ПИСЬМА ВАЛЕНТИНА РАСПУТИНА ВЛАДИМИРУ КРУПИНУ
(публикуются впервые)

Думаю, что можно и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма пред вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м.  Представить себе свою жизнь без  Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу.
Владимир КРУПИН

Дорогой Володя!
С Новым годом тебя! С новыми ожиданиями, которыми, в основном, и заполнена наша жизнь. Но и с новыми свершениями, совсем без которых жить было бы нельзя.
В конце ноября – начале декабря был в Москве, очень хотел увидеть тебя, договориться и собраться где-нибудь посидеть без цдловских подпрыгиваний, но ты работал в Малеевке. Мы собрались у Коли Котенко (критик - В К), чтобы обмыть книжку Гены Николаева (иркутский писатель - В К), но он, Гена, имел неосторожность пригласить одного вашего бывшего и несокрушимого работника – Дробышева, который никому не дал слова сказать, не то что поговорить. Так и разбежались кто куда.
Спасибо тебе за письмо и за добрые слова о моей повести. Повесть, я знаю, скомкана в конце, но что-то сказать, быть может, и удалось. Но я до последнего дня не был уверен, получилось у меня или не получилось, - потому так и обрадовался твоему письму, которое пришло одним из первых и подбодрило меня.
Очень хотелось попасть на ваш праздник 500-ой книжки (издательства «Современник» - В К), и приглашение прислали, да не смог. Жена у меня учится в Москве, я с ребятишками один.
Надеюсь всё же в январе-феврале (скорей всего, в феврале)
приехать и увидеть тебя.
Всего тебе самого доброго!

Твой В.Распутин

24/XII -74г.

========================

Добрый день, Володя!
Пишу тебе сразу же по возвращении домой, помня, что к «Красной субботе» ты собирался приехать из Вологды. Пишу, Володя, продолжая наш короткий разговор о Диме Сергееве (иркутский писатель - В К). При мне Целищев (зав. отделом прозы изд-ва «Совреннник» - В К)говорил Ник. Ник., что надо взять на учёт фронтовиков и порадовать их к празднику договорами и авансами – что-то в этом роде. Договор Дима подписал уже давно, теперь дело за авансом, который ему сейчас был бы весьма кстати, потому что жена у него в больнице, а значит расходы возросли. Да и лето на носу. Будь добр, Володя, напомни о нём – ты лучше знаешь, кому следует напоминать, чтобы дело не забылось. Сам Дима по скромности просить ничего не станет.
Здесь, в Иркутске, я особенно жалею, что не удалось повидаться с В.Ф. Тендряковым (писатель - В К). В следующий приезд это надо осуществить обязательно – если не будет в Москве Гены Николаева, потревожу тебя.
Кстати, рецензию на рукопись Г. Николаева я на днях вышлю. Читаю сейчас её.
Всего тебе доброго, Володя. И с наступающими праздниками – со всеми сразу!

Твой В.Распутин
17/IV – 75г.  

========================
  
Володя, здравствуй!

Я ведь ленив на письма – не обижайся, пожалуйста. Вообще, кажется, ленив, а на письма и того более. Телеграмме твоей («Главлит  на днях сигнал подписан. Крупин») очень, конечно, обрадовался. Мне её принесли и попросили зайти на почту. Прихожу, меня спрашивают: «Что за шифровка?» - «Не знаю», - говорю. «А кто такой Крупин, знаете?» - «Тоже, - говорю, - не знаю». На меня подозрительно посмотрели, но отпустили. Так я впервые открестился от тебя, но уж не мог удержаться, чтоб не подыграть.
А книжке теперь не очень и рад. Хорошо, конечно, прекрасно, что она вышла, но когда работа не идёт, когда злишься, мучишься, то и в том, что сделано, подозреваешь обман. А я чуть не всё лето просидел, и просидел бестолку. В сентябре надо было в «Молодую гвардию» сдавать рукопись, а её нет. Попросил отсрочки, или, как это нынче по-французски говорят, пролонгации до конца года, и тоже нет уверенности, что сделаю. И не пойму как следует, в чем дело, - или выдохся, прогулял последнее, что было, или материал упирается, настаивает, что это не мой материал. Настроение, конечно, препаршивое. Уехал к матери в деревню, думал здесь поработать, прожил здесь три недели, и тоже… худо дело. Теперь вот надо уже возвращаться.
Ну да, Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь обойдётся.
Володя, а что это издательство не выслало мне авторские экземпляры?  Быть может, теперь уже и выслало, но едва ли. Узнай, пожалуйста, как будешь в издательстве. Оттого это, наверно, что у меня и редактора, можно сказать, не было, некому было и тут позаботиться.
Правда ли, что теперь вы станете издавать книжки только 30-тысячным тиражом? Если даже это будет так, всё равно, думаю, Шугаев и подобные ему добьются для себя 150.000. В крайнем случае, применят золотой ключик и волшебное слово – БАМ. Пред ним сейчас все двери открываются.
Что у тебя нового? Что вообще нового в Москве? Я там, видимо, до декабря не буду, а в декабре намечается РСФСР-овский съезд – если позовут, приеду. Надо же знать, как и в каком направлении работать писателям.
Тогда хорошо бы увидеться, посидеть и поговорить. А если поедешь на БАМ, не проезжай. Всегда рад тебя видеть. У меня не много людей, о которых думаешь как о самых искренних друзьях.
Всего доброго, Володя.

Твой В. Распутин 
4 окт. 75 г.      

======================

29.10.76.

Добрый день, Володя!

Пишу, не только отвечая на твоё письмо, но и потому, что хочется сказать: хорошие ты пишешь рассказы -  точные, лёгкие (в самом лучшем смысле этого слова), с удивительно полно сделанными характерами, и это на таком малом совершенно пространстве, как «Петр и Павел». Я бы растекся мыслью по древу, понапихал бы туда всякой чепухи и угрузил бы рассказ, а у тебя он «живой и светится», т.е. постоянно стоит перед глазами.  То же самое и в «Пока не догорят высокие свечи». Подобного типа, как здесь, в нашей литературе, кажется, не было – это уже люди теперешнего, нашего века, высокой волной которого их заносит в пивную.
Я передал читать рассказы, но надежды на то, что они смогут быть напечатаны в Иркутске, мало. Дело даже не в том, что герои – завсегдатаи пивной, люди не героического склада, не помышляющего о бамах,  а в том, скорее, что у людей определенного типа, от которых зависит, быть или не быть напечатанным, чудом обостряющийся нюх на настоящую литературу, которой они боятся, как чёрт ладана, и от которой они всякими способами отговариваются. То же самое, как мне кажется, предстоит и здесь. Мы с Димой, разумеется, сделаем всё возможное, чтобы протащить рассказы, даже составили план небольшой хитрости, но всё это дело длинное и не совсем надёжное. Плохо, если «Наш современник» отказался от этих рассказов, очень плохо. А посылал ли ты их Гене Николаеву в «Звезду», сейчас «Звезда» стала давать очень интересные  вещи, журнал трудно узнать.
Я сейчас очень жалею, что не прочитал твою повесть, когда был у вас. Надо было плюнуть на всё и выкроить время.
Извини, что не объявился в последний раз. Меня зашпыняли с повестью, каждый день были новости и фокусы, одно чудней другой, полными днями приходилось сидеть в журнале, делая добавления и усекновения, что, разумеется, не пошло на пользу повести. Автор у нас, сам знаешь, лицо самое распоследнее, фигура самая незначительная, и всё делается для того, чтобы из автора выкроить рукавичку, которой можно хлопать по его же собственной вещи, если в ней тлеет хоть какой-то огонёк. Я настолько устал в Москве, что и дома долго не мог прийти в себя – такая обуяла меня тоска, что по утрам я заставлял себя умываться. Сейчас вроде немножко отошёл, и хоть по-настоящему работать ещё не могу, но что-то пытаюсь делать.
Володя, если вы ещё не выпили предназначенный для меня кофе – пожалуйста, пейте. Я буду рад, если вы его для бодрости и работы употребите в пользу себе. Я несколько свихнутый человек. Я думаю: позвонишь, будут считать, что звоню ради кофе, ты помчишься везти его, бросишь работу, дела. Я дома вовсю глушу чай – мне этого достаточно. А в Москве с кофе, я слышал, плохо.
Сердечный привет Наде.
В конце ноября – начале декабря я собираюсь быть в Москве – тогда увидимся.
Рабочего тебе и бодрого настроения во имя хотя бы нашей совместной следующей поездки в дальние страны.

В.Распутин  

===========================

Дорогой  Володя!

Спасибо за книжку: я получил её как раз накануне своего отъезда в деревню и не успел прочесть, а с собой брать не стал, потому что собирался тут поработать. Но ничего не выходит: копали картошку, потом то одно, то другое – у матери, у одной, полное запустение и кругом дыры, которые надо латать. Этим, в основном, и занимаюсь. Чиню заборы, рублю дрова, насыпаю завалинки и т.д. Трижды ходил за грибами, но с ними нынче худо, лето было сухое и сейчас погода такая, что хоть загорай. Тихо, солнечно и покойно – и так хочется, чтобы похоронили в своё время не в городе, где даже и мёртвым тесно, а здесь. Прошло только 16 лет, как Аталанка моя переселилась на новое место, а старое ушло под воду, и почти полным строем нынче она уже там, под землёй.  Хожу по кладбищу как по старой деревне, там немало уже и моих сверстников, а вчера встретил в поселке тётю Марусю, глубокую уже старуху из старой Аталанки, и до того поразился, что она жива, что и поговорить толком не сумел.
Пишу я это не от хандры, а, напротив, от какой-то просветленности и душевного спокойствия, когда, кажется, сбежал не только от города, но и от литературы.
Да скоро возвращаться.
Я в начале сентября был недолго в Москве и несколько раз порывался позвонить, но эти дурацкие комплексы, похоже, перешли от тебя и ко мне. Думаю, позвонишь – и поймут как напоминание о долге, начнут суетиться, пойдёт какая-то   неловкость. Всё это, разумеется, чепуха, и теперь я ругаю себя, что поддался черт знает какому настроению, но вот поддался…  И чтоб уж закончить этот разговор и успокоить тебя и себя: деньги мне сейчас не нужны и в ближайшее время не будут нужны, а когда понадобятся, скажу сам. И ты не должен говорить о каком-то спасении, ты знаешь, что мне это ничего не стоило. И если уж это спасение, то как мы станем называть то, когда действительно потребуется жертва, пусть и самая малая. Нам следует, пожалуй, набираться ума-разума у живущих рядом – они ко всему этому относятся гораздо спокойней, а мы со своей славянской душой всё комплексуем.
Это хорошо, что ты много работаешь. Новую повесть всё-таки дай в «Н. совр.», а я попрошу, чтобы мне прислали её почитать. И не сомневайся, не давай себе малейшего даже повода для сомнения: тебе отказывают не потому, что это плохо, а потому, что это хорошо, но в то же время  не похоже на других и, быть может, не всегда совпадает с их выкованным из стали и чугуна представлением о хорошем.
Будет возможность, приезжай в Иркутск, хоть ненадолго. Походим, поговорим. В Москве вечная суета, некогда и словом перемолвиться.  Но в следующий свой приезд обещаю на вечерок заглянуть.
Будь здоров. Приветы Наде и Кате.

В. Распутин
25/IX – 77.

=============

Дорогой Володя!
С Новым годом тебя и твоих близких! Дай Бог тебе во всём – дождаться, кого ждёшь, написать, что задумал, и печататься по истинному таланту твоему, а не по вкусу людей, которые хотели бы литературу обрядить в один знакомый и привычный кафтан.
Будьте здоровы и благополучны все – и Надя, и Катя, и ? И оставайтесь такими, какие вы есть.

В. Распутин
26.12. 1977.

P.S. Гретель сильватуер и К – «Эй, ухнем!»
        Ничего – ухнем!

============================

29 мая 78.
Аталанка.

Дорогой Володя!
     И Надя!
        И Катя!
            И – Владимир Владимирович!

Не обижайтесь, что замолчал. В апреле, как только приехал, заболела у нас Мария (так называемая «респираторная инфекция», когда не могут определить болезнь) и болела долго. Потом вдруг письмо из деревни: парализовало мать. Отсюда, из деревни, я сейчас и пишу. Лекарства, врачи, консультации – этим и занимаюсь уже больше месяца. Теперь матери легче, она уже помаленьку ходит, но чувствует себя пока неважно и оставлять её одну нельзя. Скоро у сестры отпуск, приедет она, и я вернусь в Иркутск. Летом, скорей всего, никуда не поеду, в лучшем случае на Байкал, чтобы быть неподалеку.
Видел недавно во сне, будто Надя разговаривает с твоей, Володя, матерью по телефону. И такой добрый разговор. А я в той комнатушке, где отлеживался, и слышу. А утром соединяю: то, что   привело меня в эту комнатушку, и сказалось как наказание. Впрочем, всё это жизнь – и то, и другое.
А тут ещё осталась неловкость с деньгами, которые я оставлял и которые ты мне засунул с запиской обратно.  Я её только в Иркутске прочитал. Но я деньги оставлял тогда не как плату, за доброту  и участие заплатить нельзя и платить нельзя, я знаю, а потому, что видел: деньги у вас последние. Через два дня вы станете их считать, а у меня были, я получил.
Ну да, и это надо отмести. Мы с тобой, я думаю, в тех отношениях, когда не поймем один другого худо, если даже возникнут подозрения. Или сомнения. В таком случае надо вспомнить Финляндию.
Что маленький Володя? Как он растёт – подрастает? И где будете лето?
У меня Зап. Берлин накрылся, я отказался от него – и хорошо сделал. Сижу вот сейчас в деревне, и полное, с головой, ощущение, что ничего в свете, кроме неё, нет. Никаких столиц, литератур, дрязг и главное – никаких обязательств.  А все войны, все страсти и недоумения – только в душе, и от этого тоже не легче.
Благополучного, счастливого вам лета.

В.Распутин.   

    
===================
 
Володя, здравствуй!

Свёз нынче за лето к себе на Байкал старые журналы – «Русский вестник», «Русскую мысль», «Русское обозрение», которые у нас временами продаются, и теперь читаю. А больше который уже день ничего не делаю. И так хорошо читать и не делать ничего, что и угрызений совести нет.
Вообще лето прошло довольно праздно. В Иркутске бывал мало, всё на Байкале, и семья больше месяца жила тут, так что жил в семье, затем ходил за ягодами, затем ездил к матери, затем проводил дочь в школу и теперь опять сюда, хотел сходить за брусникой, но её нет, а за орехами на днях, видимо, схожу.
Работу так запустил, что не знаю, с какого конца к ней и подступаться. Да и не хочется, откровенно говоря, подступаться – какая-то соль и пустота в голове. Ловлю себя на том, что чуть кто начинает умные разговоры, у меня голову точно тисками давит, и ничего не соображаю.
И в центры не тянет – так бы и сидел здесь, зарастая остатками, далеко не лучшими, крестьянского своего прошлого. Придёт ежели на память Москва, которая кажется столь же далёкой, как 16-ый век,  - вспомнится ежели, так это ты да Коля Котенко. А всё остальное или со стыдом, или с неудовольствием. Сколько бы ни толковали мы о национальном, но люди разнятся уже не столько по национальным признакам, сколько по человеческим, и мы, русские, люди одной земли и одного языка, все хуже и хуже понимаем друг друга. Огромную в этом смысле успели проделать работу.
Приходят побеседовать подвыпившие мужики и матерят всё на свете. Талантливые есть мужики, с золотыми руками и светлой головой, и вот что становится в закономерность: чем талантливей, интересней, тем дальше прячется от так наз. общественной жизни куда-нибудь в закуток – лишь бы сохранить остатки самостоятельности. Работает или где-нибудь на водогрейке, или в сторожах, но вроде сам себе хозяин, не теребят почти и обязательств писать не заставляют, и в тайгу, и на рыбалку можно сходить. А неудовлетворённость, недовольство собой остаётся – и пьют.
Один пел мне песенку (по-свойски, как человеку так – мало творческому) собств. сочинения:  
«Кто пьёт от горя, ну, а кто от радости,
А я же пью да от семейных неполад.
Придёшь домой, и пища снова неготовая
Я ей вопрос: «Ты, сука, где была?»
     «А я была на клубной вечериночке
       Ты должен доверять – ведь я твоя жена!..»
Но это так, в строку.
Как нынче вы? Чему научился Владимир Влад.? Книгу – III том «Что, где?» мы получили, Мария теперь при полной собственной энциклопедии. В школу она пошла с удовольствием, и немецкий ранец за плечами, и вид вполне государственный, и взрослые заботы. А парень у нас поступил в иняз, и его тут же турнули в колхоз. Так что теперь все при деле, один я неприкаянный. А по неприкаянности не знаю толком, когда и где буду и что буду делать.  Надеюсь в октябре – ноябре повидать вас.
Приветы Наде, Кате и Владимиру.
До встречи.

В. Распутин
P.S. А ежели нагрянет снова в гости  Пулму Маннинен и спросит, чем бы ей услужить своим сов. друзьям, повтори за себя и за меня, спрятав глаза, тот же ответ: Булгаков. Ну, на худой конец, Ремизов.   У тебя, очевидно, его тоже нет.

=================    

5 марта 1979 г.
Володя, здравствуй!
А я неделю назад вернулся из деревни, в первый же вечер прочитал твой очерк (О поле Куликовом -  В К), но написать сразу не собрался, потому что захватила сразу городская суета, которая и по сей день катится.
Очерк хорош,  без всякого преувеличения, особенно в первой половине. Кажется, что это и есть то единственное, что нужно было сказать о Поле. И особенно, как это было тогда, и твои ощущения на Поле. Когда же ты возвращаешься из поездки и идёт бытовой, домашний материал, происходит неизбежный в таких случаях сбой в письме – вот тогда жаль немного, что ты рано вернулся и не посмотрел ещё, не поразмышлял, не повспоминал. Всё там настолько на месте, кроме, быть может, татарника, к-ый ты рвёшь зубами, настолько кстати и видения, и сказки, что оторопь даже берёт, ты ли писал, как хотел, не водил ли кто твоей рукой? А после идёт хороший тоже материал, интересный и важный, и тоже всё, очевидно, на месте, но на месте соответственно месту, соответственно Москве, в какую ты воротился. И это тоже зависело уже не от тебя: о святыне по  святому, единой молитвой, но после молитвы начались неизбежные будни.
Я, Володя, не к тому, что нужно что-то менять, я прочитал весь материал единым духом, написано очень хорошо – я это об ощущении души, тоже там побывавшей и чующей звериным уже нюхом, где молитва и где хороший рассказ.
Чьи это, кстати, слова: «Горе тебе, доверчивая Русь, рано пришла ты в мир, ты из будущего пришла»? Жуткие слова, к-ым не дано было свершиться, т.е. душам и сердцам не дано было дождаться своей поры, как и мы оказались  в одном болоте.
Я свой очерк больше не трогал. Достану, посмотрю – худо. Сильней надо об этом писать, память и душу раздирая, - так, как у тебя. А я сочинял глухой памятью и сторонней душой, именно сочинял. Так что в сборник это не надо.
Я после Нового года съездил к матери в Братск, где она нынче зимует у моей сестры. Побыл с ней, потом поехал в деревню. Собирался работать, но без разбега ничего путного не получилось. К тому же при мне там умерла старуха одна, из тех святых почти людей, кем держалась в Аталанке душа моя, - хоронил её.
Первым увидел её неживой: утром пришёл проведать – не открывает, взломали дверь (она жила одна), а она уж там. Я привёз с собой маленький свой магнитофон, чтобы записать её, говорила она совершенно удивительно, это я с неё писал Мирониху в «Посл. сроке», так он и не понадобился. А я переступил ещё через один порог и почувствовал, что переступил.
За эти два с лишним месяца после Москвы  почти ничего и не удалось сделать. Написал предисловие к «Вольной   натаске» Г. Семёнова в «Роман-газету», написал опять-таки предисловие к Шукшину на испанском языке (упросили вааповцы) – вроде бы и надо, Шукшина перечитывать и размышлять о нём было даже полезно, но всё это не то. Сейчас вот сижу заканчиваю очерк о старом Иркутске, давно обещал да всё откладывал, - и то же надо и то же ощущение такое, будто нарочно ищу постороннюю работу, чтобы не делать главную. А может, её, главной-то, и нет, и не стоит мучиться ею. Я уж про себя смирился, что нет.
Кажется, скоро мне предстоит в Москву: возможно, уже в середине марта буду. Тогда поговорим. То, что выпало тебе быть составителем такого сборника, очень хорошо. Если не мы, кто, кроме нас, сослужит эту службу?
Недавно прислал Д. Лихачёв свой сборник с древними текстами, где «Повесть временных лет», «Поучение Вл. Мономаха» и др. – так я на седьмом небе от счастья. Он, Лихачёв, служит и долго, и верно, а уйдет он, уйдут те, с кем он делал это дело, ведь его надо будет продолжать, чтобы не забросали его новыми «АЗ и Я».
Ну ладно, до встречи, Володя. Надеюсь, у вас дома всё в порядке.
Очерк привезу с собой, чтоб не затерялся ненароком на почте.
Всем твоим приветы.

Твой В. Распутин.

   
=======================

27 мая 1979.

Володя, здравствуй!

Уж дивно времени прошло, как Глеб (иркутский писатель Пакулов - В К) привёз твоё письмо, а отвечаю только сейчас, когда некуда стало откладывать, потому что завтра иду в армию. Забирают на месяц, не хватило, видать, штыков. Ничего, погляжу, что и как там. Это мне вместо Вологодчины.
Глеб очень расстроил меня, когда рассказал,   что был в том же положении у тебя, что и я. Вот ведь как: мало себя самого, так ещё и подобных себе подсылаю, чтоб вам терпеть. Ты ладно, ты сам ищешь этот крест, а Наде-то за что? Терпение и сердце у неё, конечно, редкие, но ведь не до бесконечности же, не до того же, чтобы свой дом окончательно отдать под приют и ночлежку… Вот первый знак нашего времени: прежде в Москве своим нужны были приют и сострадание, а теперь едут за тысячи вёрст, чтобы в первопрестольной упасть в грязь и чтобы их подымали.
В твоём же письме меня удивило и даже обидело то, что ты говоришь о какой-то избранности (о моей!!). Не надо, Володя. Ты человек разумный и искренний, и не тебе это говорить, не мне это слышать от тебя. Я уж как-нибудь в общем ряду, без избранности дотяну дни свои, и для меня это лучше всего. Пожил вот немного на Байкале, покопался в огороде – и ожил, обо всём дурном в себе и других забыл. Надо бросать писанину, чтобы остаться человеком. Всё чаще приходит эта мысль в голову. Все пишущие, за редким исключением, а может быть и без исключения, всё-таки играют роль, а не живут.
И в Москву хорошо бы приезжать не на литературные сборища, а самому по себе, чтобы для себя же, для души ходить и смотреть, а потом уехать куда-нибудь к  Иосифо-Волоколамскому монастырю, коли и верно он так хорош, и пожить в утешение.  Кстати, если найдёшь домик – дай обязательно и без всякого стеснения знать, чтобы могли купить. Я в этом полностью полагаюсь на тебя.
И ещё вот какое к тебе дело, Володя. Получил я недавно письмо от Л. К-ва (кто это, уже не помню - В К), у которого мы с тобой были год с лишним назад. Он просит о содействии в добром деле. Был в середине прошлого века в Москве очень знаменитый доктор Федор Петрович Гааз, знаменит своей добротой и жертвенностью ради  каторжан, очень много сделавший для облегчения их участи на этапе и в ссылке. Он из немцев, но по душе русский, вот почему, очевидно, и остался навсегда в России. О нём писали Герцен, Достоевский, Толстой, Чехов и др. Я о нём слышал здесь, в Иркутске, молва от ссыльных и каторжан осталась и в этой молве он «святой доктор». В Москве во дворе устроенной им больницы (кажется, по ул. Мечникова) стоит памятник ему. После его смерти был создан фонд Гааза для помощи больным заключённым.
И вот, напоминает Л.З., в августе 80-го года Гаазу исполняется 200 лет (1780-1853).  В Германии юбилей этот собираются широко отмечать: устраивают музей, выпускают почтовую марку. У нас Л.З. предлагает переиздать книгу А. Кони. Я её не читал, но он говорит, что это лучшая из книг о Гаазе. Всего их в 900-ые годы было выпущено около дюжины. Кстати, большая статья о Гаазе того же А. Кони есть в словаре Брокгауза.
Как это сделать, в какие двери стучаться, я толком не представляю. Но дело-то благое. Письмо такое, с просьбой ли, с предложением, я готов написать, но куда: в Комитет по печати (кому?) ?, или в Союз писателей?
В Союзе наверняка застрянет, вот чего я боюсь. Не мог ли бы ты при случае разузнать в Комитете, как там к этому делу относятся. Если даже не успеть к 80-му, можно и позже.
Вот и опять я тебя нагружаю. Но дело-то, право, нужное. Поверим Толстому и Достоевскому,  что это был редкий человек, достойный и нашей памяти.
Я теперь, значит, до июля в Красной армии, в июле по-прежнему собираюсь к Шукшину (не знаю только, когда там это будет), а затем мы вместе, как и договаривались, приезжаем в Иркутск, а отсюда или на Байкал, или в мою деревню. Если Катя (моя дочь - В К) будет свободна, неплохо бы взять и её поглядеть на матушку Сибирь.
Позвони, пожалуйста, и успокой Светлану Александровну (помощница народного академика Фатея Яковлевича Шипунова): книжка жива, ты же, быть может, и привезёшь её.
Всем твоим приветы.
До встречи.

В. Распутин

=====================

Дорогой Володя!

Я ждал, что ты напишешь после Алтая, что и как там было, но тебе, наверное, не до того.
Обидно, что не смог  ты приехать,  очень обидно. А я уж растрезвонил тут, что будешь обязательно, и ждали тебя многие, а пуще всего, конечно, Глеб, который при его нетерпении и безудержной фантазии сочинял, что ты уже приехал и живешь у него на Байкале, а пойманный на сием вранье, сваливал на меня, что это я виноват – плохо приглашал.
Может, как-нибудь по осени теперь?..
Я уж боюсь больше и загадывать. В этот раз как нарочно сошлось одно к одному, чтоб и мне на Алтай не попасть, и тебе дальше не двинуться. Как судьба. А я приготовился что-то сказать вслух – да и не только вслух, просто нужда большая была поговорить всем вместе – Белову, Астафьеву, тебе, мне. И по поводу Поля Куликова тоже (надвигался юбилей Куликовской битвы - В К). Говорил ли ты об этом с кем? В любом случае – куда бы ты ни дал письмо о Поле и как бы оно ни выглядело, в большом или малом тексте, подпись мою можешь ставить без всякого сомнения. Дело это святое, и заниматься, наверное, надо было им ещё раньше.
А я сижу у моря… сижу в городе ничего не делая и жду квартиру. И уехать никуда нельзя, и не подвигается ничего от сидения. Вот – вот, говорят, вот – вот…  а бестолку. Квартира не в новом доме, сейчас там четыре семьи, которые расселяют, а расселяются они с трудом: то в принятых уже домах, как это водится, чего-то нет, то семья начинает требовать большего, чем в начале, то ещё что-нибудь.
Сходил, правда, дважды за ягодой, набрал смородины, черники и жимолости, сам опять варил и толок на Байкале, а теперь и сходить больше нельзя. А хуже всего – не получается пока съездить к матери. И сам извёлся, и она заждалась.
Где теперь твои? Вернулись ли? Приветы им.
Черкни чуть-чуть, как найдется время.
Обнимаю.

В. Распутин
10 авг. 79.

      
=========================

Дорогой Володя!

Дожил – бумаги не стало, и это   при том, что не пишу, а если б писал… Я это без всяких намёков насчёт бумаги, завтра пойду куда-нибудь в редакцию и возьму, но на сегодня остался с листочками. И вот чувствую даже удовольствие от того, что нет бумаги. Как бы хорошо, чтоб совсем без неё!
Толя Заболоцкий (оператор Шукшина - В К) с Ваниным (актёр в фильмах Шукшина - В К) рассказали, они только что что были у меня. Пробовали звонить тебе – не получилось: то Москва не отзывалась, то ваш телефон. Я им очень обрадовался, что-то размышлял как раз о Шукшине, наразмышлял с печатный лист, но печатать не буду, печатать и нельзя, но прочитать у себя в союзе (иркутском, разумеется) собираюсь, если ничего не помешает.  У нас запланировано это было давно, и давно же не дает собраться ремонт, который и теперь неизвестно когда кончится.
После Нового года надеялся уехать на месяц в Аталанку – и не получилось, потому что мать легла в больницу. Ничего страшного – легла для т.н. профилактического лечения, как и собиралась, да мне-то уже не до Аталанки. А теперь и всё. С середины февраля Светлана уезжает на 4 месяца в Новосибирск, на этот проклятый ФПК, и я привязан.
Вот такие мои семейные дела.
Прочитал на днях статью Б. Миронова (сотрудник газеты «Правда») о ГЭС… Конечно, чтобы что-то сказать, надо прежде бить поклоны дьяволу, да хорошо хоть так, и за это ему спасибо. Только едва ли поможет, у нас ведь со здравым смыслом никто там не считается. Мстят они нам за что-то, а за что, и сами, наверное, не знают.
«Поле Куликово» в «Сов. культуре» печатать я не собирался. Когда узнал, что наш тутошний корреспондент  переслал туда газету, ту, ещё летнюю, отыскал его и сказал: нельзя в этом виде.
Он меня заверил, что не будут, а газету он отослал так, для прочтения. И вдруг – печатают, да ещё с собственной правкой. Желтой прессе такие приёмы не под силу. Как будто меня в живых уже нет. Чёрт знает, что такое! Написал Романову, гл. редактору, да толку-то что? Ну, пожурят кого-то (если пожурят), а газета-то вышла, люди не знают, как и для чего это было сделано.
Руки опускаются от всех этих фокусов. И все – радетели за Россию, все от её имени говорят и действуют, никак не меньше.
Я не могу без просьб, Володя. Вот и сейчас тоже. Возьми, пожалуйста,  при случае (специально не езди, а когда понадобится по своим делам) у Шугаева (иркутский писатель, перебравшийся в Москву - В К) книгу «Дар», скажи, что хочешь почитать, просил у меня, а я отослал к нему. Он взял ещё летом вместе с 1-ым томом Константина Леонтьева, я с тех пор дважды был в Москве, но отыскать его не мог (он всё по Домам творчества), а попускаться книжками неохота. Особенно «Даром». Слава же может и зажилить, есть у него такая манера.
И вторая просьба.
Когда ездили в Италию, был одно время в нашей группе приятный довольно человек из Комитета по гражд. строительству – не то председатель, не то зам. Геннадий Нилыч Фомин. Помнишь? Я пообещал ему книжку, обманывать его не хочется, а адреса у меня нет. Есть только телефоны – 295-02-57 (домашний) и 229-56-10 (служ.). Если не противно, позвони, пожалуйста, как-нибудь, объясни, что по моей просьбе и спроси адрес с индексом, чтобы я мог выслать книжку. А адрес я и не потерял, он мне его и не давал, полагая, очевидно, что книжку можно прислать по телефону.
Получил я от тебя из Вятки письмо, и так захотелось побывать там. Надо бы как-нибудь, пока не начался тарарам. Похоже, что недолго его ждать. Не то что мудрости – обыкновенного здравого смысла у нас нет, в любой момент это может кончиться чёрт знает чем. Мы о литературе, о душе… капля по капле собираем, чтоб вернуться к чему-то хорошему, а они одним разом могут всё похерить. Ради нас же. Всё ведь ради нас, горемычных, делается.
Но пусть Володя растёт. Хорошо ему, он, как в раю, ничего этого ещё не знает.
Говорят, 81-ый год собираются объявить годом Достоевского – не то ООН, не то ЮНЕСКО. Вот, действительно, славно, если так, да дожить бы. «Бесов», конечно, отдельно не издадут, но, может, кто, увлечённый общим интересом и вниманием, прочитает что – и то хорошо. А может, и поймёт что .
Ну ладно, Володя. Наде, Кате и малышу приветы. Надеюсь, у вас всё хорошо дома.

В. Распутин.
     P.S. Взял ли ты у Коли Котенко «Лирику русской свадьбы»? 

==============================

26 декабря 79.
Иркутск.

Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!

С Новым годом всех вас!
Будьте здоровы и благополучны – имею в виду благополучие душевное. Мир дому вашему, побольше себя в нём и поменьше беспокойных гостей!
Трудов! Удачи! Веры! Всего того, что нужно для этого!

(надпись на оборотной стороне иностранной открытки)

=========================

А вот тут, Володя, вместе мы с тобой ещё не были. Это русская церковь в Зап. Берлине, в очень уютном и красивом месте.
Впрочем, не обязательно сюда, но куда-нибудь неплохо бы в Новом году вместе поехать. То и загадаем.
У нас всё хорошо! Мои домашние шлют вам приветы.
«Лирика русской свадьбы», Володя, у Коли Котенко.

В. Распутин.

(надпись на оборотной стороне иностранной открытки)

==========================

10 февраля 80.
Дорогой Володя!
Завтра Марк Сергеев (иркутский писатель) летит в Москву, и я попросил его позвонить тебе и сказать, где он будет, чтобы потом (если ты, конечно, к этому времени сможешь взять у Шугаева «Дар») передать ему эту книгу. А будет он в Москве долго, едва ли не месяц, и можно с этим делом не торопиться.  
Вырезки твои из кировской газеты получили – всё правильно и хорошо, всё здорово даже, без явного пристрастия к той или другой стороне, всё точно и объективно. И примеры хороши, и твои выводы. Я вспомнил в связи с этим, что ты показывал мне из Достоевского, наверное, из «Дневника», большую цитату о женщинах, о предостережении им, что излишняя и  неумная эмансипация вредна и ещё скажется – что-то в этом роде. Перерыл почти весь «Дневник» и не нашёл. В твоём тексте этого тоже нет. Или я что-то напутал, или действительно ты показывал. Да нет – конечно, показывал. Если есть она у тебя, выдержка эта, будь добр, процитируй мне её. Очень нужна.
У нас всё более или  менее нормально, если считать нормальным общее наше положение, с которым мы  встретили Новый год. На днях статью в «Сов. России» прочитал – я по наивности думал, что теперь так невозможно, что мы ушли от подобного стиля. Ан нет, методика не меняется.
На днях мать из больницы выписывается. Месяц пролежала.
На днях Светка (жена - В К) уезжает. Остаемся одни. Буду крутиться как белка в колесе.
На днях Иркутск тряхнуло – в прямом смысле. Слышал, наверное.
На днях съездил на Байкал – впервые после того как мы закрыли тогда дом. Открыл – и так захотелось растопить печку и остаться. Но растапливать было бессмысленно, собрал оставшиеся банки с вареньем и обратно. Даже к Глебу не зашёл, который там пока спасается от любящего его городского братства.
Как вы? Я вот всё о Кате думаю. Конечно, нам лестно, Володя, что к нам дети привязаны, да если они ещё признаются в этом, а то и играют на этом, но ведь это и для тебя опасно. Я тебе не нотации читать, не учить, боже упаси, никакого права на то не имею, да и зря начал в письме об этом... Ты, верно, уже поговорил с ней обо всём.
Была ли у вас Пулму Манинен?  Она грозилась в письме навестить ваш дом, который ей очень нравится. Сразу после Парижа, который ей тоже нравится.
Всем приветы. А Владимиру Владимировичу особый. Пускай, не глядя на внутреннее и международное положение, а также на положение литературы, растёт бодрым и здоровым. Это пока главное, что от него требуется.
Кланяюсь.
В.Распутин.      

========================
10 апреля 1980,
Иркутск.

Дорогой Володя!

Пишу через силу  - прости, со мной всё что-нибудь случается. Получил твоё письмо раньше вёрстки и был в добром здравии, а в тот же вечер избили так, что вот уже две недели доходит, а всё не могу прийти в себя. Особенно болит голова – бьют ныне ведь не кулаками, а кастетами. А всё ради того, чтобы снять джинсы. Или это маскировка? – чёрт их знает. И указать ни на кого не могу. А потому решил замолчать это дело, насколько возможно, чтобы не давать повод для сплетен. Обрадуются ведь больше того. В милицию сообщил, но своему человеку, который бы не рассказывал, он ищет, но, конечно, никого не найдёт.
И тебя прошу – пусть это останется между нами.
Очерк высылаю в твой адрес потому, что не в состоянии был посмотреть его как следует. Погляди ещё раз ты. Больше всего меня смущает, что это газетный очерк и много там «к юбилею, к юбилею».., а ведь книжка, очевидно, выйдет или во время юбилея, или после. Что тут теперь делать, я не знаю. Правь, что сочтешь нужным, безжалостно. Если бы была возможность снять его совсем, я был бы тебе только благодарен.
За меня не беспокойся. Надеюсь поправиться . Хотя настроение сейчас – сам знаешь. Мы за великий русский народ, а он (не народ, конечно, это я так) убивает нас.
То, что вы с Залыгиным (гл. редактор «Нового мира» - В К) ходили к Кочемасову (зам. Председателя Совета министров России) , - хорошо.
Будь здоров.

Твой В. Распутин.
Всем твоим приветы.

========================
 
26 апреля 80.

Дорогой Володя!

У меня, конечно, вышибли последнюю память, я только теперь вспомнил, что ты просил вернуть это письмо. Прости, пожалуйста.
Дела мои непонятные. Сейчас, когда зажили раны на лице, остался я со сломанным носом и приличной вмятиной во лбу (от кастета) и очень напоминаю законченного, отпетого уголовника. Ни один читатель в мои добрые намерения теперь не поверит. Нос – ладно, можно и с деформированным носом остатки дожить, тем паче, что он всё-таки похож на нос, но от вмятины, где что-то сломано и вдавлено, постоянные боли в голове, так что о работе думать даже и не приходится. Собрался уже ложиться на пластическую операцию (думали поправить нос и, возможно, поднять какую-то пластину, чтобы снять боли), но показали ещё профессору, специалисту по носам, он теперь посылает к нейрохирургу, а там они будут консультироваться, что делать и делать ли. Я же до сегодняшнего дня через силу ходил по магазинам и буфетам, чтобы кормить детей, варил им и пытался командами содержать дом в порядке. Сам не всё ещё могу делать. Но сегодня прилетает жена, и хоть хозяйские заботы спадут.
Заходит Дима, дважды приносил бруснику (свою мы уже подмели). У него тоже хлопоты – Маше сделали операцию, всё, говорит, хорошо, и она уже поправляется. Он же рыщет по городу, чем покормить её, потому что есть она может  не всё, а найти в наших условиях развитого ни хрена нельзя. Смеётся, рассказывает о своём коте, который из сохранившегося нюха к доброкачеств. и недоброкач. пище отказывается есть то, что за милу душу жрём мы.
Ну ладно, это всё дела невесёлые... Пройдёт. «Жила бы страна родная…»
Прислали из известного тебе штаба «Витязи» бумагу с предложением войти членом в этот штаб. Сижу, думаю и не могу придумать, как отказаться, чтобы не обиделись.
От Пулму большое письмо. Ездила на юбилей Ф. Абрамова в Ленинград, сейчас собирается в Париж помочь своей сестре рожать. Дала телефон сестры, чтобы, ежели ты или я окажемся в это время в Париже, то позвонили ей.
Сейчас искал это письмо и не нашёл.
Если телефон будет нужен срочно – позвони, пожалуйста, я отыщу.
Она женщина умная, но, как и все они там, несколько циничная. Пишет про наших писателей, приезжающих в Хельсинки (последними были Г. Семёнов и Ю. Трифонов), что все они люди не интересные, но интересно то, что они говорят друг о друге. Вот и откровенничай с ними…
Всё ли у вас хорошо дома? Нынче год нехороший, нужно беречься. А как, впрочем, беречься? И только – только треть прошла.
Приветы всем.
Обнимаю тебя.

В.Распутин. 

============================

17 ноября 81.
Большая Речка,
 в 10 км от Байкала

Володя, здравствуй!

Вот видишь, какие листочки я брал с собой в деревню Большая Речка, чтобы писать рассказы, и теперь, накануне возвращения, решил пустить их на письма, дабы не пропали вовсе. Исаев, поди, рассказал тебе, что я, не дождавшись его отлёта, решил уехать к Гурулёву в его дом на Большой речке. В городе каждый день то гости дальние, то ближние, то просто любопытствующие,  а здесь теплый дом и две комнаты, есть куда разойтись.  Но планы были большие, а толку мало, от себя не убежишь. Неделю просидел и ничего почти не высидел, только что отдохнул от всяких дурацких хлопот и нервотрепки. Я ведь долго привыкаю к новому месту, и пока обнюхался, притерпелся – надо обратно, завтра бюро, потом туё-муё, потом у Серёжки день рождения, потом вечер, посвящённый Достоевскому, на котором тоже хочется что-нибудь вякнуть - и застрял опять.  В декабре будут вызовы в Москву (пленумы) – не знаю, поеду ли, надоело приезжать с пустыми руками, а везти нечего.
Федосову я свою разыскал и твою если не привезу, то отправлю как-нибудь. Незадолго до Исаева пошёл на почту и по книге поступлений рассмотрел бандероль из Петрозаводска. Она лежала в завалах. Так что не ищи Федосову.  А книжка хорошая. С Исаевым я не стал посылать, потому что он и без того оказался перегружен книжками, он тут, пользуясь моими связями, дорвался и готов был пол-магазина увезти. Я уж его потом удерживал.
Книжка твоя молодогвардейская и выпущена хорошо, и составлена прекрасно. Ради неё стоило отрываться; я уж подумал, просматривая её, что не чистая проза может ныне принести пользу, а вот такие книги, потому что доверие к традициям и обычаям должно существовать в нашем человеке хотя бы генетически. Тут ещё, может быть, и такой элемент играет роль для человека малообразованного: в старых книгах эти тексты могут показаться ему отжившими, этаки ретроградными, а тут всё вроде благословлено властями. И собственному нутру отзывается. Даже авторитет Домостроя из земли почти выкопан, а станут вчитываться: так зачем закопали, похоронили едва не с концами? Книгу эту и читать станут, и следовать ей станут, хотя и не так явно и скоро, как хотелось бы. Я хотел подарить её, тут у нас знакомая девочка замуж выходила, но Светка не позволила: пригодится для Сергея. Я говорю: Сергею достану, а тут кстати выходило, но она ни в какую, и она, как я теперь понимаю, была права.
Что там Белов, как себя чувствует, что говорит?   Я ему, конечно, отправил телеграмму, но, боюсь, не обиделся бы. Я написал что-то вроде: «и задержала, и вручила тебе эту награду  сама Россия, как тому засадному полку на Поле Куликовом». Бог его знает, вдруг  «засадного» не поймёт?  Хотя вроде бы ничего тут нет, Это, видно, от подступающей старости: не хочется, чтобы ни за что ни про что обижались. Раньше было всё равно. Мне кажется, что и Юра Григорьев обиделся, когда я стал что-то, какие-то мелочи говорить о фильме. Они ведь все не любят, когда в их поле заезжаешь. А между тем просят заехать. А чего ж во всякий будний день христосоваться-то? Была бы душа не чужая, а можно и без поклонов.
Рассказ твой Гурулёв ставит, оказывается, только во второй номер. Это март – апрель.  Не появится ли он где до того? Это я виноват: выпустил из-под надзору, и оттянули.   У нас 2 декабря отчётно-выборное писательское собрание, тоже событие, к которому ещё совсем недавно, при Шугаеве, готовились с пылом и жаром, но Шастин наш (отв. секретарь Иркутского отделения СП)  , я думаю, не испытывает тревог.
Как ты съездил в Тбилиси? И ездил ли? Хочу в Хельсинки и не хочу в Тбилиси,  но в Тбилиси ещё зовут, а в Хельсинки уже и нет.
У меня, как всегда, просьбы к тебе. При случае заверни, пожалуйста,  ту, последнюю книжку  «Утро магов», в газету и отправь мне её по почте. Я в последний раз так и сделал – и ничего, доехала. А пропадёт – и ладно, не велика потеря.  Я уже вчитался в неё, и хочется дочитать. Дело это не срочное, но при случае, когда будешь на распутье – идти в пивную или на почту.
Это хорошо, что Богомолов ставит тебя.  Очень хорошо.
Всем нашим приветы. И Ванину, и И. Малышеву (учёный - В К) – будешь разговаривать с ними. Малышеву всё собираюсь написать и всё никак не соберусь.
Пусть твои больше не болеют. И сам ты.
Обнимаю

В. Распутин.

==============================

 Дорогие Крупины – маленькие и большие!

С Новым годом!
Да будет он ко всем нам , и особенно к маленьким, милостивым и да не убавит он в нас ничего, кроме плохого, и не прибавит ничего, кроме хорошего.
И пусть он начнётся и кончится при всех нас – сколько нас есть, ещё более нуждающихся друг в друге.
Обнимаем.
Распутины.
23 декабря 81.
Байкал.  

==================================         

Володя, досиживаю на Байкале в санатории последние денёчки, 28-го буду уже дома.
Не один раз  подумал и пожалел, что можно бы вместе, если бы заранее договориться и похлопотать. Как бы славно! Но верно, как всегда: хорошая мысля приходит опосля.
В январе, возможно, буду в Москве. Вроде предстоит поездка в Италию с Ананьевым (гл. редктор ж-ла «Октябрь»). Я долго раздумывал и всё-таки согласился. Всё-таки Италия! Всё равно ничего не успеваю, так хоть погляжу, быть может, в остатный раз.
Книги, в том числе «Утро магов», получили – спасибо. Твою Светлана запретила выносить из дому, и теперь у нас у каждого свой экземпляр.
Ты не написал ничего про свой рассказ, который мы ставим в альманах, - не будет ли он где раньше?
Соберёшься в Вятку, скажи, когда, чтобы я знал.
Всем приветы и поздравления.

В. Распутин.  

===========================================

23 января 1983.

Володя, здравствуй!

Получил сегодня твоё письмо и сегодня же, ещё до него, собирался тебе писать, чтобы ты получил моё ещё до отъезда (я думал, приедешь). А коли так складываются твои дела, то и не надо, тем более что я пишу тебе из больницы. Больница, правда, шикарная, обкомовская, у меня отдельная палата с холодильником и телевизором (который я не включаю), после обеда можно гулять, и я каждый день хожу домой. А сегодня, в воскресенье, и вовсе полный день провёл дома, писал предисловие к югославскому изданию для «Радуги».
В Аталанку я съездил плохо, с этого всё и началось. Мать отказалась ехать со мной, я решил пожить  с ней и к Новому году вернуться. А в последние перед Новым годом три дня самолёты не летали,    а дороги по льду ещё не было. Я и застрял. С тоски загулял с мужиками. И погулял-то по старым понятиям так себе, но сильно подскочило давление, и я слёг. Из Аталанки меня вывезли в Усть-Уду, пришлось там четыре дня провести в больнице, пока сняли давление. Вернулся в Иркутск, неделю пожил дома, и уговорили меня лечь сюда. Правда, ещё и до всего этого Светка уговаривала, потому что мучили головные боли, бессонница и т.д. А сюда только попади, стали крутить на разных машинах: и мозг-то питается кровью не так, как надо, и психика-то подорвана. Может, так оно и есть, но придётся, очевидно, провести здесь ещё недели две. Наверное, и конференцию здесь отведу.  Если ты не приедешь, так это даже и неплохо.
Вот такие дела. Видно, совсем мне нельзя ничего принимать.
Про полушубок и дублёнку я спрошу, но, кажется, это дело бесполезное. Недавно он, этот человек, жаловался, что ничего не дают. Он мне второй год обещает полушубок, нынче в Главснабе при мне завёл об этом разговор – и обещали, и нету. Они, дублёнки-то, иногда у нас и свободно бывают, да ведь это какие деньги – 700-800 руб. А может, и ещё больше – убиться можно. Помнишь, ездили в Кириллов и видели в магазине , тоже ведь висели. Но я на всякий случай всё-таки спрошу и разузнаю, потом напишу.
В Вятку-то надо бы, поди, в шубе ехать, зря я её не привёз в последний раз.   Она лежит, а ты будешь в курточке прыгать.
Володя, если ты не отнёс Гарию Немченко (писатель - В К) мою книжку с рассказами, занеси, пожалуйста, в «Сов. пис.» Ольге Марковой. Это дочь Георгия Маркова (председатель СП СССР - В К), стало быть, Георгиевна. Она мой редактор и просит три экземпляра книжки. Я ей дал твой телефон, может  быть, уже звонила.
Да, а статью твою я ещё и не читал, и впервые слышу о ней. Меня не было, и донести где это и когда, видно, ещё не успели. Наверное, в «Лит. России»? Я её не выписываю и смотрю редко.  Завтра же позвоню Тендитник (иркутский литературовед - В К), она знает всё. Но не прийтись она не могла мне в любом случае, я же читал то, что у тебя было.  
Хорошо, что вышла твоя книжка – наконец-то! А то, что со страданиями, тем дороже.
Я тоже от нашей встречи ничего не сделал. Дописал только очерк о Сибири. Но, чтобы напечатать у нас, его ещё дергать надо, потому что писан он для иностранного читателя. Здесь собираюсь привести в читаемый вид очерк о Шукшине – если получится. После срыва ничего в голову не идёт, только и можно, что читать. Читаю наконец-то «Потоп» Уоррена, читаю опять Шукшина. Ну и, конечно, рукописи – не для конференции, а то, что несут каждую неделю, а то и на неделе дважды. Да всё толстые, научились люди помногу писать.
Буду караулить «Лад». Василий Иванович (Белов - В К), конечно, не догадался оставить.
В марте приглашают опять в Америку, но, вероятней всего, не поеду. И самому не очень хочется, а кроме того, в обкоме знают уже, что я в Усть-Уде отлежал четыре дня после приниманий, и постараются не дать выезда. Тоже, может, к лучшему. Никуда сейчас неохота и ничего неохота. Сегодня вот  и завтра с утра клизму будут ставить, тут уж не до Америки.
Ладно, Володя, заканчиваю. Не грусти, поживём ещё, а может, чего и напишем. Ты-то напишешь точно, а я постараюсь хоть по слову в день.
Всем вашим приветы. Адрес Сергея (сын Распутина - В К) не напоминаю, он у него, возможно, скоро изменится.
Всего доброго тебе  в поездках и дома, и пусть всё хорошо будет у вас.

Твой В. Распутин.

=========================

7  марта 83.

Володя, здравствуй!

В этот раз пишу тебе без всяких неприятных сообщений. Приятных тоже нет, но уж и то хорошо, что ничего особенного не случается, что всё на воздусях.    
Не утерпел и несколько дней назад выслал тебе 24-й том Достоевского и Моруа «Жизнь Олимпио», ту книжечку, которую ты видел. Когда это ещё представится оказия, а Достоевский может понадобиться. Если не придёт, дай знать, его можно будет взять. Кстати, спроси при случае у Валеры Исаева, с какой книжки у него нет Достоевского, я уже не помню, а брать наобум не решаюсь. Скажи, что помню про него, но разгильдяй.
Красавца - петуха вятского Марк (Сергеев) довёз в целости и сохранности, и он уже атаманствует среди остального воинства. Марк, как всегда, с новостями, говорит, что по Москве, как призрак коммунизма, бродит слух, будто я ударился в религию. Слух – не самый неприятный, мне остается только сожалеть, что я не могу ему соответствовать.
В.Г. Брюсова (Искусствовед - В К) написала подряд три письма. Дела там с северными реками невесёлые. Заново всё подтверждено уже  и при новом барине, в одиночку и группами подписавшихся против вызывают и обрабатывают. Ты об этом, наверное, знаешь лучше. Ничего другого и ожидать нельзя было, да всё равно тяжело. Можно не сомневаться, что делается это не ради хозяйственных выгод.
Был Марк и в Инкомиссии – в Америке отказано. Вернее, не отказано полностью, а опять на потом. И хорошо, я в этот раз никуда не рвусь и не хочу. Звонил позавчера Викулов (гл. Редактор ж-ла «Наш современник»), зовёт на редколлегию – и тоже неохота. Ничего неохота, настроение аховое. Ругаюсь с женой, которая  всё ставит мне в пример других, порядочных, и никак не поймёт, что мне уже порядочным и благоразумным не быть. Мария (дочь) шарахается от меня (мама всегда права), а я плюнул на всё и читаю. Самое бы время плюнуть и дальше и уехать куда глаза глядят, да связался уже с этими водительскими курсами. Поскольку этот самый Киселёв (сотрудник не помню какого министерства - В К) два месяца меня ждал, бросать его не хочется. Едва ли из меня выйдет толк, а вдруг? И тогда в следующий раз сядем и махнём в Тункинскую долину или ещё куда. 
Сегодня у Димы Сергеева день рождения. Позвонил ему, голос невесёлый, но в гости завтра зовёт. А завтра у тётки день рождения – и скорей всего, не пойду никуда. У нас вовсю весна, теплей, чем в Москве, и грязней. Звонила недавно Ольга Маркова из «Совписа», сказала, что какие-то недостающие книжки ты занёс. Не дают тебе покоя.
Да, «Кольцо забот» дошло. Я прочитал о Поле Куликовом, о Белове и о себе – хорошо. А обо мне несправедливо хорошо. Потом жена забрала книжку и держит у себя. Мне написали о ней уже из Ленинграда и Таллина, и тоже с радостью. Что хорошо, то хорошо, ничего не скажешь.
У Глеба всё тянется, он то бодрится, то сникает. Сегодня телефон молчит – собирался на праздники на Байкал, наверно, там. Валера Зиновьев (иркутский учёный литературовед - В К) попал в больницу, нашли какой-то блуждающий камень, который закупорил не то желчный пузырь, не то ещё что-то, и собираются делать операцию.
Вот и все наши новости. Не то чтобы весёлые, но ничего, жить можно. Жить надо.
Наде и Кате приветы, маленькому Володе поздравления с днём рождения. Пусть растёт здоровеньким славянином.
Да, хрусталь намерен догнать тебя. Так постановила Светка: подарок. Шастин дважды интересовался, передали ли тебе этот подарок. Заверил его, что передали, он сияет от великодушия и щедрости. Стало быть, надо допередать.
Звонил вчера Ваня Попов ( двоюродный брат Шукшина - В К) из Новосибирска: Ренита с Юрой (Григорьевы, режиссёры и актёры — В К) собираются в середине марта на Алтай, и он трубит сбор.
Пусть всё у вас будет хорошо.

Ваш В. Распутин

====================

25 марта 1983.

Добрый день, Володя!

Не случилось ли чего у вас? Раза два звонил, но всё неудачно, однажды разговаривал с Катей, а в другой раз и вовсе никто не ответил.
Посылаю тебе две вырезки из нашей местной молодёжной газеты. Вот так и живём. За «круглый стол» редактора сейчас шпыняют, и если бы дело обошлось только выговором, было бы хорошо. Валеру Зиновьева вчера похоронили. Всё у нас по-русски: парень едва ходил, был при смерти, а его не хотели брать в больницу – нет мест. И он уходил, никому ничего не говоря. И когда место в конце концов нашли, тянули ещё, пока он не стал безнадёжным. Да на кой чёрт нужно это бесплатное медицинское обслуживание, если этим кончается! Хуже, чем в Африке, чем среди самых последних дикарей. Те хоть кореньями спасаются, а нас и этого лишили.
Я был последним, кто видел Валеру живым, уже после операции, и врал ему, строил из себя бодрячка, говорил, что всё хорошо, а он уже почти оттуда смотрел на меня с жалостью: и ты (Брут, брат)?!
У Глеба всё тянется. Видел Виктора Ивановича (лесничий - В К) вчера на похоронах – он настроен куда более мрачно, чем Глеб, собирается прийти на днях. И знаю, будет просить, чтобы я в эту историю ввязался.
В Иркутске сейчас Евтушенко (поэт - В К), был в гостях, приглашал сниматься на роль, о которой за минуту до того не подозревал и через минуту забыл, предлагая уже другую роль, и роль для Светланы, и для всех, кто был за столом.
Надеюсь, что у вас всё хорошо.
Пусть так и будет.
Обнимаю
В.Распутин.

============================

Дорогие Катя, Надя, Володя и Владимир Владимирович!

С Новым годом!
Вот и опять переступаем через порожек и, подтягивая штаны, оглядываемся, перед тем как двинуться дальше.  Пусть этот переход будет удачным – особенно для Кати. Пусть Владимир Владимирович не торопиться вставать на собственные ноги, пока папа с мамой в силАх, успеет га государеву службу, не миновать.  Пусть Володя, если не замолчит, то начнёт самую лучшую свою работу. И пусть Надя, как протопопица, на все невзгоды ответствует смиренно: «Добро, ино ещё побредём».  
Делать нечего – побредём и мы.
              Ваши Распутины.
декабрь 83.

===================

30 июля 84.

Володя, здравствуй!

Сегодня 30-е, на этих днях Катя начинает сдавать экзамены, и пусть её повезёт. Пожелания начинают действовать  не тогда, когда они получены, а когда отправлены. Но пусть и не огорчается, если не повезёт, нам бы её годы.
Мы с Марией и Светланой в Белокурихе, отсюда и пишу. После Сросток слетали на день на Телецкое озеро, а потом сюда, и вот уже неделю здесь. Через три дня потихоньку начнём спускаться обратно, 3-го августа собираемся быть дома. Тут сейчас Толя Соболев с женой  (писатель Анатолий Соболев) и Наталья Макаровна (сестра Шукшина - В К) с внучкой.  Была Ренита с командой, в которой не было Юры (отговорился, что прилетит попозже и, конечно, не прилетел),  показывала свои фильмы, соединяла и благословляла народ,
Тут, в этом месте, я надолго прерывался. Принесли вишню и смородину, принёс мужик из соседнего, из Алтайского района, где её вчера собирали всем миром: два ведра совхозу, ведро себе, а с сегодняшнего дня будет ведро за ведро. Вишня редкостная, такой, говорят, больше нигде нет.
На Чтениях были ещё Ванин и Ванечка Попов, но я виделся с ними мельком, потому что, к сожалению, находился почти под конвоем в обкомовской (то бишь крайкомовской) машине. С выступления забрали, покормили и сразу повезли в горы. Компания была небольшая, избранная, но алтайских писателей некоторых допустили, и среди них Борю Укачина (алтайский поэт и прозаик -  - В К). Но он - от  полноты чувств – к общению был не способен ни в первый, ни во второй день, помню только его необъятную благостную улыбку  и то, что опохмеляться с утра он отправился не к кому-нибудь, а к секретарю крайкома по пропаганде. Про национальную литературу он, однако, не забывал и потом уже знаками показывал мне, что хочет, чтобы я кого-то переводил.
На Пикет, как всегда, сошлось и съехалось огромное число народу. Ждали, наверное, от нас чего-то особенного, нерядового, но всё было, к сожалению, рядовым. Лучше всех, кажется, сказала Ренита, она это умеет, громче всех Скоп, я хотел сказать умно, но  не учёл, что народу много,  и он не в стенах,  и получилось плохо. Вообще в таких случаях надо учитывать многое, рядовое слово там произносить не годится, не для того туда отовсюду идут люди и проводят в дороге, бывает, не один день, а мы им, 15 – 18 человек, по жёсткой программе за полтора часа.  Выпустите пятерых, но дайте им сказать, чтоб они не повторяли одни и те же слова друг за другом. Вот это было плохо, и, наверное, не в первый раз. Что делать с этими Чтениями алтайцы уже не знают, хотели бы проводить их пореже, но опять—таки боятся, что пойдёт самодеятельность и стихия. К тому же они до сих пор приглядываются к Шукшину и относятся к нему с опаской: если он уже не скажет, так за него и обращаясь к нему могут сказать. В девятый раз собирались, а всё без души: скорей, скорей, пока кто-нибудь не выскочил с неучтённым текстом, пока что-нибудь не произошло.   
Праздник удивляет числом ждущего народа,   но какая-то неловкость за народ дающий, сидящий за столом президиума. Одна надежда, что он, ждущий народ, не только ждёт, но и получает что-то друг от друга и от Сросток.
Очень виноват перед тобой, Володя, и боюсь спрашивать, как у тебя с книжкой в «Мол.  гвардии» и нужно ли ещё моё предисловие. Не в оправдание, а в истину могу сказать, что полтора эти месяца после Германии и Москвы я был в какой-то полной прострации и делать ничего не мог совершенно. Не мог даже читать. Недели три был почти без сна. И уже мысли нехорошие наведывались. Виноват перед многими, но перед тобой – дело особое, перед тобой не хотелось бы. Сейчас вроде прихожу в себя, а потому напиши откровенно, что там с книгой.
Смерть Юры Селезнёва (критик - В К) меня ещё пристукнула. Не стал ни писать, ни телеграмму отбивать, тем более что и жену его не знал (знал первую). И показалось, что никому это не надо – наши телеграммы и слова. А то, что есть и должно быть, - внутри. Рванулся было полететь, но и на это сил не хватило.
Единственное, что сделал за это время, - поставил небольшую избушку на даче. Не сам ставил, нанимал, но посуетиться во всяких доставаниях пришлось. Возни там с нею ещё много, но двери, окна, стены и даже печка есть, так что можно работать вдвоём в двух домах, а в новом, когда обошьется, можно будет, наверное, и зимой. Кстати, постоянно о тебе спрашивает Киселёв, ты обещал ему приехать на Байкал в Песчаную, и он там держит  для тебя покои. И он их действительно держит,  я в этом уверен, при мне по телефону диктовал кому-то твою фамилию, внушая, что тебе необходимо создать все условия.
Перед самым отъездом сюда получил я из Верховного суда РСФСР бумажку, в которой говорится, что Пакулова и друзей его решено из-под стражи освободить, а дело направить  для нового расследования в суд первой инстанции, т.е. в областной наш суд. Теперь Глеб, я думаю, возле Тамахи (жена Тамара - В К), но история этим, конечно, не закончится. Лишь бы Глеб, да и Носырев, чего-нибудь не добавили для своего усугубления. Ожидаючи его, народ так говорил: «Глеб одну ночь провёл в КПЗ, и четыре с половиной месяца рассказывал об этом, а что будет после четырёх с половиной месяцев отсидки?..»
Приезжай послушать.
А здесь, в Белокурихе, очень хорошо. Сюда бы для работы приехать. Я так и думаю: взять бы нам с тобой и приехать когда-нибудь недели на три. Походить по тайге, послушать тутошний народ. Но это и на Байкале можно делать.
Наде, Кате и Володе поклоны.
Про Вятку я не забываю, думаю, что в конце осени или в начале зимы мы там будем.
Твой В. Распутин.  

=====================

 Письма от Светланы Ивановны, жены Валентина Григорьевича:

25/III 83г.

Здравствуй, Володя!

Валя, наверное, сообщил тебе, что у нас огромное горе: умер Валера Зиновьев. Сознавать это непереносимо.
Ты только успел познакомиться с ним и я тогда подумала: какие прекрасные люди здесь, рядом со мной. Валера не из тех, кто раскрывается сразу, но по глазам можно понять, какой это исключительно чистый и благородный человек. Был.
Валера, может быть,  единственный человек во всём Иркутске, кто Валю так искренне любил. И были они с Валей, как бы, на пороге истинной и прекрасной дружбы.
Сближение медленно происходило отчасти из-за Валериной деликатности. А Валя из-за вечной суеты и мельтешения ивашковских и сисейкиных да и своей замкнутости – не торопился.
И, ох, Володя, как мы теперь осиротели! Сколько теперь не сбудется никогда встреч и разговоров и такого доброго человеческого общения.
Как сказала на панихиде одна из его студенток, он не только фольклору учил, но, главное, учил, каким быть, как жить, был путеводной звездой. И какое счастье, что у них, этих студентов, была путеводная звезда. Потому что сейчас у нас мало, мало людей, с кого брать пример.
Вот Серёже, например, такой человек не встретился. С Валерой он был едва знаком. Правда, в письмах я часто писала, о чём Валера говорил, что рассказывал об армии, например, о работе в колхозе и пр.
И Серёжа отвечал мне: «Я понял  почему здесь засмеялся Валера: есть такая поговорка «Солдат спит, служба идёт» и т.д.
Одно упоминание о Валере было уже поддержкой.
И я чувствовала, что Валера разделял моё беспокойство.
На днях Серёжу взяли, наконец, в переводчики. Всё вроде бы хорошо устроилось, и язык он не забудет, и не будет стрелять – что ему ненавистно.
Но беспокойство не покидает меня. Нет у него, нет путеводной звезды. И даже простой поддержки нет со стороны Вали. Ты скажешь, его книги – это ли не путеводная звезда? Но в том-то и дело, что это требует как раз более тесного общения от отца, -   автора таких книг, и ждёшь большего. А Валя этого понимать не хочет. Он почему-то думает, что вот сам вырос, пусть и все так, не понимая, что он потерял и как многому не научился без общения с отцом.
Когда к Серёже приходят товарищи, Валя к ним не заходит, и с ними никогда не разговаривает. Пытаюсь найти этому оправдание, и не могу. И, поверь, я не с жалобой на него,  Валя уж такой человек, и его не переделаешь. Хотя мне это очень больно, а Серёже, я думаю, и подавно. И именно потому, что не просто отец, а такой отец.
Если будет у тебя желание, напиши Серёже. (672010, Чита-10, до востр.). Каждое слово искреннее, я верю, отзовётся.
Валера собирался ему написать, да теперь уж никогда не напишет.
ПлАчу и плАчу, что такие люди уходят от нас, будто их нарочно кто убивает, отделяет от нас.
Прости, Володя, за такое сумбурное письмо. Но какое горе нас постигло!
Привет Наде. Кате, Володечке поцелуй
 
Светлана.   

==============================

23 /IV 83г.
Здравствуй, Володя!
Хотела ответить сразу же, как получила твоё письмо, да не удалось сразу.
Читала и перечитывала твоё письмо.  Хорошо, что ты написал Серёже, не обязательно ведь, чтоб что-то особенное, я не об этом и просила. Просто простые человеческие добрые слова от кого-то ведь надо человеку слышать. Зря я написала, что от Вали он их не слышит. Просто под влиянием того момента написала.
Смерть Валеры выбила совсем  из колеи. Не надо мне об этом было писать. Я сама знаю, как у отцов и детей всё сложно.
Давно ещё вычитала у Вулфа о стыде отца и сына, и запомнила, и старалась этим объяснить всё и оправдать. Ты читал, наверное, «Взгляни на дом свой, ангел», но, может, не обратил внимания на эти слова: «Великий стыд, стыд отца и сына, - эта тайна, более непостижимая, чем материнство и жизнь, этот таинственный стыд, смыкающий губы мужчин и таящийся в их сердцах, заставлял их молчать». Вот, не удержалась и привела почти всю цитату.
И вообще, я опять об этом, а не надо бы. Серёжа-то как раз  к Вале относится с пониманием. Это я думаю, что он обездолен. А на самом деле и это истина, наверное, что того, что написано Валей, достаточно: там все его мысли и думы, и через книги эти до Сергея всё дойдёт.
По письмам Серёжи можно судить о том, что он после Монголии возрождается: ходит в библиотеку, много читает, вспоминает язык. А главное, что бывает у Миши Вишнякова (знаешь его, наверное?) – читинского поэта, подружился с его детьми, с ним самим.
Получили мы письмо от Миши, где он пишет о Серёже. По-моему, Миша правильно понял Серёжу: что характер его развивающийся в само-себе. Пишет, что хорошее у него окружение.
Всё это для меня так важно.
Вчера приходили к нам мама Валеры и жена его, Галя. На следующей неделе должны им дать квартиру. Валя говорит, что теперь уж – точно. Хотя, как знать? Вот ведь Звереву-то (иркутский писатель - В К) тогда не дали, а получил как раз Валера Хайрюзов (лётчик, иркутский писатель - В К), который об этом и не мечтал и даже не переезжал целый месяц почему-то. Алексей Васильевич же попал в больницу. Скиф (Владимир Смирнов, поэт), кстати, тоже. Оба лежали в кардиологии.
Так что, Володя, если мечтаешь о квартире, закаляйся, чтоб всё выдержать.
У нас погода скверная, почти московская: дождь со снегом. Валя собирался на дачу, да по такой погоде там и делать нечего. А чтоб в Москву насовсем, его не уговорить. Да и зачем уговаривать-то?
Ну пока, Володя.
Светлана.
Наде привет, деток целуй.   

======================

   Письмо Распутина моей жене:
               
                     Надя, здравствуй!

Извини за машинку, но правая моя рука в гипсе  /со мной не может что-нибудь да не случиться, на этот раз неудачно упал/, поэтому стучу по буковке левой.
Звонил на днях Володя и сказал в ответ на мой вопрос, что дома у вас плохо. Он начинал говорить, когда где-то в кабинете был один,  а заканчивал, когда, по-видимому, кто-то зашел, и он ничего толком объяснить не мог. Я только понял, что плохо и что ты, вероятно, проявляешь инициативу в том, о чем однажды под настроение заговаривала со мной. Прости, что вмешиваюсь, я прекрасно сознаю, что третье лицо, каким бы близким оно ни представлялось себе, в таких случаях лишнее, но уж больно это третье лицо любит вас обоих и отмолчаться, ожидая, чем все это кончится, не может. Кончиться-то ведь может по-всякому и даже так, что поздно станет вмешиваться, и уж тогда я бы себе не простил, что не вмешался, пусть хоть и левой рукой.
Не надо, Надя. Что бы там ни было, все равно не надо. Хуже нас нет, я согласен с тобой, но ведь и лучше нас нет, я говорю это не ради красивого оборота, а потому что знаю немножко нашего брата. Среди него, среди этого брата, немало благонамеренных и внешне пристойных, не напивающихся, никогда не говорящих глупостей и тем паче не делающих их, но совсем—совсем других по внутреннему своему градусу, когда все обращено в себя и ради себя, неискренних и самолюбивых. Мы хоть порядочные люди, думаю, это нас с Володей и свело. А отчего я не могу признаться, что я порядочный человек, если я себя таковым чувствую? И отчего я не могу сказать это о своем товарище, если его таковым считаю? Я уверен, что и ты знаешь это, но сейчас оно для тебя, быть может, загорожено чем-то другим, что тебе кажется оскорбительным и более важным и от чего у тебя болит не  одно только сердце.  Как ты хотелось сказать тебе: плюнь – да ведь от этого не отплюешься, и если ты завелась всерьез, значит что-то там у вас серьезное. И все-таки, как бы ни казалось оно тебе серьезным, оно все равно не столь серьезно, чтобы ради него делать то, что ты собираешься. В тебе говорит обида, по крайней мере, не делай этого по обиде, дай остыть своему сердцу, а уж после решай. Право же, женская гордость не в том, чтобы, пусть в шрамах, но нести ее над грязью, а в том, чтобы пронести ее сквозь грязь и не дать заляпать ее не тем, что не достать, а тем, что грязи не пристать. Почему мы ценим это качество в литературных героях и не ценим и не хотим сознательно пользоваться им в себе? Бессознательно пользоваться – чего проще! это от природы, тут большой заслуги человека нет, - наша заслуга будет, когда мы переведем это в контролируемое действие. Я сейчас говорю уж не о тебе и не о ваших делах, а занесло меня сказать обо всех нас, в том числе и о себе.
В нас есть нравственное неряшество – да, есть, но не подлость. И то, я думаю, не худо. А где они, идеальные мужики? Быть может, где-то они и есть, но я их не видывал, я их встречал уже в том виде, когда идеальность перерождается в педантизм. Не дай господь иметь близкие дела с педантом, засушит и погубит тем, что ни в чем к нему не придраться, ни с какой стороны не укусить. Для женщины это должно быть ужасом.
Попытайся, Надя, выстроить свою душу так, чтобы и принципы не пострадали и не пострадали совсем ваши отношения. Это, наверное, можно. Конечно, я тебе не ахти как убедительно написал, но ведь и никто, кроме самой себя, ни в чем тебя не убедит. А я влезаю по корысти, потому что и я тут страдаю: вы для меня родные, которых не вместе я не представляю.
И позволь под конец неудачную, но ко времени шутку: сейчас и для преступников будет объявлена амнистия.
И еще одна вольность, в которую я, однако, верю: мир на земле складывается из мира в семьях, и, быть может, одной семьи достаточно для перебора, чтобы все и началось и полетело в тартарары.
Обнимаю
                        ваш Распутин

13 февраля 1984    

=============================

Дорогая Надя!
Из редакции, быть может, не догадаются послать экземпляр, в таком случае за них это делаю я. Пусть Володя  обратит внимание на кроссворд, на 1-ый номер по вертикали (там моя фамилия загадана - В К).
Скоро надеюсь увидеть вас.
Кланяюсь.

В.Распутин
14 ноября 84.

=========================

Володя, день добрый!

Только теперь собрался отправить газеты. Тут вместе с «Лит. Иркутском» есть ещё одна – из Коми, взгляни на подпись к снимку, может быть, она тебя рассмешит. Теперь это редко – чтобы повеселило.
Приехал, обрушились иркутские дела, а больше не дела, а местная возня. Дома затеяли ремонт, всё переворошили, конца не видно, а надо было к матери – только собрался, за день до отъезда, нашёлся на меня ещё один хозяин – радикулит, да такой свирепый, что два дня ползком ползал и только сегодня стал подходить к столу. Деревня сорвалась, видно, до августа. Сейчас вернулся из Сочи Геннадий (брат Распутина - В К), поедет он, а я, если снова что-нибудь не приключится, уж после.
Что у вас с югом? Скиф был в Вологде на Яшинских днях, говорит, что В.И. (Белов - В К) собирался отвозить семью, а сам потом в больницу. Все туда без передышки торим дорогу.
Статья моя в «Лит. Иркутске» со многими ошибками, но поправлять сил нет, пусть уж как есть. Сегодня могу читать и читаю третью часть «Кр. колеса».
Надю, Володю обнимаю.
Внучку мою отвезли к дедушкам – бабушкам по другой линии, а там кошки с собаками, и она от них и отрываться не хочет.
Не болей хоть ты.

В.Распутин.
18.07.1988.

=======================

Надя,

извини, опять я тебя загружаю. Но я потерял фамилию Елены Петровны, моей редакторши из «Просвещения», которой задолжал эти листочки. Отправляю их с дачи, где не оказалось к тому же и адреса «Просвещения». Вся надежда, Надя, на тебя.
За окном впереди у меня снег, солнце и – ни одного человека. За спиной печка. Справа ходики. Слева настенный календарь. Все условия для работы, но условия уже не помогают, в голове блаженная пустота.
Пусть Володя плюнет на всё и работает, пока и его не посетило это блаженство.
Обнимаю вас.

В.Распутин
4 февраля 1989.

=======================

 На отдельном листочке от руки

Написав рассказ «Уроки французского», я считал, что только начал отдавать свой благодарный долг учителю. К сожалению, до конца я его не исполнил. Может быть, еще удастся… Надо бы! Учитель заслужил большего, чем о нём сказано и говорят.

                             В. Распутин 

============================

24 января  85.

Володя, здравствуй!

Коль скоро в Москву, то теперь уж в Москве.
А я только что вернулся из Иркутска, ночевал там и взял твоё письмо. Было у нас годовое писательское собрание с приёмом в Союз. Приняли Байбородина (иркутский писатель - В К). Только ради собрания не поехал бы, но и ещё поднакопились всякие мелочи, а самое главное – домучил вчерне свой «Пожар», сжёг всё, что можно было, и решил отдохнуть. Получилась никакая не повесть, а большой рассказ листа в 2,5, и пусть будет рассказ. Растягивать не стал, чувствую по материалу, что не надо. Возни с ним ещё хватит, кое-что, вижу, надо переписывать, но хоть пробежкой в конец заглянул и то ладно.
Пописав, понял я, что разучился писать, и теперь испытываю от этого, без всякого лукавства, удовлетворение. Кое-что, наверное, и теперь могу, однако, не могу упаковывать острые углы. Рассказ получился оголённым и кочковатым – ни в машине проехаться, ни босиком пройтись. Перепечатаю, погляжу, а потом, быть станется, покажу да положу.
Дома у нас по сю пору стоит ёлка. Богатая нынче была ёлка, густая до того, что совсем не видно было ствола, жалко убирать. Решил, что пусть подождёт  до приезда, а там, чтоб не выбрасывать, распилю на чурочки и отвезу на дачу – и ещё раз послужит. Как сказал поэт:
«Хочу, чтоб на дрова меня срубили
И люди взяли всё моё тепло». 
Это хорошо, что вы берёте сельский угол на дровах. Сейчас, быть может, достойней не иметь дачи, чем иметь её, но тебе не в строй становиться рядом с Лихановым (писатель - В К), а убежать да работать. И Володя живую курицу увидит, то же не во вред. А Надю, я подозреваю, потом и не вытащить оттуда, она, поди, молока, какое было до 30-го года, и не пивала.
Получил ещё письмо от брата твоего Миши (ещё не ответил). Вот это брат, вот это я понимаю! Как он гордится тобой! Эх, жалко, не могу сейчас процитировать, где он пишет, что, когда слушает тебя в аудитории, то поверить не может, что ты его брат, - так ты хорошо и умно говоришь. Только добрая душа, совершенно добрая душа, может в этом признаться и искренне гордиться.
Получил ещё письмо от Астафьева (Виктор Петрович, писатель, - В К) большое и весёлое. Он после Японии, и очень доволен поездкой. Марью Семёновну (его жена) называет «кривоногая Марья-сан». Про меня пишет, будто видел меня во сне (придумал) и будто я выступаю перед иностранной аудиторией и на чистом французском языке говорю: «А вы что, бляди,  Астафьева не переводите?» Будто поддатый я, а он в зале и делает мне знаки, что они переводят, а я опять на том же языке. А в Японии переводчица моя (тоже из письма) в восторге от Астафьева, они там встречались. Всё письмо посвящено ему. Думаю, что этими словечками, какие он мне отдаёт, он там не брезговал, а она с её тягой к русскому языку оценила их звучание.
Байкал замерз, и завтра я собираюсь в порт. Захожу иногда в «Интурист», тётушки, которые там работают, помнят нас и передают тебе привет. Сейчас тут очень хорошо, солнце уже яркое и сворот на весну особенно заметен.
Да, в Иркутске Брюсова завтра с утра собирается нанести мне визит. В Иркутске, кажется, будет читать лекцию о древне-русском искусстве, послушать бы неплохо, но ради этого не поеду. Надеюсь, что мне хватит того часа, пока мы с ней будем общаться, чтобы я пожалел, что не уехал куда-нибудь подальше. Почему-то не стал я любить умных и деятельных людей, разгильдяйская моя натура и в других ищет то же самое.
Светлана через три недели собирается в Ленинград, аж на четыре месяца. И уже сейчас носит и потрухивает, ходит в обнимку с Марией по квартире (на улице Мария не позволит). Гена Николаев сейчас рабочий секретарь, говорит, что временно, до осени, но как знать…
Людмила Влад. Абрамова (вдова Абрамова - В К) зовёт в конце февраля на вечер памяти Фед.Ал.  Пока не знаю. Очень может быть, что съезжу перед Америкой.
Всем приветы, всех обнимаю.

В.Распутин  

На театр плюнь, не огорчайся. Вот увидишь, скоро сами придут с поклоном.
Володя, узнай у Т.Ф. Золотухиной (вспомнил, вспомнил о Таганке), собираются ли они давать рассказы. Если нет, я хоть здесь напечатаю последний.
Возвращаюсь в Иркутск 30-го.
В.Распутин  

===================================

31 авг. 86.
Добрый день, Володя.
Письмо твоё из мест отдыха я получил; хорошо, если эти тёплые места пойдут тебе на пользу, а так нынче и у нас лето простояло как перед концом света – солнечное и жаркое.  Такого давно не бывало, чтоб солнце и солнце, а после коротких дождей опять солнце.
В огородах всё выросло, даже мы не знали, что делать с огурцами, а ведь посажены они были с огромным опозданием, потому что я разъезжал по Болгарии, а достойная моя супруга пыталась посадить в навозную гряду картошку по своей привычке всё переиначивать. И в тайге нынче хорошо, я на другой день после Японии уехал за черникой, а сейчас с Гурулёвым собираемся за брусникой. Надо бы ещё и за орехами, но надо и другое – поехать на Алтай, куда никак не выберусь. Хотел сразу после 15-го августа, но ожидалась комиссия по Байкалу, пришлось сидеть. Потом в комиссии, потом после комиссии, потом навалились всякие дела и гости, а тут уж и конец августа, а в конце августа лучше никуда не двигаться.
Сегодня последний день лета, выбрался на дачу, переночую, чего-нибудь постучу, а завтра надо в город проводить дочь в училище (она у нас студентка музык. училища, со стипендией 30 руб.) и собраться: послезавтра хотим через Култук на старую кругобайкальскую дорогу  с горбовиками – что Бог подаст. Ну её, литературу эту и всё, во что запрягли, не знаю уж, запрягся сам или запрягли.
С Байкалом победы, как с реками, не будет. Постановление, когда примут, растрезвонят на весь мир, и покажется, что хорошее оно, постановление, но надолго. Комбинат уберётся (если уберётся) лет через десять, когда построят новый в Богучане. Комиссия была – лобби Госплана и министерства. Та сторона, и это становится правилом, явилась в полном составе, а наша – почти никого. Не приехали Яншин, Ласкорин, Трофимчук и т.д., т.е. те, кто мог бы сказать, что они ловчат  и замазывают глаза своими доводами. Я этого доказать не мог.  Дело шло к тому, чтобы совсем оставить комбинат, и только в последний день с криками удалось этот пункт изменить. Впрочем, всерьез меня и не принимали, я сразу же показал себя лунатиком, который по ночам бродит по крышам, когда предложил в проекте постановления записать, что строительство комбинатов на Байкале было ошибкой. Если бы не Коптюг, председ. Сиб. отдел. АН, не удалось бы добиться и того, чего добились.
Тут ничьей не будет победы, ни нашей, ни ихней, вот что плохо. И я под этим делом подписался, не подписаться было нельзя, показалось бы капризом. Кроме того, в сравнении с тем, куда шло, чего-то и добились, это и заставило подписаться. Теперь надежда, если постановление не будет скоро принято, на встречу с кем-то из сильных мира сего.
Психологически момент оказался неудачным. Размякли после решения о реках, разъехались после битв (имею в виду, прежде всего, Яншина) приходить в себя, а тут-то и вот они снова.
В Японию я съездил хорошо. Правда, было жарко, зато по летнему времени довольно не надсадно, выступлений мало, а пожелания и прихоти исполнялись тут же. Захотел на север (не на Хоккайдо, а северная оконечность Хонсю) – вот тебе север, не видел скоростного поезда (200 км/час) – садись и трогай; есть желание посмотреть восьмое чудо света – токийский рыбный рынок – в пять утра возле отеля машина. Познакомился с Киндзабуро Оэ, побывал у шаманов, вызывающих духи мёртвых. Научился есть палочками, отличать обычную женщину от гейши, а живого японца от робота, улыбающегося на горных дорогах, пропуская нашу машину.
На обратном пути я в Москве не останавливался. Прилетели из Токио в 6-30 вечера, едва успели получить багаж, а на 9 вечера у меня был билет. И снова в ту же сторону. В Иркутске ждала кипа рукописей. Я спрашивал у Киндзабуро Оэ, читает ли он рукописи, он ответил совсем как чукча: «Нет, я писатель».
Теперь подожду, чем кончится дело с Байкалом, съезжу в октябре в Швецию и ухожу в подполье, да так, чтоб ни строки и ни звука. Надоело «звучать», никому это не надо, а у самого стало прихватывать сердце.
Жду 8-ой номер «Н. совр.» с Беловым, рад, что в «Н. мире» Сергей Павлович, слежу, как свора чужих и своих кружит вокруг Астафьева, но  нападать пока боится, и читаю В. Шаламова.
Да, Володя, в октябре на сборе книголюбов меня, вероятно, не будет. А в ноябре буду. Решай, когда лучше. В октябре погода, в ноябре дело, но, правда, и снег. Связал тебя дьявол с этим институтом, никого ты там не выучишь, вон как они на тебя оскалились, молодые эти.
Внучка растёт общительной и улыбчивой. Знает уже кой-какие секреты. Знает, что родители могут не услышать крика, а дед слышит, и обращается к нему. Я её зову Матрёной, она довольна.
В Москве буду, вероятней всего, перед 10-ым октября. Буду и в ноябре на учредительной конференции Фонда культуры. Потом до марта залягу, а в марте куда-нибудь сбегу.
Всем вашим приветы и поклоны. Действуют ли ещё фрукты? Не помогут – переходи на кедровые орехи, нынче их много.
Твой В. Распутин

==============================

Надпись на оборотной стороне открытки.

Дорогой Володя!
С Новым годом тебя, твоих маму с папой и сестру. Чтобы он был для них счастливым, теперь зависит больше всего от тебя.
Новый год – год Зайца. А заяц помогает детям и оберегает их. Пусть он и тебя охранит от болезней и обид.
Обнимаю тебя.
Дядя Валя.

=================================
 
Володя,
извини, что опять загружаю, но такова уж твоя судьба. Делать нечего – затянул, и Родина в полном отчаянии, потому что передать текст полагалось ещё в марте. Мне самому уже не хочется иметь с собой дела и полагаться нельзя совершенно.
До скорой встречи
В.Распутин
==============================
Дорогой Володя!
Говорят, Сергей Павл. ввёл правило: к членам редколлегии писать только на фирменных бумагах.  
Приехал четыре дня назад в санаторий на Байкал и, чтобы не портить литературу, пишу письма. Погода яркая, с солнцем. Байкал каждое утро замерзает и каждый день отмерзает, дали мне хорошую комнату, усадили в столовой за хороший стол – какая уж тут работа!
А рядом комната пустует, говорят, для высокого человека, а он ниоткуда не появляется. Вот бы тебе её и занять. При твоей мощи ты бы здесь за три недели далеко от Москвы повесть написал бы, да ещё успевали бы ходить в «Интурист» пить кофе, раз в неделю переправляться на тот берег и любоваться в Ангаре утками.
Я приехал сюда чуть живой – до того ухайдакали любители, просители и требователи. Стал собакой бросаться на своих и чужих – и плюнул на всё и сбежал. Полгода такой жизни – глядишь, и пришёл бы в норму.
Всем вашим поклоны.

В.Распутин
21.1.87.  

=============================

Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!

С переступом вас ещё через один порожек! Кажется, и прошлый год был не из худших, пусть этот принесёт новые добрые события.
Пусть продолжится поколение, пусть у части семьи сменится адрес, пусть будет новая книга и пусть найдёт справедливость литература в школе, пусть повезёт взять билет в Иркутск и т.д.
Обнимаем.

Распутины.
декабрь 1987.  

========================

4 марта 89.
Дорогой Володя!

Не знаю, где ты и что ты. Ездил ли за новую границу, т.е. в Латвию учить тамошних аборигенов литературе, был ли в Вятке – ничего не знаю. Не знаю даже, что делается в Иркутске, а сижу в своём домике, пытаюсь писать о Байкале, но в моей голове настолько всё заскорузло, что ничего я из неё добыть не могу и только ненавижу себя. Поеду в Москву, книгу надо привезти до последней строки, я бы, может, зубами её скорей выгрыз, да зубы не та муза.
Одно хорошо: ни газет, ни сплетен, ни «Огонька», ни «Н.С.». Радио есть, но за последнюю неделю ни разу не включал. Телевизор из домика утащили. Утащили и пишмашинку (ещё есть), и ходики со стенки, и прочее, но без всего этого и жить и работать можно. Уехал в город на два дня перед тем, и – выкараулили. Ничего уже не жалко, только противно. Но выйдешь на улицу – никого, снег, с которым с удовольствием воюю, каждый день хожу за свежей водой, теплынь… хорошо бы разучиться говорить. С руки кормлю птичек, вспоминаю твою собаку, которую тоже надо кормить. Баня стоит, надо доделывать, а неохота.   
А пишу я тебе, Володя, ещё вот по какой нужде. Недели две назад приехала сюда Светлана из города и говорит, что Верченко срочно требует указать доверенных лиц с адресами, согласием и т.д. А где я их возьму, согласия? Написал тебя, Филиппова Ростислав, писатель, Иркутск) и Витю Потанина (писатель, Курган - В К) – чтобы с плеч долой. А сейчас вспомнил, что не мешало бы предупредить, в какую я вас втянул историю. Ты, может, согласие уже дал кому-то? Если так – ничего страшного, обойдутся. Если нет и не откажешься, никаких обязанностей это на тебя не накладывает. Можно и на пленум не ходить, если не захочешь. Моя и ваша задача провалить меня.
От Белова получил письмо, спрашивает, отвечать ли на клевету? А чего на неё отвечать? Нам с ними в этом жанре не тягаться. С них как с гуся вода, а тут раз огрызнешься и месяц потом маешься, по правилам ли огрызнулся.
До сих пор не съездил к матери, стыдно. Теперь, видимо, в апреле.
Обнимаю тебя. Работай хоть ты, ты сейчас в прекрасной форме.
Наде поклон. Володю с днём рождения.  
За сим
             ваш В.Распутин

=================================

Володя,

быть может, кто-то и догадался прислать тебе этот номер, в таком случае отдай кому-нибудь.
«Моск. литератор» с твоей статьёй получил, ты в ней сказал своё откровенней, чем когда-либо. На днях застал по радио конец твоей передачи, твоего чтения; потом мне сказали, что передача с твоим голосом длилась часа полтора. Читал ты хорошо, только быстро.
Словом, пишем, говорим, а караван идёт. Приезжала на днях американская журналистка, я из-за неё на день отложил свой побег на дачу, а она с первых же слов принялась прибивать меня к фашистам. Вот и возьми их…
В апреле съезда депутатов не будет, и постараюсь отсидеться. Беги и ты.
Наде и Володе приветы.

Ваш В. Распутин
8 апреля 89.

================================

29 янв. 90.

Володя, добрый день!   

Надеюсь, что старый адрес ещё действует и И.А. Ильин не заблудится.
Мне только вчера вернули книгу, которую едва отыскал . То, что просил ты, я перекатал, но, думаю, что в скором будущем эту книжку я тебе передам. Я написал в несколько адресов Зарубежья, что мне нужен Ильин, и рассчитываю получить его. Из одного адреса ещё в декабре выслали две каких-то книжки, но они не дошли – или пока, или совсем.
Три дня назад позвонили из американского  посольства и пригласили в составе славянофильской группы проехаться по Штатам. В группе якобы С.Куняев, П.Горелов, В.Солоухин, В.Кожинов и ещё несколько. Но на второй день позвонил Солоухин и сказал, что едет в это время в Бельгию на съезд русской эмигрантской молодёжи, звал с собой, но я, видимо, выберу Америку. Во-первых, географию обещают большую, а во-вторых, свой народ – вдруг и ты там же? Другой такой случай едва ли скоро представится.
У нас две недели 40-градусные морозы. Оно и хорошо – бодрит и, быть может, некоторых насекомых, как тараканов, вымораживает. Да и сам лишний раз носа не высунешь. Я и не высовываю, но ещё больше в поисках тепла засовывают ко мне. Только присядешь – стучат, звонят; еды никакой нет, пою чаем. Правда, в холода и бессовестная предвыборная вакханалия несколько затихла.  Вообще же Иркутск на глазах превращается в такой муравейник, что в нём мало надежды выжить. Набрасываются уже без всякого предупредительного рычания.
Только что звонила Ренита из Барнаула, где она защищала Обь. А перед тем в Москве организовывала совместно с патриархией Русско-иерусалимское общество. Сила её энергии прямо пропорциональна массе, я это давно заметил, но как она при этом не забывает нас по именам – можно диву даваться.
Тороплюсь, пока не переехали, отправить пакет.
Всего вам и всего в эти трудные дни и месяцы!

Твой В.Распутин

=================================

21.12. 1991.

Дорогие Надя, Володя и Володя!

Одно дело – брякнуть по телефону и голосом сказать поздравления, и совсем другое – по почте, загодя и с опозданием, чтобы почта кряхтела, а поздравление набирало вес и смысл.
С Новым годом вас! Пусть этот лихой год с Божьей помощью будет к вам милостивым и ничему неприятному или дурному не даст свершиться.
Пишу из своего домика. Тишина – глаз выколи. Луна яркая – до звона. Здесь и я человек.

Ваш В. Распутин

================================
 
Володя,

свою статью Б.Кутузов (писатель - В К) просил передать для Георгия Дмитриевича, Байбородин прислал статью с просьбой показать её журналу. Я её прочёл, она,  как и всё у Байбородина, многословна и путанна, но, быть может, в журнале к ней будет другое отношение. По сути-то она верна, да суть-то изложена с оглядками и оговорками.

В.Распутин

============================
10.04.1994,
Иркутск.

Володя, добрый день!

Спасибо за письмо, за поздравления и новости. День рождения провёл на даче, в снегах. Снега нынче были без преувеличения в пояс, а в середине марта они ещё и не думали таять. В честь дня рождения сварил утром на молоке овсяную кашу и сел терзать бумагу – ибо, кроме терзания, ничего не выхолит. Мои друзья, к счастью, не вспомнили, а Светланины две подруги приехали с тортом и жареной курицей, накормили, нажаловались на жизнь и уехали. Я после этого лёг  перечитывать «Лето Господне» после книжки И. Ильина, составленной Вас. Иван.
Живу по-прежнему  на два дома. Постоянно какие-то дела в Иркутске, но и там в одиночестве. Старые друзья все разбрелись по норам, всё прежнее, дружеское остывает. Осталось навещать и опекать старушек – вдов, которым нужно поговорить о мужьях да ещё нужны лекарства.
Да, в Перми Коля Вагнер (пермский писатель - В К) принёс к поезду альбом о социалистической Перми, а Толя (Анатолий Гребнев, поэт - В К) мешок с лекарствами. Я уж после, когда поезд отошёл, вспомнил, что у меня в багаже бутылка-злодейка, и что я мог поправить мужиков. Особенно это требовалось третьему, художнику, кажется. Вот до чего старость обуяла: вижу, что страдают люди, и не вспомню, что есть от страдания лекарство.
В тот день, когда ты звонил, я бросился вслед названивать, но Москва не соединялась. Не из-за меня ли ты решил не ехать из «варяг в греки»? Если нет других причин, поезжай, Володя. Мне не хочется… мне и вовсе никуда не хочется. А потом: выносить две недели одновременно надменное и обиженное лицо вождя славянского движения трудно. Он считает, что мы его оставили… Мы не оставили, это он ускакал к такого рода деятельности, которая нам недоступна. Быть может, так сейчас и надо, но сие уже свыше нас.
Когда вернусь, не знаю. Сергей на полтора месяца уезжает в Америку, тут надо и в огородишке посадить, и помочь невестке, которой придётся работать за двоих полными днями, с Тонькой. Хотя невестка ждёт – не дождётся, когда я уберусь. Но жалко Тоньку. Да и самому, по правде сказать, надоели передвижения. Везде плохо теперь. Пока привыкать не к физическому, а моральному  одиночеству.
Будь здоров, Володя. Наде и Владимиру-младшему приветы.

Ваш В. Распутин
========================

 Дорогой Володя!

Рад был твоему письму, которое, оказывается, и писалось в тоске и одиночестве, и меня застало в тех же «одеждах». А не ответил сразу потому, что трижды подряд гонял за ягодой: в первый раз не совсем удачно, ягода была, но дождь не дал брать. В первый раз километрах в 150. Во второй раз на Лену км за 300 (голубица) удачно и в третий тоже удачно, в Саяны км за 500, черника. Отвёл душеньку, наверно, в последний раз. Из-за глаз совсем я сник.  Читаю плохо, чтобы прочесть – надо согнать буквы в порядок, а они разбегаются. В лесу – последний, даже Костя Житов набирает больше. О работе за столом помышляю с тем же успехом, как о молодой любовнице. Даже «Афон» не закончил. Но тут другая причина: вижу, что не по мне, не по моему скудному знанию и проникновению это дело, что выходит сухо и недостойно.
Из упрямства, что если не сегодня, то уже никогда, съездил сначала к Астафьеву, а затем к Шукшину. Две ночи ночевал у Марьи Семёновны. Она удивила меня своей бодростью и твёрдостью. Помнишь, какой была Эльза Густавовна после Георгия Васильевича? Тут похожее. Ни упрёков никому, кроме астафьеведов, испортивших Овсянку (бабушкину избу снесли, да она и была, как уверяет М.С., не бабушкина, поставили новодел, а в нём музей «Последнего поклона» с чучелами бабушки, дедушки и маленького Витьки), собираются устраивать ещё и досуговый центр, а что ещё – пока не придумали. Губернатор выдал на эти новшества миллион долларов. Но на могиле хорошо, чуть не прослезился за воспоминаниями.
Что удивило – обилие музеев, как будто кто-то может занять место В.П. и надо торопиться. В Красноярске литературный музей наполовину астафьевский, Овсянка, как родовое гнездо, сплошь музейно-мемориальная, квартира, где сейчас Марья Семёновна, будет передана под музей. А ведь ещё Чусовая, ещё где-то, да и в Дивногорске близко к этому. Были у меня встречи в Дивногорске и была большая и любопытная (потом расскажу подробнее) встреча в педуниверситете.
Наши с тобой портреты в кабинете В.П. (вместе со многими другими) остаются до сих пор. По настоянию М.С. ничего в квартире при переводе её в музей меняться не будет, стало быть, и мы останемся.
Я не жалею, что съездил и увидел всё своими глазами. Чего с мёртвыми ссориться, когда и сам заглядываешь в ту же необъятность? Помню, в 90-м на последнем писательском съезде в ЦДЛ (разбегавшегося СП  СССР), выхожу я из туалета, а он навстречу туда. Дружбы уже никакой. И всё-таки я не выдержал, подошёл. И мы обнялись. На одну только минуту, а затем опять разошлись по своим отдельным местам. В 90-е Астафьев раза два приглашал на свои «чтения», и я бы, может, и поехал, когда бы не собирающаяся там публика. И в этот раз я поехал не обниматься, всё простив, а подать руку.
Затем был Шукшин.
Памятник Клыков сделал хороший и поставлен он так, где и должно быть, - на Пикете. Из-за этого то, были и споры, и раздоры. Наталья Макаровна на открытие памятника не пришла, Федосеева не приехала, должно быть, по другой причине: в выборах губернатора она была на стороне Суркова. Выступления, слава Богу, не превратились в шоу, как происходило все последние годы, а народ (тысяч десять было) приучен уже наполовину к шоу и подбивал на развлекательность.   Но новый губернатор обязан был быть серьёзным, даже В. Золотухин вынужден был держаться в присутствии Шукшина в пределах правил.
Из писателей были (московских): Ганичев, Личутин и Сегень. Выступать приходилось и в Бийске и в Смоленском, на родине Ан. Соболева, и где-то ещё. И всякий раз Личутин, выступавший после меня, опровергал говоримое мною. Зачем ему это нужно было, не пойму. Если бы я говорил по «его» - всё равно бы опровергал. Тут уже не позиция, а отношение.  А отношение это у многих  в последний год изменилось. Поэтому понятны и наскоки Саши Боброва и Ивана Савельева. О существовании Ивана Савельева я уже и забыл, лет на десять он куда-то исчезал. Дай ему Господь долгой жизни, но с того ли надо было начинать свой выход с «того» света?
В «Горнице» молодцы, если и третий выпуск собираются делать. Прочёл (героически!) и старые вещи, и новые, детские. И никаких противоречий, ты вёл себя по одной дороге, отбор для подобных публикаций делать легко. Хоть ты и не признаёшь Толстого, но в детских похожая простота и мудрота. Особенно в «Подкове», «Зеркале», «Амулете» и «Мелочи».  Я собираюсь передать их в наш «Сибирячок», а уж там – как решат.
Всем твоим поклоны.
Обнимаю.
В.Распутин.

============================

 15. 06.05.
        Иркутск.

Дорогой Володя!

После получения твоего письма (вчера, 14.06.) пытаюсь отыскать себя и мобилизовать хоть на самую малую работу за столом. Два месяца не подходил к нему, испытывая самое настоящее отвращение к любой писульке. А были какие-то обещания, остались долги, отнюдь не безмолвствующие.  Сначала «ушёл» в дачу, а там такой разбой после ремонта, всё завалено  и забито мусором и строительными остатками, что и до сих пор трудно подступаться.  Потом плюнул на всё и уехал в Монголию. Да, Володя, Монголия теперь не та, что в 1990-м, когда мы её видели. Она распорядилась своей свободой очень разумно (наверное, не во всём, но этого не видать). В степях на сотни и сотни километров дороги как в Америке, тучные стада коров, овец, коз, лошадей… больше 30 млн голов, с которыми не знают, что делать: самим им мясо не проесть, а мы, на протяжении десятилетий гнавшие на свои бойни монгольский скот, теперь от него отказываемся, ибо везём его из Аргентины.
В Улан-Баторе автомобильные пробки… Ну, не такие, как в Москве, но больше, чем в Иркутске.
Помнишь Балдоржа, к-ый был с нами в Японии и на Севане, а потом принимал у себя на Хубсугуле? Этот мальчик теперь олигарх, у него своя огромная гостиница (отель), радиостанция и много чего ещё. Он поселил меня в номер, какой я не видывал за всю свою «звёздную» жизнь! Чтобы обойти его, требовалось минут десять. Президенту он друг, при мне позвонил ему и назидательно сказал по сотовому, что меня надо в нравственно-политических целях принять, - и уже через час меня везли к президенту. На следующий день – к председателю правительства. Это я не из хвастовства, а как из сказки.
Ездили мы в Монголию с Сапроновым, издателем (иркутским) моей последней книжки. Туда улетели на самолёте, обратно дали машину, так что побывал я ещё в Кяхте (гнетущее впечатление, совсем брошенный город), ночевали в Улан-Удэ, а оттуда в леготочку по берегу Байкала 500 км до Иркутска. Но в Улан-Удэ взяли с нас обещание, что мы и туда приедем. А мне всё равно надо было в Мысовую и Танхой, куда ходили паромы-ледоколы, пока не пустили Кругобайкалку. Так что через две недели снова в Улан-Удэ, а через два дня Костя Житов (иркутский знакомый - В К) и Борис Дмитриев (Фотограф - В К) уже на своей (железнодорожной) машине встречали меня в Мысовой.
И все эти путешествия я совершал на согнутых и кривых, как у монгола, ногах. Угораздило на даче снова упасть на могучий, как анаконда, лежащий на земле, корень могучей лиственницы, и пришёлся удар на копчик. Не ходил, а ползал. Набрал мазей, с утра легчало, но стоило или что-то поднять или понаклоняться – валился.
 Так и путешествовал, согнутый вперёд и осторожно переваливаясь с боку на бок. Сейчас получше – но в безделье. Особенно начинает свирепствовать, едва подумаешь, что надо бы какие-нибудь записи делать. Тебя вот Господь вытаскивает из болезней, а мне, «беспачпортному» и там веры нет. А к врачам ходить устал, опостылело.
Как я понял, на Крестный ход Великорецкий в июне у тебя всё-таки получается. Это и вылечит окончательно.
Будешь ли в сентябре в Иркутске? «Глас» не попал, как я понимаю, в список. Я, признаться, не очень и настаивал, зная только «Репетируем «Чайку».  А запись спектакля по Шукшину  они не прислали. Надо мне от этого дела отстраняться окончательно, всё равно наши «искусствоведьмы» делают, как хотят. И от  «Сияния» буду отходить.
Да, Володя, улица наша (5 Армии) называлась (и будет) Троицкой – по церкви возле моста, где был планетарий. А Харлампиевская – это нынешняя ул. Горького, рядом с нами, но поперёк. В этой церкви венчался Колчак, а потом долгие годы было общежитие университета, и там, как сказал бы Астафьев, жили девки красивше, чем в нашем общежитии, и у нас была возможность сравнивать.
Обнимаю, Володя. Спасибо за большое и неторопливое письмо. Семья из Европ, наверное, уже собралась дома. Всем поклоны. А мы как раз одни. Сергей теперь до конца августа со своим лагерем на Байкале, а Мария ещё в Москве.
Храни тебя Господь и впредь!
А я, раб суеты несусветной, не чаю и вылезти из неё.
В.Распутин

===========================

Дорогой Володя!

Вчера съездил в город и достал из почтового ящика твоё письмо. А сегодня уже отвечаю – невиданное усердие! Но завтра в ящик не отпущу, а только дня через три. Доживаем со Светланой на даче последние дни, в начале той недели еду опять в Аталанку, с племянником, сыном Геннадия, он сразу вернётся, а я постараюсь с недельку пожить.
Да, Володя, навалилось на тебя. Две операции одновременно да ещё и третья грозит…такого и у меня не бывало. В молодости это переносится легче, но и теперь надо перетерпеть. Какие наши годы?!   Я-то разваливаюсь по известной причине: уж очень постарался для этого, а ты ещё крепок и Богом защищён крепче. По поводу того, что в Иркутск не сможешь поехать – не переживай. Такая возможность ещё будет не однажды.
У нас паника и межвластие, один губернатор уходит, а что из себя представляет второй, никто не знает. Для меня это будет удобная возможность полностью отойти от всяких праздников. И устал, надоело, но больше всего – нельзя уже себя показывать, пора скрываться и от своих, и от чужих.
Писал Василию Ивановичу и получил от него ответ. Пишет рассказ под названием «Чубайсиада» на манер, как он добавляет, Гомера. Это в его духе, но дальше уже не в его, когда сообщает, что на него напали и сломали обе руки и нос. Кто в Вологде может напасть на Вас. Ивановича! Плохо верится. И заподозрить его в фантазии нельзя. Но не принимает ли он за действительность представления свои? Храни его Господь, он это заслужил.
Я нынче впервые за многие и многие годы не съездил за ягодой. А год урожайный, всего вдоволь, но распадается уже наше братство. Коля Есипёнок пьёт, Алик (Гурулёв, писатель - В К) трясётся над своей новой машиной, которую ему подарила дочь, тоже жительница Калифорнии. Но машина из «жигулей», проходимость не ахти какая, это верно, но дело не в этом, а в том, что рушатся и большие и малые традиции, горловина жизни становится все уже.
Лето прошло впустую. Поманили меня переизданием «Сибири», прежний губернатор давал деньги, и я взялся подтягивать очерки к настоящему времени, с добавлением «Транссиба» и «Кругобайкалии», а даст ли новый губернатор – как знать! Да и «Кругобайкалка» не «едет», списывать у других не хочется, а отделываться картинками и чувствованиями – несерьёзно. Никак не могу взять ноту.
Васю Козлова (редактор ж-ла «Сибирь») так до сих пор и не видел. Но уверен, что рассказ твой он поставит.
К сожалению, я забыл о юбилее Толи Заболоцкого и не поздравил его. Записывать памятки не приучен, а памяти уже никакой. Евдокимова жаль, но первое, что высеклось из моей головёнки, когда услышал я о его гибели, было: вот как суждено было выйти из безвыходного положения. Явно не за своё дело он взялся.
Давай, Володя, выбирайся из своих болезней, залечивай раны. Удивить мир и даже остаток своих читателей нам, по-видимому, уже не суждено, но для упрочения того главного, ради чего мы были, мы ещё нужны.
Обнимаю. Наде кланяюсь.
Пусть она побережёт себя тоже.
В.Распутин.

=================================

Дорогой Володя!

Я так и не вошёл в необходимые темп и ритм жизни, а потому продолжаю бездельничать, в тяжких муках пытаясь выдраться из этого состояния. Это уже и не лень, а беспомощность. Надеялся, что засел ещё за один очерк о Транссибе (о Кругобайкалке), но даже и по рельсовому пути движения нет. Как не было его долго от порта Байкал до Култука. Жду, когда наступят для меня конец 1904 г. – начало 1905-го, когда сдана была эта дорога в эксплуатацию, но и понимаю, что меня-то запустить уже невозможно. И пора окончательно зачехлять перо.
По этой же причине и не отвечал тебе долго на последнее письмо. Но рассказ прочёл сразу. Хороший рассказ, неторопливый, спокойный, грустный и точный. Цепляться к чему-то не хочется (мог бы к названию, мог бы к признанию, хоть и пьяному, двоюродного брата, что сознательно столкнул тебя с лодки на погибель), да это всё не суть важно. Рассказ получился, зажил, кровь у него пульсирует прекрасно и по тем местам, которые я заподозрил в случайности, - ну и хорошо, пусть и будут. По рассказу видно, что и сила у тебя есть, и вкус, и чутьё к слову и движению рассказа.
Я передал его Васе Козлову, но по летнему времени не видел его больше двух недель. В город выезжаю не часто, а он тоже не сидит там. 9 августа буду в Иркутске, тогда и опущу в почтовый ящик это письмо и поищу Козлова. Но я не сомневаюсь, что он ставит рассказ или уже поставил в журнал.
Ездил в Аталанку и получил больше огорчений, чем радости. Хотя есть чему и радоваться: домишко наш по распоряжению губернатора ещё осенью отремонтировали, школу строят, притом, каменную, просторную. Строят армяне и корейцы (северные). А земляки мои воруют или уродуют строит. материалы и куражатся пьяные и трезвые: а нам школа и не нужна, нам нужна дорога. Дорога и верно тоже нужна, но что лучше – или что-то иметь, или ничего не иметь. Зрелище тяжёлое, больше трёх дней я не вынес. Побыл с сестрой Агой, она к этому времени тоже подъехала, и отбыл. Надо снова ехать, потому что рабочие от такого отношения к ним могут тоже отбыть, а это уже совсем крах.
И ни разу нынче не сходил за ягодой. Хотя год урожайный, и всё, буквально всё наросло и нарастает в тайге, но друзья-ягодники помалкивают, разбежавшись по своим загородным щелям. Я их тоже не тормошу. Кончилась и в этом, недавно ещё столь радостном, деле прыть, как и во многих других.
Приедешь ли ты в Иркутск? Я дважды звонил – никто не отвечает. Но нынешний год – окончательно последний в моей затянувшейся и никому не нужной просветительской затее. Я понимаю твоё недоумение, почему не бросил раньше? – но ведь брось только – и подхватят чужие руки. А теперь уже деваться некуда, надо сдаваться.
Мария пробыла три недели и на остаток отпуска уехала с консерваторскими друзьями в Крым. Сергей всё лето со своим лагерем на Байкале, сейчас начинается уже пятый сезон, по десять дней каждый. И всё никак не может рассчитаться за взятую несколько лет назад в барке ссуду на аренду и обустройство подвала под свою школу.
А где я? – не знаю. Местонахождением на даче, но местонахождение только тогда оправдано и может быть называемо за таковое, когда оно даёт результат. А нынче результата никакого, то болел, то выполнял дворницкие обязанности после осеннего ремонта, то хандрил, то тыкался безрезультатно в бумагу.
Но надо и эту пору, и эту расхлябанность, и это бессилие пережить и смириться. И, кажется, я начинаю спокойно смотреть в своё пустое будущее. Силёнки ушли раньше, чем надо бы, но винить в этом, кроме самого себя, некого.
Прости за грустный тон. А другого ждать не стал.
Наде кланяюсь. Обнимаю вас обоих. В.Распутин.
P.S. Г. Пакулов написал очень неплохой роман о протопопе Аввакуме. По языку, который сохранился в нём генетически, потому что сам Пакулов, кажется, не особенно себя развивал. Но своё сохранил.

=======================

03.08.06.
   Иркутск.

Дорогие Надя и Володя!

Пишу вам первым (хотелось бы сказать - после обморочного состояния, но оно продолжается, и ничего, ничего совершенно не желается и не хочется – ни работы своей, с которой, по-видимому, на этом и расстанусь, никаких побед и достижений. Всё думаю: куда бы уехать, но куда бы ни уехал, даже в Аталанку, легче не будет, да и Светлану не бросишь. Сергей постоянно на Байкале, приезжает раз в неделю, судорожно делает закупки для своего лагеря и опять туда. Тоньку мать увезла на юг, но уже дней через пять она вернулась и на похороны успела. Ночуем то в городе, то на даче; и в городе не найти места, и на даче тоже. Я говорил, кажется, что из маленького моего домика построили мы большой дом (ещё не достроили, но жить по-летнему в нём можно да и печка есть), консультации, как и что сделать, шли с Марией постоянно, к её приезду даже обставили немного, чтобы она могла поехать, её сюда и должны были, встретив, привезти Сергей со Светланой. А я там ждал.
Плакать научился. Взгляну на фотографию – и мокрота. «100%  термитные ожоги  тела» - это в свидетельстве о смерти. Гонишь – гонишь картину, как они там метались, молишься – молишься, а она снова лезет.
Ну да ладно: выживали. Выживем и мы. Но пока не знаю, зачем. Всё у нас держалось на Марии, она и стирала, и порядок наводила, и ни с того ни с сего звонила в Москве: как твой ноу-бук (так ли пишется, уже не знаю) и взяла с собой это ноу-бук.
Сергей добрый парень   (мужик уже), очень добрый и отзывчивый, но у него своя жизнь, уже много лет он крутиться как в колесе со своей школой, которая даёт ему очень скромные деньги, а бросить не решается. А Мария атмосферу создавала, с ней всегда было легко.
Тонька сейчас перебралась к нам и помогает… фактом своего присутствия. Но ленива, что называется, безынициативна и сама не знает, что ей нужно. Университет  свой скоро уже заканчивает, а дурацкое это менеджерское дело не любит и работать на сём пути не будет. Но, слава Богу, не слишком испорчена и всесветской молодёжной дурости чурается.
Когда в Москву – не знаю. Марии там ещё больше, я и ехать боюсь. Но придётся, никуда не денешься. Но и зачем нам теперь московская квартира. Всё впереди.
Спасибо вам за поддержку и дружбу, спасибо Наде за  родственные слёзы, Володе за отчаянные порывы хоть чем-нибудь помочь. В Иркутске я как-то быстро и неожиданно остался один. Гурулёв в своей Америке, от Кости устаю, Вася Козлов в своих делах – и всё, и какой-то новый народ идёт мимо.
Обнимаю вас. Володе и его малым приветы. Катя, поди, опять далеко.
Ваш В. Распутин.

=============================
   
09.08.07.

Дорогой Володя!

На этот раз отвечаю сразу же, потому что чуть замешкайся – и опять пропало.  Спасибо, что звонишь, пишешь. А я в это лето чувствую себя хуже, и намного хуже, чем в прошлое. Тогда я мог держаться, а нынче расплылся – расползся на какие-то полуживые части. Никакой воли, никаких желаний, ну и, разумеется, никаких живых результатов. Началось, думаю, это ещё до Марии, а она, похоже, вспомнила обо мне в самую последнюю секунду (везла деньги на затеянное строительство, но, наверное, не только поэтому) – вспомнила и невольно самую живую часть мою унесла с собой.
Странно, что вот уже второй год мне не только она не снится, всё перестало сниться, даже какой-нибудь пустячок. Всякая проводимость исчезла.
В Аталанке ещё не был, собираюсь недели через две вместе с батюшкой, который покрестит тамошних ребятишек. Церковь в Усть-Уде не пустует, когда открывают её, а случается это раз в неделю, а то и раз в две недели, потому что батюшка на два храма, а новенького рекомендовали – оказался хвор и очень скоро уехал.
Сергей наш по обыкновению со своей школой всё лето на Байкале. Это далеко, за Селенгой в Бурятии, и мечется туда – сюда беспрерывно. Антонина живёт с нами, и хоть соблазнилась нынче на Турцию (как же! – отдохнуть надо было!), но всё-таки не огорчает нас. И Светлане помогает, и ко мне по-родственному.  Без неё нам пришлось бы совсем плохо.
Возможно, приеду в сентябре ненадолго, а вероятней всего, в ноябре на зиму.
Составил книгу  публицистики по просьбе Сапронова.   И это последнее, что у меня было. Ничего свежего я не напишу. Говорю об этом без всякого огорчения.  Извилины превратились в мякину, а являть это во всей немощи не хочется. Всё сошлось в одну пору: и в семье, и в себе.
Ты не написал, что у вас с Толей с Афоном? И какие планы?
Старое письмо, Володя, я теперь не найду. Скорей всего, выкинул. Но вот это по горячим следам отправляю.
Обнимаю. Наде кланяюсь. Как хорошо, что есть вы со всеми малыми и большими.
Ваш В.Распутин.

========================

Это и есть то письмо, которое решил не отправлять (чего излишне беспокоить Марию?), а потом, когда Володя попросил всё-таки прислать, в завалах найти не мог и решил, что выбросил. А теперь вдруг нашлось. Ни плохого ничего, ни хорошего в нём нет, пусть и за это, что нет ничего, простится.
Дату тогда не поставил, их Египет должен подсказать, когда писалось.
Обнимаю вас.

В.Распутин
28.08.07.

============================
 
Дорогие Володя и Надя
   то бишь   Надя и Володя!

Дня не проходит, чтобы не вспоминал о вас со стыдом, что такой-сякой не соизволю даже на письмо отозваться.  А такое было искреннее письмо. Волга, канал, теплоход, Север Василия Ивановича; попытался сейчас отыскать теперь это письмо и не нашёл. Завалы в квартире, завалы на даче – стыдно, стыдно,  но после Москвы ни одного ответа никому не дал и вороха «убитых» уже не хотят и на глаза мне показываться. Половина, положим, того и достойна, но другая-то половина от близких и родных людей... И всё равно не мог отзываться, и смогу ли – не знаю.
Почти две недели отлежал в больнице. Там же, где в прошлом году, но тогда показалось, что полегчало, теперь точно нет. За год слишком заметно стало, как пала наша медицина. Говорю не о лекарствах, которые полностью стали твоей заботой, не об уходе – а какой мне особенный нужен уход! – а об атмосфере, о климате, о каком-то всеобщем «похолодании». Не помню, кто из великих появившиеся в начале ХХ века миноноски называл мимоносками, так и тут: зарядят капельницу (а была их уйма), ткнут иголку не в вену, а под кожу, рука разбухает, а дозваться никого нельзя. И всё люди милые, не обругают, что не вену подсунул, а ненужную плоть… Вот и выходит,  что и ты мимоноска, и она, и всё заведение, а хорошо подумать, так и вся страна.
Есть новость и поприятней, но теперь, когда она превращена или почти превращена в нечто весомое, называемое собственностью, всё больше понимаешь: а зачем она? Знаете вы, наверное, что ещё при Марии начали мы строить дом рядом со старым на берегу залива. Год назад стены, окна, двери, электричество – всё уже было на месте, разумеется, без отделки. Тут и ждал я Марию. Сергей со Светланой из города чуть свет в аэропорт, и меня разбудили: «Вставай, объявили посадку». Всё остальное известно. Стройку до поздней осени забросили, не зная, что с ней делать. Потом решили продолжать, тут и деньги за Марию «с того света» пришли, и у меня оказались деньги, и Сергей на что-то копил. Когда мы вернулись, та же бригада, которая начинала, уже работала. Сейчас дело подходит к концу. Дом получился, должно быть, ради Марии на славу. Не так, конечно, как у олигархова племени, но аккуратный, какой-то странной, но и приятной архитектуры. Приезжайте посмотреть.
Переберёмся ли мы в него, привыкнем ли, уживёмся ли рядом с Марией (а она ведь и не была в нём) – ничего пока неизвестно. И смотрю я на него сквозь Марию: и нет её, и есть она. Вот и дом: и есть он и не должно быть его.
Лето будет нелёгкое. Надавал обещаний быть и там, и там, а силёнок нет. В Аталанку надо. На Лену, Енисей, где опять принимаются  за ГЭС, на БАМ. Как на печке пора летать, но вот там-то, на печке, и снятся беспомощным людям иногда «голубые города». Наобещаешь, а сам вспомнить не можешь, как же называется этот город – селение, куда ты завтра собираешься.
Помог бы Господь, унял последние волнения – страсти.
Обнимаю вас, дорогие.
А вдруг по дороге из Египта заглянете?
Ваш В. Распутин

===================

30.08.07.

Дорогой Володя!

На днях отыскал, делая глубокую раскопку, старое своё письмо вам с Надей и отнёс на почту. А облегчив совесть, легче и за следующее письмо взяться, тем более, что ты намекнул, что, быть может, окажешься в Иркутске, чтобы встретить Володю, возвращающегося из алеутских краёв. Алеутов мы тут недавно встречали в Анге, на родине Иннокентия – Святителя.
Я хоть и плохо помню себя, доходил почти до того, что я не знаю, кто я такой, но всё-таки по горячим следам кой-какие движения проплывают сквозь память. Съездили на днях с Костей Житовым и усть-удинско-саянским батюшкой в Аталанку для крещения тамошнего населения. Человек на сорок православных стало больше. В разрушенном едва не полностью народе это было кстати, особенно для ребятишек. Костя так вошёл в роль, что готов был подменять батюшку, пока я не догадался турнуть его на кладбище, чтобы он разогнал оттуда коров: батюшка и кладбище решил освятить. И всё так хорошо вышло. Вечером уже проводили батюшку на катер (до Усть-Уды на катере больше четырех часов), а сами принялись в ограде на железной печке жарить рыжики. Их нынче, правда, маловато, но Роман всё-таки штук 15-20 нагрёб.
Обживаем новый дом на даче. Он, и верно, хорош, хотя всяких недоделок хватает. Комната, которая предназначалась Марии, перешла к Тоньке, и на удивление она любит бывать здесь. (Сегодня с группой подружек отправляется в Монголию, на озеро Хубсугул, где мы с тобой бывали: до Кутулика на электричке, от Кутулика до границы на автобусе, а дальше километров тридцать пешком с полной туристской выкладкой. И это при том, что она нынче побывала уже в Турции. Сергей только кряхтит, обеспечивая её передвижения.
У меня же радостей не бывает. Я и всегда-то был довольно безрадостным человеком, а теперь всё через силу живу.  С литературой покончено, больше ни строчки. Через месяц выйдет всё у того же Сапронова книжка публицистики – и всё. Окостенел окончательно. И как-то без боли принимаю предстоящее, лишь бы самый конец не был мучительным.
Не помню, рассказывал ли я тебе. После похорон на сороковинах наш архиерей Вадим спросил меня, снится ли мне Мария. Нет, она мне не снилась. И не снится. Я не решился спросить, так должно быть всегда после такой гибели, или не достаёт моего духовного притяжения, чтобы хоть смутно увидеть её.
Скорей всего, последнее.
Наде поклон. Вездесущий Костя, видимо, звонил и говорит, что она болеет. Пусть поправляется.
Обнимаю вас. 

P.S. Светлана уехала провожать Тоньку. С утра было мрачно, а сейчас солнышко.
Ваш В. Распутин

======================

14.09.09.

Дорогой Володя!

Совсем я обнищал – ни силы воли, ни трудов, ни обязанностей. Всё забросил. И на ваше с Надей тёплое письмо отвечаю спустя как не два ли месяца. Но письмо писалось, затем в ворохе моих бумаг затерялось; когда отыскал далеко не сразу – совсем оказалось пустое и жалобное. Не стал отправлять. Спустя ещё немалые сроки сажусь за это, зная заранее, что и оно не лучше.
Отвели годовщину Марии, спасибо за сочувствие. Но не успели к годовщине даже и памятника поставить. У фирмы что-то застопорилось, какая-то сверлильная машина отказала, и пришли опять только к венкам. Но был, слава Богу, батюшка с хором. И прямо от могилы с откоса сияла такая красота по Иркуту, что было и сладко, и больно.
Я становлюсь слезливым, это значит конец работе. Даже и попыток не делаю садиться за стол. Правда, закончили наконец дом на даче, и вышел он, что называется, по всем статьям бравым и солидным. Помогла Мария: деньги за неё (конечно, не от убийцы-компании) пошли сюда, и мои гонорары и пенсии, и Сергеевы заработки. А теперь размышляю: а зачем он нам? В память о Марии? Но лучшая ли это память? Меня вот тянет в Аталанку, Сергей со своим сборищем лоботрясов за полтысячи километров на Байкале, а жена горазда на ссоры. А я как ухнул в какую-то яму, так и не выберусь из неё.
В Аталанку через неделю всё-таки съезжу. А там уже и осень близко. Да, Антонина у нас поехала в Турцию – всё как у людей. И при таких-то успехах (дом, внучка не отстаёт от первосортной молодёжи) – никакой радости. В больницу бы только во второй раз не загреметь.
Жалкое опять вышло письмецо. Но от больницы постараюсь уберечься.
Простите.
Обнимаю.
В.Распутин
Все, малые и большие, будьте здоровеньки и дружненьки.

==================================
 
12 июль 2011

Дорогой Володя!
Христос Воскресе!  

Буди и буди. Вчера получил твоё письмо, а через два дня отправляюсь в Аталанку с иркутским батюшкой, а такожды с неизменным Костей Житовым, без которого ни одно событие, будь оно плохое или хорошее, не обходится. Сопровождают нас Сергей Ступин (должно быть, помнишь его) и директор драмтеатра Ан. Стрельцов. В Усть-Уде к иркутскому батюшке присоединяется усть-удинский. Мне придётся побыть в Аталанке только день. Но хоть на кладбище побываю. А оставаться боюсь. Стал чаще терять сознание. А что это такое, ты помнишь, когда встречал меня в Домодедово. А теперь и вовсе отгулял без сопровождения. В Иркутске и повздыхать не с кем. Все отношения с бывшими друзьями частью я оборвал, а большей частью со мной оборвали. Иногда только хожу на чай к Алику Гурулёву. Ну и Костя не забывает. Он хоть и раздражает своим всезнанием, но и помогает. А от приезжих, ищущих встречи, решительно тороплюсь.
В Москву поздней осенью, если буду хотя бы в мало-мальской форме, придётся приехать, но ненадолго. С Москвой надо прощаться. Если физически я и потяну ещё какие-то годы, то всё равно готовность № 1 должна быть здесь. Да и «какие-то годы» могут оказаться совсем краткими, а я, оставшись без дела и пользы, потеряв на 9/10 память, готов ко всему.
О фильме Мирошниченко о нашей двухлетней давности поездке на Богучанскую ГЭС. Ты прав и не прав, когда в местном населении видишь туземцев. Но это ведь большей частью, когда идёт то ли от радости, то ли от боли, пьянка – и есть туземца. Большей частью это гости, когда-то жившие здесь, но давно уже отсюда выехавшие. Бывшие, за десятилетия нашедшие новую родину. Но тянет и сюда, не может не тянуть, да и бабки, матери турнули, когда решено было в последний раз собраться на бывшей родине. Ведь её, Богучанскую-то, бросали за 30 с лишним лет дважды, а теперь поднимают выше некуда, и тех, кто должен был остаться, сейчас срочно сгоняют. И встретились тут два поколения – высланные ещё при советской власти и теперешние переселенцы. Поэтому и картина такая, не похожая на земляков.
Меня насторожил твой сон, в котором ты видел меня весёлого, в новом костюме. Новый костюм действительно пришлось купить, когда перед отъездом тоже (правда, незаслуженно) получал Патриаршую премию.  Но во сне новый костюм – однако, не к добру для того, кто тебе приснился.
Когда-то я пробовал остепенить тебя, не понимая, как можно успевать во всём, что на тебя наваливают. Теперь понимаю, что был неправ. Ты и везде успеваешь, но успеваешь и писать. Дай Господь тебе тех же сил и дальше.
Обнимаю. Наде низкий – низкий поклон. Она, бедная, ещё и от моей милости страдает; ведь находят не кого-нибудь, а непременно её, чтобы она занималась ещё и моими делами.
Кланяюсь
В.Распутин

======================================
                   
16 июля 2012

Володя, дорогой, добрый день!

Я уже и не извиняюсь, что не отвечаю на письма сразу же по их получению. Месяца два совсем никому не писал. Сейчас начинаю коротенько отзываться. Но ведь как: если ты забросил литературную писанину, то и обычная тебе не дастся. Она и не даётся. Да что уж: потерявши память, что называется, подчистую, о письмах тоже не приходится плакать.
Неделя миновала, как я из больницы. На месяц – полтора меня ещё хватит, а там снова затмение. А без Светланы оно будет ещё тяжелей. Она была и женой, и поводырём. И наказана не она, а я, моих грелок больше.
Ну да, что будет, то будет.
По большей части нахожусь на даче, с Сергеем и его семьёй. На мне огород, а он у нас немалый. Лето дождливое. А в начале августа собираемся опять (кажется, в четвёртый раз) в Аталанку, с батюшкой Алексием и Усть-удинским батюшкой для спасения и просвещения тамошнего народа.
А народа там всё меньше, Аталанка окончательно погибает. И могилы, должно быть, зарастут. Как заросли они в Русском Устье на берегу океана, как зарастают в Сибири во многих и многих оставленных человеком местах. По Ангаре за Усть-Удой до самого Братска осталось только два поселения вместе с Аталанкой, участь которых не вызывает сомнений.
Боюсь, что и я нынче в последний раз буду в Аталанке. Но если нынче поедет с нами Костя Житов (а он собирается), придётся из последних сил доползти как-нибудь туда ещё раз, потому что балаболка Костя не даст с нею попрощаться.
Володя, славная у тебя работа: «Четыре немецких пишущих машинки». И весёлая, и серьезная, и тоже своего рода предпрощальная. И как у тебя это получается? – беспрерывно ездишь и беспрерывно пишешь? Возможно, ты и сам этого не понимаешь… Зато должна понимать Надя. Мне пришло сейчас в голову, что поразительная работоспособность её идёт от тебя, от твоей неустанности… Или, напротив, твоя от её?.. А вот меня Господь наказал справедливо: всё равно никакого толку, ну и помалкивай, заслужил… И я с этим очень даже согласен.
Вспоминаю частенько прежнюю вашу квартиру, где я не только бывал, но и почти живал. Быть может, потому вспоминаю, что были мы тогда молодыми, и дети наши были ещё малыми, много что предстояло впереди.
Я теперь уверен, что при малых детишках самая лучшая, самая полная жизнь. И как это справедливо: мы молодые, дети малые, и много чего недостаёт, как казалось, для полного счастья… А ведь тогда-то и было оно почти полным. И в стране какой-никакой, а был порядок, и душа не скулила, как брошенная собачонка. И как хорошо, что многого мы не знали и не умели. И ведь после и надежды-то наши почти сбылись (и разве надеялся ты тогда, что книги твои будут выходить почти десятками в году?), но сбылись они, не давая большой радости, словно бы даже по необходимости. Тогда мы были ограничены, но Россия читала. А теперь как бы наоборот: много чего из наших личных надежд сбылось, а радости нет и быть не может, потому что невольно и себя чувствуешь виноватым в том, что произошло. И как хорошо было, когда и мы знали меньше, и нас знали меньше, а ещё лучше, когда совсем не знали. А если народа нет – не значит ли это, что и мы не нужны?
Ну да, это всё, кажется, одна моя дурость.
Осенью, должно быть, вернусь ещё в Москву, но как надолго, не могу сказать. Вероятней всего – ненадолго. Я теперь и в Москве не на месте, но оказывается, что и в Иркутске тоже. Но место-то это, всё-таки существует, от него никуда не деться, и уже всерьёз задумываешься: а чего тянуть?
Извини, Володя, за это настроение, его, конечно, надо держать в себе. Но вот не удержался.
Наде кланяюсь. Обоих вас искренне благодарю за дружбу. И люблю.
Ваш В. Распутин.
P.S. Что касается посвящения рассказа мне – не возражаю ничуть.
                                     В.Р.

ПИСЬМА В.Н.КРУПИНА

Примечание:
Валентин Григорьевич не сохранял ничьих писем. Догадливые авторы оставляли себе копию своего письма к нему, и вскоре после его ухода тискали  переписку с ним. Я такой привычки не имел: полагается письму быть в одном экземпляре. Но эти три остались. А почему? Я, написав ему свои советы, хотел ещё их послать и Гребневу и брату своему Михаилу, который был у Распутиных в Иркутске. Снял копию. Поэтому и сохранились. И то спасибо.
    Они относятся к тяжелейшему периоду начала, вернее, усиления болезней Валентина Григорьевича. В Москве зимой он лечился в разных институтах и больницах, летом, улетая в Иркутск, лечился и там. Говорил: «В Иркутске  заявляют: Вас в Москве неправильно лечили, мы вылечим. А в Москве возмущались: Что они там придумывают, мы  всё верно делаем». Цены на лечение были заоблачные. Один укол стоил почти десять тысяч рублей. После этого кто может его упрекнуть, что он принял премии: и президентскую и солж - скую. 
   Не вылечили доктора, ни московские, ни сибирские, Бог им судия. Даст Бог, может быть, когда смогу написать, как мы за три дня до его ухода в вечные пределы пришли с иеромонахом Заиконо-Спасского монастыря отцом Иоасафом к нему. И он исповедовался и причастился. И насколько он выглядел болезненным, когда мы пришли, тяжело говорил, извинялся, что не может встать, настолько просветлённым и радостным был после исповеди и причастия. Конечно, я не знаю, в чём он каялся, единственное, что сказал мне отец Иоасаф: «Эта исповедь была необыкновенна по силе раскаяния».
 

Ещё. Я же на Соборе выступил с высокой трибуны. На троечку. Но оба митрополита, Ювеналий и Климент, весьма (снисходили к немощи) хвалили. И ладно.
Но затем ещё добавляю: надо, чтобы, когда молишься, горела свеча. Но её можно забыть, она может упасть. Лучше лампада. Огонёчек её умиротворяет. Ночью проснешься – в нём что-то детское, материнское.
Музыка классическая. Политику – трижды долой! Ничего с Россией не случится. Да, весь мир против нас, но Господь нас не оставит.
Главное, за чем в Иркутск ездил - спасибо тебе – был у Маруси. И в Усть-Уде. Золото днём, луна ночью, это уже со мной останется. Спасибо сердечное!  Володя.

Извини, и ещё советы: Читать, если глаза терпят: Паисия Святогорца, Никодима Святогорца, Игнатия Брянчанинова. Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадского…
Жаль, нет в Иркутске радио «Орфей», он у меня уже лет 20 включен. Глинка, Чайк-й, Мусор-й, Гендель, Бетховен, Верди, Шуберт, Лист, Вагнер, Свиридов, Гаврилин, Бортнянский…  да что говорю, сам знаешь. Лечит тоже.
Делать освященным маслицем крестик на лбу и на болящих местах. С утра частичку просфорочки  со святой водой. Чаще креститься.
Наговорил всего. Но вот что скажу – память о необходимости жить так, спасительна и, пока не стала она самой жизнью, оттягивает от угнетающих мыслей, которые всегда наготове у врага спасения. Обнимаю.
Опять встал ночью – это уже 4-я ночь, встаю по Иркутску. Здесь холод, дожди. Вчера все-таки солнце, выскакивал в Никольское.      

==============================

                                           Письмо второе.

Валя, здравствуй!

Вот и сороковой день. Тяжело болеть,  есть пословица, а того тяжелей над болью сидеть. Света так тяжело и долго страдала, что слово «отмучилась» очень тут подходит. Из детства помню, как говорили о таких уходящих: выболелась. То есть мучениями, болезнями оправдалась и очистилась. Ты уже знаешь, что в день похорон мы служили (Ольга Вл. заказала) панихиду в Сретенском монастыре. Слава Богу, мы православные: отпевание снимает тяжесть прощания, уменьшает скорбь. Я просил у Светы прощения за обиды ей мною нанесённые, её ли вина, что многое в ней сопротивлялось воцерковлению. Все мы постояли на месте, на кот. молилась и Мария, а в отпевании священник поминал обеих: Фотинию и Марию.
Уже не переживай, не терзайся, а радуйся, что неизбежное свершилось, самое тяжелое – видеть болезнь и ничем, кроме молитвы, не уметь помочь. Это уже позади.
Надо дальше жить. Надо. Видишь, твоя жизнь принадлежит не тебе, а Богу и России. Не хотел ты такой судьбоносности, но Господь тебя избрал, и надо смириться под Его волю.
А мои постоянные разъезды, болтология, встречи, какие-то судорожные работки – всё тянется, как серая паутина, и её пока не порвать. Вот мелькнули Тамбов, Новороссийск, Краснодар, Петроград, Суздаль, Вятка, накатывает Екатеринбург и Симбирск. А в Вятке, слава Богу, 10 дней, Чтения. Назвали Областные Крупинские. Были и из Казани, из Йошкар-Олы, Ижевска. Потом хоть неделю один побыл. Комары дожирали, клещ впился, но все равно хорошо. Сам себе сделал укол, сделал плохо, болело, но по грехам, это нормально.
На Чтениях была и Надя. Был и великий Гребнев, являющий собою загадку –  выпивает, но трезвости никогда не теряет, без передышки весел, остроумен, говорит стихами.
Но нынче я не пошел на Крестный ход, нет сил, во-первых, во-вторых, там же мне не дают и минуты для молитвы. Подошел один, говорит - говорит, отошел, подходит другой – еще больше говорит. Есть даже у свв. отцов выражение: Бог накажет тебя людьми. Это обо мне. Даже на исповеди каялся, что обижаю просящих моей помощи – нет сил. Отказывался от 9-ти из 10-ти приглашений, а все равно много. Но это всё, Валя, жалобы турка.
Дом мой в Кильмези уже под крышей, но пока застрял. Надеюсь, даст Бог, к зиме, так сказать, въеду. Надя зря боится, что я перееду в Кильмезь (это бы да!), куда я денусь от внуков? Подрастут, тут я с грустью и пониманием знаю, что грядёт у них период отторжения от старших, много ли я слушал дедушек, тогда, м.б., и буду, если, опять же, Бог здоровья даст, уезжать на подольше. Лишь бы однажды уехать насовсем, не умирать же в этой, окончательно ставшей чужой, Москве. Нет, и за 52 года не стал я москвичом. Вчера (в Госдуме слушания о русском языке) спрашивает женщина – «Вы надолго в Москву?» То есть уверена, что я живу в Вятке. Рассказал Наде. «Уезжай, хоть сейчас уезжай». Сорваны у неё нервы, срывается, еле ноги таскает. Еще бы – тянет в одиночку в год 24 журнала (т.е. ж-л и приложение), на ней и благосостояние семьи, и нашей, и сына. Мне не платят или платят копейки. Вышло у нас с Заболоцким улучшенное подарочное издание «Афон, стояние в молитве», дали книгами, а какие из нас продавцы? Раздариваем. Да, твою книгу, спасибо, много и сразу раздарил, а 25 экз. унёс в лавку «Русского дома», если будет какой доход, вложу его в стр-во избы в Кильмези.  Еще есть дерзкая мысль – создать музей Вел. Сиб. тракта, на нём и стоит моё село, меня это ощущение связи России и Сибири всегда волновало.
Ну вот, и пространство бумаги кончается, и я заканчиваю, как нынче выражаются, заполнять его текстовой массой.
 Нет, ещё не утерплю, для улыбки. На слушаниях о русском языке в Думе одна бабёнка из Миннаробраза визжала: «Ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушачке». Где, где, вы можете мне сказать, где тут хоть одно русское слово?». Естественно я сообщил ей, что тут всё более, чем на русском языке, но борьба с  нелюбящими Россию людьми бесполезна. Они никогда нас не поймут. Броня ненависти ко всему русскому в них непробиваема. Их много, особенно во властных структурах. Выступал, почти физически ощущая злобу идущую от сидящих одесную и ошуюю. (Видишь, сколько змеиношипящего во фразе).

Обнимаю. Володя       
 ==============================

                                     Письмо третье.

Добрый день!
Все равно, Валя, уверен я, что состояние измученности, предельной усталости, разобранности, – оно не навсегда. Сила Божия  в немощи свершается. Ты – раб Божий и раб не отлынивающий, не тебе объяснять притчу о талантах. Куда денешься, надо жить. Твой камень никто за тебя не закатит.
Ты улыбнешься, но сны продолжаются. То, что ты их не видишь, м.б. и лучше. Пророческих снов нам не видывать, а остальные изнуряют. Но сегодняшний для ободрения хорош. Будто бы я – составитель книги, в которую включаю всё лучшее из христианства и русской культуры. Именно в «ленинке» в отделе рукописей, в котором мы с тобой бывали десятки раз, отбираю  книги, делаю закладки. Боюсь, что пропадут, тороплюсь. Книги всё старинные,  тисненье по коже, в переплетах и победнее, но все великие. Тут же твоя книга «Вверх и вниз по течению»  (М. Сов. Росс.72). Ты говоришь мне: «Да мне вроде рядом с этими книгами не по чину. Но тут голос свыше: «И со именитыми вменися».
   Под утро следующий сон: делёж  нефтеакций, куда зван весь СП. Явка обязательна. Толкотня. Ты мне: «Давай уйдём». И уходим точно так, как встали ушли из Ленкома, когда были членами Комитета по Ленинским и  Государственным премиям. Спектакль  «Поминальная молитва». Дошло до еврейского погрома, на сцене красочные хари охотнорядцев. Ушли и от нефтеакций –   не надо.  
Потом как-то ускоренной плёнкой мелькнуло и Байкальское движение и Храм Христа Спасителя и приём у папы Римского, и Токио - могила Акутагава Рюноске, Оптина пустынь, Байкал, твой домик, топим печку. Страны мелькали, в которых бывали, жизнь проносилась. Всё кем-то записано,  оприходовано. «Какая жизнь отбушевала, отгоревала, отошла».
У Вас. Ив. вышла книга «Лад» вроде твоей «Сибири. Сибири». Вы создали своеобразные памятники России.  В оформлении  это Толи Заболоцкого заслуга. Он и Куняев, и Личутин ездили в Тимониху. Привозили туда и Вас. Ив. Болен очень. В основном, были вологжане. Я не ездил: и был недавно, и тяжело переношу шум. Да и ремонт в Никольском, кот. надо  закончить, всё шёл и шёл. Но уже можно жить. Тебе, уверен, понравится – особенно келейка второго этажа. Еще баню плюс предбанник. В Переделкино прежнее – внуки, подброшенная стайка щенков, хомяк. Но вчера резко похолодало, дети уехали. Но не собачки. Впервые, м.б. один. Совсем один. Нет, не въехал я в здешние пределы, но детям хорошо, главное. Москва нынче была адом  - под 40 и за 40 градусов, мгла, пыль, цены ползут. Да и за дачу опять повышение платы, с июля снова на 800 рублей больше. Яму выкачать – четыре машины по 500 р., а качать надо часто – после дождей её заливает, всё  же уже гнилье и ржавчина.
Несгибаемый Гребнев звонит: «Записывай!» Новые стихи. Звонит каждый день. Стихи замечательные. Был он в Вятке без меня. И вот результат: «Как поздно я, мой друг, на родину приехал. Как дорого себе свободу я купил. Какая здесь тоска, и нет ни в чём утехи, как пусто на полях: октябрь уж наступил». 
Надя полуживая, и с этим не поборешься. Ночами сидит над журналом, я засыпаю - сидит, просыпаюсь - сидит, будто и не ложилась. Устаёт, виноват, конечно, во всем муж. Старается всем помочь, как скорая помощь, ей за вечер звонят 5 – 6 чел., ища участия.
Запел чайник. Тысячу спасиб за него Св. Ив-не, он маленький, как раз для одиночки, и, что важно! поёт, когда закипает. При моей рассеянности самое то. Раз пятый сегодня поёт. Еще телефон, сотовый поёт, вопросы о щенках. Это невестка дала мой № через интернет. Щенки дворянские: Красавчик, Бонзай и Пират. Чем больше внуки мои над ними издевались (внуки говорят: мы играем), тем больше щенки к ним привязывались.
Прости за глупости. Но у меня единственное, что есть – внуки, дети, жена. Сын редко звонит, горько, но  у него дела.
Еще читал твои труды из дальней дали. Если даст Бог дожить, то к след-му твоему юбилею напишу о детях в твоих работах. И доченька Надька из «Живи и помни», кот. засыпает, понимая, что неоткуда ждать радости, и «Ур. фр-го», и Нинка (Посл.срок) и «Мама куда-то ушла», и мальчишечка из «Вверх и вниз», который «побулькал отросточком в сторону теплохода и, покорно вздохнув, сел на пень, и как его заученно отшлепала жующая сестра: «Утонешь, Гринька, гад, я тебя убью».  И особенно внучка Пашуты: «Бабушка, я уже большая, телеграммы буду разносить»… Какая-то необъяснимая нежность к ним, и горечь, и стыд, что вступают в такую жизнь. Не мы же её им готовили. А отвечать нам. Хоть не молчали, а! Да что это я!  
Нет, не выходит продолжения одиночества – срываюсь в М-ву, оттуда в Никольское, так и кочую, будто явки меняю, следы запутываю. Ночь тут, ночь там. Ещё и надели на меня хомут редакторства журнала «Балашиха, голоса сердец» Я же его и начинал.
На Преображение и Успение причащался, слава Богу. А то бы совсем беда. Уныние, печаль – грех. Как ни страдают святые, а в Акафистах всегда: «Радуйся!» И Мария будет рада твоему исцелению. И молится за тебя, и не тебя с собой уносила, а благословляла.
Конечно, у всех, тебя любящих, жизнь пошла необъяснимо иначе после Маруси. Серьёзнее и необратимее. Она, теперь всё яснее, была совершенно необыкновенна, неотмирна, даже и глядела не так, как земная, понимала больше многих. В Юре видела ребенка, например. Когда я поминаю её, у меня ощущение её присутствия.
Грядут 75 лет Вас. Ив., 75 – Куняеву, 70 Бородину, вот как юбилеится р. лит-ра. 70 прошло Потанину, туда Лихоносов ездил, звонили они.  Я  им из классики  телеграмму: «Ты говоришь, что наш огонь погас, что оба мы состарились с тобою. Взгляни, какое небо молодое, а ведь оно слегка старее нас».
Ну вот, доехал до отрыва. Поклон Св.Ив., Сергею, Ант., Серг-не. Обнимаю.
Обнимаю Володя.
P.S. Надя всё говорила:  А ведь надо бы поехать в Иркутск.

================================                           

Письмо на бланке

Оптинский форум «Наследие России и духовный выбор российской интеллигенции»
20-28 мая 2011
Москва, Калуга, Оптина пустынь,
Тамбов, Санкт-Петербург.

Христос Воскресе!
Вот, Валечка, жизнь идёт, а я всё по президиумам.  На сей раз опять  начался Всемирный Русский Собор, еще одолели Дни свв. Кирилла и Мефодия, далее вновь Вятка. Дни Крупинских чтений.  Нынче не смогу пойти в Крестный ход, м.б. и смог бы, хотя болезней много, но ещё накопилась какая-то вековая усталость, еле таскаю ноги. Занятость беспросветная. Также измученная вконец жена, тёща, кот. нужно внимание, дом, пожарище на месте которого ещё не разобрано и т.д. и т.п. Одна радость и счастье – внуки, но и тут увы! Растут эгоистами. « - Я хочу! – один, а другой: - А я не хочу». Всё для них, сами мы виноваты. Но куда я денусь – главная любовь жизни, внуки. Детей прокараулил, что ж делать (неразб.)
Сейчас выступали: Соколов (б.министр культуры), Н. Михалков, Н. Бурляев, аз грешный. Сейчас они смылись, а я сижу ибо Владыка Климент усадил рядом и иногда поглядывает, чтоб я не сбежал и что это такое шкрябаю.
Набираю твой № часто, но Костя Ж. сказал, что ты ложишься в больницу. Дай Бог! 
Книги у меня выходят, но это то, что называется:  дали белке орехи, когда зубы выпали, да денег от них почти нуль. В практической жизни я оказался безпомощным, меня легко обмануть. И получается, что старость моя – это постоянное (безплодное) размышление: где, как достать денег. На месте сгоревшего дома (дай Бог дожить!) будем строить музей Православной культуры. Писал я в «Русском доме», в «Руси Державной», говорил по «Радонежу», просил помочь. И какие-то копеечки в Кильмезь пошли. Вас Ив 30 тыс послал. На начало хватит. Но там же надо жить. А это невозможно – Надя сразу умирает, когда я хотя бы на ночь выскакиваю в Переделкино (там по-прежнему склоки), в Никольское.
Да, фильм о тебе видел. Кадры с тобой хорошие, природа, линия борьбы с Богучанской ГЭС. Но ощущение (когда снимают людей), что снимают туземцев. И бык ревёт, и пьяные тут, и интеллигент подхохатывает… Вспоминаю я Аталанку того, дальнего 76-го года, слава Богу, побывал. И как же хорошо тогда было!
Простившись тогда, в апреле, с вами, пошли мы к метро, встретили Тоню и Максима, радостно возгласил я: «Христос Воскресе!» А Тоня в ответ: «А мы нехристи». Прямо беда. Даст Бог, жизнь долгая, придет ко Христу.
Чего делать, надо жить дальше. Все равно я верю, что ты ещё  послужишь Богу и России. Будем молиться.
Пишу, докладчики меняются. Пафоса много, и говорят все верно («люди служат святому, сакральному!..») Цитата из того, кто сейчас вещает. А кто, не запомнил. Верно все говорят, помогло бы. А так всё, как всегда: выговорились и уверены: Россия спасена. Ура, товарищи!
Ну вот, страничка исписана, хорошо, а то бы еще тебя мучил. Свете поклон. За всех вас (и Гришу и Сергея) молюсь, как и Надя, как и многие, любящие вас.
Обнимаю.

В.Крупин
Паки и паки с Пасхой!
P.S. Шестой уже час сижу. Легко ли!

==============================    

Добрый день!
Колокольчик твоего письма огласил мою измученную жизнь. Ты даже о тяжелом пишешь так, что на душе хоть и печально, а трогательно.
Тогда ночью я тебе позвонил (у вас было раннее утро) и пересказал сон. Ещё и сегодня добавилось: идём по дорожкам сада: ты впереди с царём Николаем, я за вами с наследником Алексием. Царь оглядывается.
Приезжай, будет тебе кельечка, теплая, со всеми удобствами. На баню пока денег нет, т.е. на переделку. Но мне она и так хороша.  Жена разве поймет, что сажа на стенах парилки не грязь, а компонент исцеления. 
Но так я измучился от всего. И поездки были многочисленные (сейчас вот был в Суздале, Владимире, привозил батюшка кильмезских ребят из воскресной школы, свершал побеги из дома, где не пишется. Всё еще раз по полчаса в неделю дотюкивал «Сладкие слезы Афона», а тут как (только что) прочел принесенные документы о совр-х событиях, думаю: кому нужно то, что делаю, - гибнет Афон, а от этого и монашество. Хотя и Шмелев Ильину в 29-м пишет о греч-х документах, изгоняющих славян со Св. Горы. Внутри же насельников м-ря св. вмч Пантелеимона засилие украинизированной верхушки.
Всё! Еще обяз-но надо Лихоносову, он часто звонит и всё упрекает. Начну так: «Ня обяжайся, Иваныч. Ня обяжайся… и так дальше, как у него в «Брянских», ещё и напомню о своей любимой «Осени в Тамани». «Теперь Тамань уже не та», - как говорит его Юхим.  Знаю, Витя, знаю, как не знать: у меня жена таманская.
Писать же Белову… надо бы, надо бы: болеет. Непросто: Белов! Помнишь, как заставлял он нас перейти с ним на ты.  Спасибо Толе Забол-му, звонит, рассказывает. Сейчас Толя на Алтае, я не полетел – и рад. Вообще с Толей непросто, все у него такие и сякие, исключая тебя и двух Вась, Белова и Шукшина.
Запасов душевных сил, принесенных с Кр. хода, не осталось. Молитвами держусь. Огорчила внучка Анечка, водили причащаться, отказалась. Володечка причащался, я тоже (это день св. равноап. Владимира). Сын был в Владивостоке, потом Якутия. Идет Кр. ход от океана до Москвы, Володя его организует. В Иркутске будет где-то осенью. Еще слетал в Севастополь. Но вообще тревожно за него: и курит, и употребляет. «А ты что хочешь – такая нервная нагрузка».
Пошли дожди, я даже рад, это лучше жары. Но и хОлода лучше. Хотя бы подышать после дождя.
Будем жить, куда денешься, надо. А то, что ты ещё попишешь, и хорошо, как всегда, я не сомневаюсь. Порукой тому – огромная в тебя вера (сужу по прямому эфиру на «Нар. Радио», на «Радонеже» и «Говорит Москва», где выступал). Все эти засранцы демократы обречены…
Вот разогнался. Обнимаю. Поклон Свете. Тоня звонила, но времени побывать у нас, звал, у неё не было.
Володя.  

И – спустя месяц.
Естественно  было (для меня) написать письмо и потерять. Как  шутил Гребнев: «Ты всё теряешь и теряешь, ну вот, и совесть потерял». Но вот, письмо неестественно нашлось, посылаю.  За это время успел съездить в Вятку, получить премию Патриаршую, сегодня, еду в Белоруссию. Еще был в Суздальском р-не, а 14-го ездили с Надей на день памяти Солоухина, как уже много лет ездим, на его могилку в Алепино. Служили на могиле четыре священника. Народу с каждым годом всё больше.
Видел тебя сегодня во сне – весёлого, в новом костюме, вот письмо-то и нашлось.
Литфонд остался за Куняевым, Верх-й суд присудил решение литф-й конф-и считать легитимным.
Больше писать не буду, даже запасной листок заранее разорвал. А то въеду в нытьё. Но как не ныть – кто бы знал мою жизнь: всем обязан, всем должен, а своей работы – ноль. Дерготня, звонки и люди, люди…
Пол-премии отдал на дом (150 тыс.), пол – разошлось (50 тыс. дача, 15 т. – налоги), тут вновь надо в Вятку: сруб уже скоро будет готов, опять гони деньгу. Своих я вложил около 500 тыс., да с миру пришло 300, а надо 1,5 млн. Но надо обязательно, нет сил, приезжая на родину, жить в людях или - упаси Бог - в гостинице. Как ни крути – старость, одиночества хочется, молитвы, тишины.
Абанимаю! Засим оставаюсь, как Астафьев письма заканчивал.
Володя.
P.S. Строго по секрету донесла мне разведка  о счастливом ожидании птенца в распутинское гнездо. Мне бы так. Мой-то всё не венчан.

На оборотной стороне конверта приписка:
Да, посылаю рассказ, в финале его о твоём давнем подарке «Пушкинское перо», благодаря чему и рассказ дописался, а мучил я его лет 15-ть. Если благословишь, посвящу тебе.
                        
       

Письмо Надежды Леонидовны Крупиной.
                         Дорогой Валя, здравствуй!
Володя сказал, что вы остаетесь пока в Иркутске, а мы надеялись вас встретить в середине ноября. Рухнула надежда на скорую встречу. Не сердись, что пишу письмо. Думала, приедешь и отдам журнал тебе в руки, а вот как вышло. Поэтому посылаю номер по почте.  При всем том, что сейчас так целенаправленно вытесняют (вернее – изгоняют) литературу из школы, все-таки учителя сопротивляются и делают свое дело. Вот в этом номере три урока по твоему, Валя, творчеству. И ведь все это не заказано, а сделано по сердечному движению.
Жизнь наша в Москве  тоскливая и сиротская. Вас нет. Вдруг заболела мама. Я испугалась. Опять обследования. Но, слава Богу, обошлось. Володя завтра опять делает УЗИ, а потом надо что-то решать. А я молюсь, чтобы только он был жив. Пусть вредный, зануда порой, - любой, но только бы жил. Жалко его. В Переделкино почти не ночует, рвется сюда забирать малыша из детсада. Печатают редко, а если печатают – за копейки. «Наш современник» дал 800 рублей. Мы, конечно, проживем, я утешаю: «Главное – напечатали», и деньги у нас есть, хотя уходят почти все на детей. Но у Володи комплекс неполноценности. Говорит: «У меня только две повести и вспоминают, «Живая вода» и «Сороковой день», а они изуродованы цензурой, рукописи сгорели, у меня рукописи горят. Но я же ещё двадцать повестей написал, они тех не хуже. «Крестный ход», «Великорецкая купель», «Люби меня, как я тебя», «Спасение погибших»… Главное - о Боге говорить. Значит, это не нужно издателям». 
Валюша, я не жалуюсь. Мне здесь просто некому выговориться. А к одиночеству я не готова. И, наверное, не приспособлена. Катя далеко, хотя и звонит каждый день. Сыну нужны ли мы? Может быть, как кормящие его семью. Внуки радуются нам, но и легко расстаются. И такая тоска наваливается.
Валя, живи долго, береги себя. Свете привет, она тоже пусть не болеет.
У вас, наверное, хороший урожай на даче. Выросли тыквы?
Тут прошла полоса юбилеев. Очень хороший был вечер в ЦДЛ у Володи Кострова, теплый, русский, дающий надежду.
Толя Заболоцкий, отгуляв в Москве, отправился в Минск, туда завтра отвалит пол-Москвы. И Володя, бедный, едет на ночь. Но, с другой стороны, надо людям говорить хорошие, заслуженные слова при жизни. Вот перечитываю стихи Юры Кузнецова – а его нет уже. И Коли Дмитриева. Они оба к нам в Никольское приезжали. Я перед ними тоже в долгу. Но, если буду жива, то в 2006 году сделаю о них номера.
Валечка, прости.  Пишу долго и уныло. Но справимся и, даст Бог, еще поживем. Обнимаю тебя и Свету. Мы вас очень ждем и любим.
Ваша Надя Крупина.

Подготовил публикацию Виктор Бакин

Комментариев:

Вверх