| |
* * *
Застив маковками звезды,
Липы в парке зацвели.
И казался липким воздух,-
Аж от выси до земли,-
Словно им, как сущим клеем,
С дней Творения до нас,
Та цветущая аллея
С высью звездной скреплена.
Видно, нам со дня рожденья,
Будто давний сон цветной,
Помнить райское цветенье
До могилы суждено.
СТРАННИК
Я в мир пришел средь ночи непогожей.
Морщинками младенца был похожий
На предка с первородно-детской кожей.
Не закричал грядущей жизни встречно,
А тихо улыбнулся – вспомнил Вечность.
И днесь, живя о ней воспоминаньем,
Я примечаю знаки увяданья
И узнаю весенние приметы
В земном цветенье нынешнего лета,
И, видя в том улыбку Мирозданья,
Я не безродно странствую по свету.
ВОСХОЖДЕНИЕ
К заветной маковке горы
Вершу свой путь тяжелый:
Все ближе звездные миры,
И неоглядней долы.
И вспоминается в пути,
Как смертно не хватало
Хоть искры веры – чтоб дойти,
Дожить до перевала.
Бывало, свет иных вершин
Сбивал с пути вначале…
Но, здесь в предоблачной тиши,
На гулком перевале
Вдруг ощущается легко:
Что каждый стук сердечный
Созвучен поступи веков.
И верится: жизнь – вечна…
* * *
Взбранила поле речевое
Иноязычных рыков рать.
И силы нет стихи слагать…
Лишь слово древнее, живое -
Потомкам русичей под стать.
Его реченье вечевое
Созвучно рокоту реки.
А за чертой береговою -
Как прежде - вражии полки.
И говор чуждый то и дело
Сечет,
течет издалека,
И помутнела, побледнела
Река родного языка.
Но вновь,
сплоченные молитвой,
Как древнерусские войска,
Стремятся буквы вдаль листка…
И полнокровная строка -
Сродни Непрядве после битвы.
НА БРАНЬ ПОСЛЕДНЮЮ…
Архиепископу Константину (Горянову)
Золотилось небо спелой рожью,
А в полях синели васильки.
Шел монах сумняшеся ничтоже
Вековой тропой и кулики
Щебетали в долах васильковых
Под ржаною вязью облаков.
И лучилась к полю Куликову
Тропка летописною строкой.
Шел чернец строкой незавершенной,
Посох предержа в руце своей,
Мимо новорусских вавилонов,
Мимо стойких дедовых церквей.
А издалека, сквозь птичье пенье,
Сквозь халдейский ропот городов,
Доносился грозный гул сраженья:
Гром гранат, глухой, как стук щитов,
Посвист пуль, звучащий, словно эхо
Впившихся в простор ордынских стрел,
Лязг пропятых танковых доспехов,
Трубный гуд страстных монастырей.
Шел монах без устали и страха
На армагеддонское жнивье…
И служило посохом монаху
Пересвета древнее копье.
* * *
Цвели целительные травы
Под взором солнечным небес.
И, как Мамврийская дубрава,
Дышал иссопом русский лес.
В душистой дымке золотистой
Ягненок пасся на лугу,
И женщина несла тернистый,
Смолистый хворост к очагу,
Где, до поры, тая дыханье,
Заветно тлел огонь костра,
И старец, будто в ожиданье,
Стоял у ветхого шатра…
И голубь реял крестоносно,
И шло служенье муравья…
Все было значимо и просто,
Как в вечной книге Бытия.
* * *
Вот снова чьи-то дети вдалеке,
Так по-библейски, плещутся в реке,
И голышом, на свежем ветерке,
Простосердечно бродят по мыску.
А время, уподобившись песку,
Заносит их следы на бережке.
И человек, похожий на Луку,
Им что-то пишет тростью на песке…
ПРЕОБРАЖЕНИЕ
Глядится высь в разлившееся Нево,
Наводнены безбрежностью сады.
И с яблонь,
яко с жизненного древа,
В поток небесный падают плоды.
И, словно чьи-то прожитые годы.
Несут их вдаль речные облака.
И чудится,
что яблоки на водах,
В скопленье,
сочетаются в века.
И те века плывут,
плывут…
И встречно
Течет им
жизнь грядущая моя.
И я гляжу на яблочную вечность,
Преображаясь чудом Бытия.
* * *
Вселенский вихрь бесплотными крылами,
На миг, коснулся дольнего творенья,
И, высоту набрав по-над садами,
Низвергся в пропасть между облаками,
Покорный горней силе тяготенья…
И дерева, как в жертвоприношенье,
Воздели ветви с юными плодами, -
Но как надежны узы их с ветвями!
Плодам созревшим лишь – предназначенье
На благодать высокого паденья.
СВЯТОЧНОЕ
Блекнет день,
исполнясь ветхим светом.
В старый сад тропа заметена.
В снежной сфере яблоневых веток
Созревает новая луна.
На дворе – мороз, но временами
Чудится, что в заоконной мгле
Сладко пахнут горними садами
Яблоки, не собранные нами,-
Маленькие луны на земле.
|
Андрей Ребров, 1996 г. |  |
* * *
На грани неба и земли,
Над нашей жизнью смертной,
Краснеет солнышко вдали,
Как плод ветхозаветный.
Еще немного и с высот,
С ветвей спирали звездной,
Вдруг упадет закатный плод
На путь эпохи грозной.
И вижду: чьих-то стоп следы
Ведут снегами к храму…
А дальше – небом, до звезды,-
В свѢтъ Нового Адама.
И верится, как по снегам,
Здесь, в «кожаных одеждах»,
По белоснежным шли пескам
Адам и Ева прежде.
И азъ, по свежим тем следам,-
Наследственной дорогой,
Иду, как Ева и Адам,
К звезде Младенца-Бога.
* * *
Стою и смотрю на застывший канал,
Сомкнувшийся льдами с Вселенной…
Какие-то люди, всходя на причал,
Несут свои ноши согбенно.
И видится, где-то вдали, у Невы,
Там, в зыбкой юдоли морозной,
Взбираются, древле и присно, волхвы,
Гранитною лествицей, к звездам.
И там, где России моей небеса
Сливаются с твердью библейской,
Оттуда, доносятся мне голоса –
На русском и арамейском.
Вот также, на звездные глядя миры,
Мы, вверх по житийному спуску,
Идем и несем на закорках дары
Высокой словесности русской.
* * *
Засыпал стекла рыхлый свет дневной,
И мне светлица кажется норою.
И растворяю в поле я окно,-
Где пахнет свежей пашнею сырою,
Где крот, как будто в толще временной,
Копает ход сквозь древний пласт земной.
Так я, порою, Вечность носом рою,
Чтоб в смертной тьме, под жизненной корою,
Найти просвет в небесный мир иной.
БЕРЕЗЫ
Отъярились осенние грозы
И забрезжались в ясной дали,
Столь привычные взору, березы –
Златокрылые светы земли.
Замахали призывно ветвями,
Листвяным опереньем искрясь,
Прикровенно являя пред нами
Немирскую свою ипостась.
И, быть может, во дни увяданья,
Их нетленного вида страшась,
Просветлеет, стяжав покаянье,
Многогрешная чья-то душа.
НА РЕКЕ
На левом берегу – туман густой.
А правый берег – дальний и крутой;
Направлю челн – туда, где с высотой
Ночных небес, запомненных водой,-
Слились уже светающие дали…
И может, в невечерней жизни той,
Когда-нибудь, к Безбрежности причалю…
ЗОРКАЯ СВЕЧА
Пронзают сумрак зоркие лучи,
Светло глядящей в зеркало, свечи.
И, слившись с отражением ее,
Мой долгий взор лучится в Бытие,
Где ныне я… Мой род запечатлен
В необозримом зеркале времен.
И я, как в вещем полузабытьи,
Глазами внуков зрю в глаза свои,
Из глубины которых на меня
Взирают предки – горняя родня.
* * *
В долгом омуте метели
Тонет черная река.
К часу пушкинской дуэли
Нет ни брода, ни мостка…
Только белая пучина
Стонет, словно человек.
Только ягоды рябины
Тихо капают на снег.
Только, вдруг, заколыхавшись,
Щелкнет ветка у виска,
Будто выстрел, прозвучавший
Сквозь метельные века.
ЛЕРМОНТОВ
Бородино листа,
Свеча горит,
а выше,-
Три сомкнутых перста, -
Так крестятся
и пишут.
* * *
Иссяк закат. И ночь черна, как пашня.
Пишу, пишу… пашу лист белый я,
Чтоб трением пера о грунт бумажный
Возжечь хотя бы искру Бытия.
Чтоб в книге дней, объятой позолотой
Небесных нив, легко бы вы прочли
Хотя б щепотку строчек, где от пота
И слез моих - искриться соль земли.
ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Восходит солнышко над лугом,
Над миром, сущим тыщи лет.
И в каждой капельке упругой,
И в каждом миге - длится свет.
И каждой сущею частицей -
Всей сутью - ощущаю я,
Что с тем насущным светом
длится
Душа бессмертная моя.
* * *
Рождает время прежние сюжеты,
Но ни строку, ни дни не двинешь вспять,-
Знать, свыше предначертано поэту -
В душе чужие жизни продолжать.
Вживляя в строфы прожитые годы,
Он ощущает смертное родство
С грядущей высью русского народа -
В чьих душах длится вечности его. |
