал каждый выходной приходить с Зоей, которая вела себя спокойно, приветливо, но говорила не особенно много — больше улыбалась. Лёля взяла Мишину невесту под своё покровительство, шепталась с ней о чём-то, переделывала на маленькую Зоечку кое-какие свои платья.

В один из дней начала июня Лёля возвратилась с работы радостная: скоро на гастроли приезжает знаменитый московский театр и надо обязательно сходить на спектакль, не только ей с Фёдором, но и бабушке, и Мише с Зоей — она уже заказала пять билетов. Бабушка встревожилась: билеты, наверное, очень дорогие, не стоит на неё, старуху, деньги тратить. Лёля успокоила: билеты профсоюзные.

Нельзя сказать, что бабушку обрадовал предстоящий поход в театр: она никогда там не бывала и опасалась, что не так себя поведёт, не так  ступит, не то скажет.

Лёля утверждала, что к спектаклю бабушке надо сшить новое платье. Два отреза ещё оставались: тёмно-вишнёвый бархат и кремовый креп-жоржет с красными маками. Представить себя наряженной в бархатное платье у бабушки   не очень получалось, но невестка убедила шить: ведь вот-вот и Миша женится, надо будет отметить такое важное событие, и бархатное платье тут будет как нельзя более к стати. Креп-жоржет достался Лёле, которая бросилась бабушке  на шею, благодарила-благодарила, говорила, что дорогая Вера добра к ней, как родная мать. «Лисица она и есть лисица» — смеясь, говорила бабушка.

Знакомая портниха за неделю сшила платья: бабушке прямое, простого фасона, а Лёле с рукавом «фонарик», с пышной юбкой, под которую надевался накрахмаленный чехол.

И вот субботним июньским вечером к дому подкатило такси и бабушка с братом и невесткой отправилась в театр. Приехали чуть ли не за час до начала спектакля, медленно, с двух сторон поддерживая бабушку под руки (палочку она брать постеснялась), поднялись по широкой, обсаженной цветами лестнице, вошли в стеклянные двери и оказались в огромном фойе. Бабушка очень смущалась, а Фёдор с Лёлей, усадив её в уютном уголке под пальмой, пошли смотреть портреты актёров, развешанные по стенам. Между тем зрители подходили и подходили, с некоторыми брат или невестка были знакомы, здоровались, разговаривали.

Бабушка ещё никогда не видела такого количества нарядных, весёлых людей, собравшихся в одном месте. Были  военные, с наградами — статные, стройные. Были, как Фёдор, в милицейской форме. Но большинство мужчин в костюмах. Женщины разнаряженные в пух и прах, некоторые даже в длинных, до самого пола, платьях, что очень удивило бабушку.  Разглядывая людей и наряды, она потихоньку принюхивалась и не могла понять, как это до неё, сидящей в дальнем уголке, так явственно доносится запах духов, да ещё такой знакомый. Поправляя крепдешиновый шарф, которым Лёля повязала ей голову (бабушка никогда не выходила из дома с непокрытой головой), почувствовала запах духов очень явственно и поняла, что хитрая Лёля надушила рукава и ворот платья, потому что мазаться  её модной «Золушкой» бабушка наотрез отказалась.

Чем больше вглядывалась бабушка в нарядных людей, тем грустнее ей становилось. Вспоминались лосевские подруги, до времени поседевшие, во что придётся одетые, заезженные тяжёлой крестьянской работой. Вспоминались невестки — вдовы братьев. Увидели бы они её в бархатном платье, сидящую под пальмой на мягком красном диванчике — и не узнали бы. Вспоминалась покойная сестра Анфиса, двумя годами старше Фёдора, значит, ей сейчас было бы сорок пять. А умерла, и тридцати не сравнялось. Как живой, вставал перед глазами муж — дед Иван. И бабушка изо всех сил сдерживала слёзы, чтобы не подумал кто плохого про её брата и невестку, что обижают или расстраивают. А они ни слова грубого никогда ей не сказали, нарядили, привезли на такси, под руки привели в театр.

Михаил с невестой прибежали перед самым началом спектакля: у Зои суббота — рабочий день. Зоечка  в прошлогоднем Лёлином платье, синем в белый горох, перешитом на её миниатюрную фигурку, зато губки и ноготки накрашены розовым и причёска высокая, прямо как у артистки.

В антракте взяли в буфете лимонад и пирожные, а Миша с Фёдором ещё и по рюмочке коньяку. Сидели за первым столиком, и бабушка заметила, что на будущую Мишину жену оглядывались не только мужчины, но и некоторые женщины — Зоя была хороша, как куколка.

Пьеса показалась бабушке жизненной. По её словам, она была о том, как дочь из-за денег предала своего богатого отца и как  тяжело он это переживал. Взрослая Анна поняла, что это был Островский  —  «Свои люди — сочтёмся».

Бабушка уже увидела, что никаких заготовок на зиму невестка не делает, и занялась вареньем. В середине июня появилась клубника, к концу месяца   малина, и Фёдор по выходным отправлялся на рынок за ягодой, которую девочки перебирали, очищали от веточек, бабушка засыпала сахаром на ночь, потом варила. Лёля, кстати, не отставая от дочек, с большой охотой подъедала пенки.

В разгар летних заготовок, когда малину на кухне сменили абрикосы, приехала в гости Лёлина мать.  Были бабушка и сватья ровесницы — обе с 905-го года, бабушка закончила два класса церковно-приходской школы (родилась сестрёнка, и надо было её нянчить), а сваха — четыре класса. Но  вела она себя  барыней: чернила брови и ресницы, ярко красила губы, каждую ночь спала на бигудях, чтобы утром быть с кудрями (а кудри морковного цвета), и бабушка стала про себя называть её «москвухой».

Сватья по утрам вставала вместе с Лидой и Ниной, часов в десять. Завтракали, шли гулять до обеда, потом обедали, немного отдыхали и снова на прогулку. Вечером к матери и дочкам присоединялась Лёля, ходили в парк, катались на качелях и каруселях. Фёдор возвращался с работы поздно, ужинал и был, по словам бабушки «месту рад».

В первый день сватья сделала бабушке два замечания: что много луку в салат кладёт, как в деревне, и что некоторые слова говорит неправильно. Бабушка спорить не стала, только усмехнулась. Больше «москвуха» её не учила, с аппетитом ела и борщи, и пирожки с картошкой, и вареники с вишнями. Постоянно рассказывала про сына и младшую дочь. Стёпа завербовался в Воркуту, работает на шахте и получает большие деньги. Катя вышла замуж за москвича, свёкор прописал её в своей квартире, она не работает — сидит с двухлетним сынишкой. Бабушке хотелось спросить: а почему же сватья, если у них столько денег, приехала  в гости с кулёчком конфет для внучек и малюсенькой коробочкой пудры для дочери? Но она, конечно, ничего не спросила. Про своих сыновей тоже особенно много не говорила: сватья и так знала, что старший — офицер, средний работает в милиции, младший — учитель.

Где-то через неделю сватья засобиралась домой: муж, небось, и картошки себе не сварит, в сухомятку питается. Бабушка подготовила гостинец — три литровые банки варенья — и сватья так умилялась, так благодарила, как будто сама не могла за выходной переварить ведро ягод и разлить в банки.

Вскоре после отъезда сватьи Лёля пошла в отпуск и стала готовиться к поездке  в Москву. У Фёдора отпуск намечался не раньше октября.  Двенадцатого июля приехал Андрей,  порадовал всех подарками, познакомился с невестой Михаила.  Лёля  по случаю его приезда устроила небольшой вечерок, а на следующий день укатила с дочками в к своим родственникам.

Николай с женой и дочкой погостил только неделю: у них путёвка в семейный дом отдыха в Краснодарском крае. Тая была беременна,  они с Николаем  хотели мальчика — Николая Николаевича. Михаил один никогда не приходил, только с Зоей: они уже подали заявление в загс. Бабушка каждый день что-либо пекла для своих дорогих сыночков: пирожки, пампушки,  пышки на сметане. Фёдор был рад гостям, спешил домой после работы с бутылочкой вина, с хорошими закусками, за ужином, за душевными разговорами проводили вечера.

14 августа Миша и Зоя расписались — это была пятница. А  к воскресенью под руководством Лёли готовилась свадьба не свадьба, но грандиозный обед. Николай оставил подарок молодым — столовый сервиз с оленями, лосями и другими лесными зверями и птицами — и тысячу рублей, чтобы отметить бракосочетание. Андрей привёз из Хабаровска лисий воротник для невестки, наручные часы «Слава» брату и тоже выделил тысячу на празднование. Бабушка из денег, заплаченных за Сёмочку,  дала молодым пятьсот рублей — пусть сами купят то, что им понадобится в хозяйстве. Лёля из Москвы привезла пуховое одеяло — это был их с  Фёдором подарок.

Пригласить решили только семью Зои: отца с матерью, двоих братьев и двух сестёр, потому что других гостей рассадить не получилось бы. Денег достаточно, и Лёля  широко развернулась в своём любимом деле — подготовке застолий.

В воскресенье к часу дня накрыли шикарный стол: холодец, селёдка, красная рыба — кета, ветчина, салаты, сыры-колбасы, на большом круглом блюде гора картофельного пюре, по краю обложенная котлетами. Всё украшено зелёным лучком, веточками укропа и петрушки — Лида с Ниной постарались. Выпивки вдоволь: шампанское, водка, красное вино.

Пришли молодые: Миша в белой рубашке и Зоя в новом розовом платье. Следом за ними вся Зоина родня, которую видели впервые. Отец — Кузьма — жилистый седой, обыкновенного мужского роста и мать — Матрёна — очень низенькая, едва мужу по плечо, сухонькая, лицо в морщинах, но приятное, сразу видно, что Зоя пошла в мать.  Брат Николай на два года старше Зои и трое младших: Полина, Наташа и Петя — загорелые до черноты, худенькие, коротко стриженные. Полина — ровесница Лиде, а Наташа — Нине, но росточком намного меньше, тихонькие, будто испуганные, Петя посмелее, пошустрее.

Увидев стол, гости потеряли дар речи. Младшие набросились на еду, мясное глотали, почти не прожевав, — «живый жаль», по словам бабушки. Сват, выпив пару рюмок водки,  разговорился, а сватья за всё время сказала едва ли десять слов, переводила взгляд с одного блюда на другое, рассматривала пианино, сервант, вазы с розовыми и белыми гладиолусами, и с лица её не сходило изумлённое выражение. Кузьма  с Фёдором вспоминали  войну, и бабушке во всех подробностях запомнился рассказ свата.

В феврале 42-го, во время отступления, сват был ранен осколком в кисть правой руки. Показалось, что несильно царапнуло, санитар перевязал. Батальон потерял более половины бойцов, его отвели в тыл на переформирование, расквартировали в большом селе. Приезжала медсестра, промыла рану, чем-то присыпала и снова забинтовала. Кузьма, простывший, кашляющий, ослабевший, был рад отдыху, почти всё время спал. Через пару дней наведался фельдшер, перевязал легко раненных, одного бойца, у которого был озноб и жар, решил забрать в госпиталь. У Кузьмы спросил, шевелит ли он пальцами правой руки. «Ни Боже мой, берегу, чтобы скорее зажило», — отвечал Кузьма. Фельдшер покачал головой и сказал, что надо  в госпиталь, там старый опытный хирург Лев Соломонович посмотрит руку. Было неудобно с таким ранением ехать в госпиталь, но как с  фельдшером спорить, ему видней.

Хирург посмотрел руку и велел оставаться в госпитале, потом принесли  ужин, после ужина сестра дала порошки от кашля.  Через два дня позвали к Льву Соломоновичу. Тот посмотрел, помял кисть и велел сжать руку в кулак. Кузьма несколько раз пробовал, несмотря на боль, но указательный и средний палец не слушались. Лев Соломонович сказал, что перебит нерв и теперь уже ничего поделать нельзя, пальцы так и останутся неподвижными.

 — Так как же ж я  теперь?  — растерялся Кузьма, снова и снова пытаясь сжать кулак. — Я ж столяр?

 — Сколько у тебя детей? — спросил Лев Соломонович.

 — Четверо.  

 — Значит, будет семеро по лавкам: живой теперь останешься.

Комиссия признала Кузьму ограниченно годным, и его направили служить в снабжение. Мешки с мукой, крупой, сахаром, ящики тушёнки и концентратов, медикаменты, спирт, горючее — всё это разгружали, погружали, везли в части, снова разгружали, ехали на склады и на железнодорожные станции. Не раз попадали под бомбёжки. Кузьму в 43-м засыпало землёй, но успели откопать. А  весной 44-го он сам буквально вгрызался в землю, пытаясь спасти двадцатилетнего шофёра. Прибежали другие бойцы с лопатами, спешили, задыхаясь и матерясь, но не успели: когда откопали, парень уже не дышал — ни царапинки не было на нём,  землёй задавило.

После тостов, поздравлений и обеда завели музыку, Зоя с Мишей и Лёля с Андреем танцевали какие-то модные танцы, которые совсем не понравились бабушке. Потом Лида села за пианино, заиграла любимую бабушкину песню «Осенние листья», запела, Миша и Лёля негромко, ладно подпевали. Опять включали музыку, слушали Шульженко. Лида и Нина пытались разговорить маленьких гостей, показывали им своих  нарядных кукол, книги, но Полина и Наташа молча жались к родителям, только Петя, осмелев, подошёл к пианино, стал нажимать на клавиши, потихоньку, чтобы не мешать разговорам взрослых.

Ближе к вечеру убранный уже стол (дочки очень хорошо помогали Лёле) стали накрывать к чаю: принесли вазы с печеньем и конфетами, огромное блюдо с грушами, сливами, виноградом. Когда бабушка появилась в комнате со своим великолепным яблочным пирогом, Лида заиграла весёлую музыку, а Лёля пригласила всех к столу. Бабушку поразило то, с какой жадностью Зоины сёстры и маленький брат ели сладкое: не успев прожевать кусок пирога, хватали печенье, конфеты, и через десять минут возле их чашек возвышались   стопки фантиков, которые дети рассматривали, разглаживали, а уходя, взяли с собой.

В понедельник Андрей уехал в Москву, где его ждал друг Костя. Они договорились из отпуска ехать в Хабаровск вместе: так и веселее, и спокойнее. Во вторник, возвратившись с работы, Лёля начала разбирать шкафы, откладывать вещи, из которых выросли девочки. Ещё в воскресенье бабушка с Лёлей — на кухне, когда гости не слышали, — решили, что их надо отдать Полине и Наташе: уж больно ветхие, застиранные платьишки были на Зоиных сестрёнках.

Щедрое лето подходило к концу. Из яблок,  собранных племянницами под яблонями во дворе, бабушка варила повидло на зиму. Следом за ней этим делом занялась соседка из восьмой, которой  понравилась бабушкина идея. Числа 25-го или 26-го с черноморского курорта вернулись Ольга Ивановна, Василий Семёнович и Сёма. Привезли бабушке подарок — коричневую кожаную сумку. «Что я за барыня такая с сумкой ходить!»  — удивлялась бабушка, у которой никогда в жизни не было женской сумки. Очень растрогал  её другой подарок, Сёмочкин: коробочка с ракушками и красивыми морскими камушками. Девочки разложили их в серванте и любовались, часто доставали ракушки и прикладывали  к уху: Сёма говорил, что в ракушках шумит море.

Всю последнюю неделю августа Фёдор с Лёлей пытались уговорить младшую дочь заниматься музыкой: инструмент есть,  ноты есть, до  музыкальной школы пять минут ходу — а как это хорошо, уметь играть на пианино. Нина наотрез отказывалась. Она училась на четвёрки и пятёрки, подолгу сидела за домашними заданиями, любила читать и шить наряды куклам и доказывала, что времени на музыку у неё никак не хватит. Лида, напротив, к школьной учёбе относилась с прохладцей, тройки нередко «гостили» у неё в дневнике, за пианино же садилась без напоминания, и в музыкальной школе её хвалили.

Прошёл первый год жизни бабушки в семье брата, и это был хороший год. Бабушку радовало, что у них царит мир. Лёля шуткой, улыбкой  всегда могла успокоить спорящих девочек; для мужа, вернувшегося с работы усталым и раздражённым, не скупилась на ласковые слова. В доме, по мнению бабушки, хороший достаток. Все здоровы. Чего же больше желать?

Начался сентябрь, девочки и Сёма стали ходить в школу. Бабушка кормила всех завтраками и обедами, встречала, провожала, выслушивала школьные и рабочие новости, когда по вечерам собирались к ужину. С ногой стало получше. Палочки своей она, правда, так никогда  и не бросила, но, гуляя с детьми, стала отходить от дома где-то на полкилометра. Иногда и в булочную  ходила, когда девочки в школе. С Сёмой бывали в сквере, где малыш собирал жёлтые  листья, жёлуди, каштаны.

В октябре Фёдор, наконец, пошёл в отпуск. Днём, когда дочек и жены дома не было дома, укладывался на диван с газеткой и вскоре засыпал. Бабушка забирала газету, укрывала его пледом и с грустью думала, как сильно брат устал и какая трудная у него работа. А по вечерам Лёля тащила его в кино, или в парк гулять с дочками, или по магазинам. Сколько было в ней энергии, молодых сил.  У Фёдора  виски уже седые, и морщинки у глаз, и нога раненая ноет по вечерам.

Потом пошли дни рождения, праздники, гости: Миша с Зоей обязательно, друг Фёдора с женой и детьми, Галка с гитарой и с мужем, музыка, танцы... Бабушка видела, что брат радуется отдыху и застольям, что Миша в его доме — свой человек, что Лёля полюбила и стала опекать Зою, и прощала невестке немалые траты на дорогие продукты и вина, да и в выпивке, честно говоря, все соблюдали меру.

Комментариев:

Вверх

Вверх