Любовь РЫЖКОВА (Рязань)
|
Нежелательные процессы Когда-то мы уже задавались вопросом: что происходит с русским языком, анализировали его современное состояние, говорили и писали о необходимости государственного регулирования и т. д. И задавались, и писали об этом не один раз, поскольку наблюдали весьма нежелательные процессы, в нём происходящие, как-то: 1) тенденция к сокращённости речи; Наконец, и вовсе страшное явление, как прямое следствие языковой запущенности – а) уменьшение словарного запаса; б) неумение сформулировать мысль его носителями; в) неспособность построить предложение; г) отсутствие логики и др. «Гы-гы»... Странная тенденция Итак, мы говорим о наметившейся тенденции к сокращённости речи. Что значит сокращённость речи? Безусловно, это отражение современного ритма жизни, человек торопится, у него много дел, он стремится всё успеть. Технологические возможности сегодняшнего дня таковы, что в один день он может побывать в двух-трёх городах; у него конференции, встречи, симпозиумы, презентации, вебинары, референдумы, веб-форумы, мастер-классы, брифинги, конгрессы, кастинги, дебаты, саммиты, телемосты и прочее, и прочее. Он, как говорится, живёт в ритме нон-стоп. К тому же, он пользуется современным средствами связи – интернетом, смартфоном, многочисленными соцсетями, что позволяет ему одновременно вести беседу с целой группой людей и постоянно находиться с ними на связи. Как же ему всё успеть? Ему не хватает времени, поэтому он и прибегает к сокращениям в речи, в телефонной беседе, смартфонной переписке, и ничего страшного, дескать, в этом нет. Но это не страшно с точки зрения обывателя; во-первых, часто спешка современного человека – ничего более, как прикрытие его малополезной, а то и пустой деятельности или даже праздности; создание видимости того, что он занят; обычная демонстративная суета, за которой никаких серьёзных дел может и не быть. В конце концов, давно сказано: торопись медленно (festina lente). Такого человека можно назвать кипучим бездельником. А все эти многочасовые телефонные разговоры как раз и создают видимость его загруженности и деловитости. В последнее время от многих можно слышать, что им «катастрофически не хватает времени», именно эту формулировку часто повторяют кипучие бездельники. Кто занят делом, тот об этом речь не ведёт и ему времени всегда хватает, поскольку он правильно его распределяет, умеет сосредоточиться на главном и делает всё быстро и чётко. На эту тему есть старая мудрость: говорят, когда Бог создавал время, он создал его достаточно. Во-вторых, всё великое создаётся в тишине, без лишней шумихи и помпезности – это тоже давно известно. В-третьих, если бы наши многомудрые предки днями и ночами были заняты разговорами, организацией «саммитов» и прочей безделицей, мы бы не имели того, что имеем – великие достижения науки и культуры, собственно, то, чем пользуемся по сей день, иногда даже не задумываясь об их ценности. Язык – ценность величайшая, доставшаяся нам в наследство от предков, содержащая знаки и коды, часто не распознанные нами до сих пор. Многое нам ещё предстоит понять и открыть. Мы даже до сих пор не знаем о подлинном влиянии речи на человека и общество, и только подбираемся к этому, хотя уже вовсю пишут о нейролингвистическом программировании и даже используют его в различных сферах. Если это так, получается, что речь может служить серьёзным средством воздействия, а то и настоящим оружием в чьих-то умелых руках. В-четвёртых, и это самое главное, мы считаем, что нет никакой необходимости сокращать слова даже в смартфонной переписке, вполне можно обходиться привычными и общеупотребительными словами: человек, а не чел; хорошо, а не хор; нормально, а не норм; одноклассники, а не дноклы; магазин, а не магаз; компьютер, а не комп; смешно, а не гы-гы, ведь эти челы, к сожалению, давно уже перешли в устную разговорную речь. Может быть, будучи непродуктивными словесными моделями, эти сокращения и не приживутся в русском языке, быстро уйдут из него и останутся только как приметы первой четверти XXI века, но к чему его засорять никчёмными, маловразумительными и не несущими никакого дополнительного смысла куцыми новообразованиями? Конечно, мы должны признать, что реальность, в том числе и языковая, меняется на глазах. «Новой формой существования разговорной речи стали электронные жанры, которые мы можем наблюдать в интернете, это так называемые чаты, конференции, форумы. Общение людей в этих жанрах (мы можем говорить именно о новых разговорных жанрах) живое, эмоциональное, раскрепощённое и происходящее в масштабах реального времени, если говорить о чатах. Ещё одна современная форма разговорной речи – SMS и MMS-сообщения по мобильному телефону. Причём, эта форма уже имеет свои устойчивые признаки – необычайная лаконичность, употребление сокращений, аббревиатур, особой, специфической лексики, а также использование рисунков. Таким образом, мы наблюдаем совмещение современного звукобуквенного письма и письма пиктографического» [2]. Страшновато становится от подобного совмещения, ведь любому филологу первокурснику известно, что пиктография использовалась в очень и очень далёкие от нас безписьменные времена, что говорит о низком уровне развития человечества. Хотя где-то пиктография уместна и необходима даже в сегодняшнем развитом обществе, например, в виде дорожных знаков, понятных человеку любой национальности и культуры. Или символов компьютерной клавиатуры, значков-иконок, смайликов, международных символов опасности (радиация, яд), понятным всем без перевода. Но всё же задумаемся: не является ли это началом конца и приговором всеобщей грамотности? Не станут ли эти примитивные значки и «иконки» заменой высокоорганизованной речи? Может быть, всё обстоит не так уж плохо, мы сгущаем краски, и в смайликах нет ничего дурного? Но оглянемся окрест, вслушаемся в речь наших современников. Разве не становится страшно, когда ваш собеседник вместо нормальной реакции в разговоре вдруг произносит «гы-гы», обозначая таким образом смех? Он-то шутит, но нам почему-то уже давно не до шуток. О приблатнённом душке Поразительное явление: ещё совсем недавно мы беспокоились о том, что следует очень осторожно, корректно использовать в письменной речи разговорную лексику, тщательно взвешивая каждое слово и учитывая принцип уместности. Мы отмечали, что грань между художественностью и банальностью и, тем более, речевой сниженностью весьма тонка и условна, а сегодня мы чуть ли не ежедневно слышим грубую, жаргонную и ненормативную лексику с телевизионных экранов и радуемся, когда её хотя бы «запикивают» (и то – далеко не всегда). И всякий раз от этих словечек вы вздрагиваете, как от пощёчины. А может, это и есть пощёчина – «общественному вкусу»? Или того хуже – удар под дых? В театре и кино это явление ещё более частое, иные актёры не стесняются произносить подобные слова, а порой и бравируют своим «умением», усматривая в этом некую пикантность или «интеллигентский» шарм, на самом деле же опускаясь до уровня подворотни, где во все времена собиралась далеко не лучшая публика. И хотя подворотня давно перестала быть местом сбора и «тусовок», тем не менее суть явления осталась прежней. Это маргинализация языка, крен в сторону социального дна. Право, сложно сегодня даже в научной статье обойтись без публицистических ноток, но деградация далеко и широко шагнула в нашу жизнь. В советские время грубую, жаргонную, ненормативную лексику в официальных источниках употреблять было строжайше запрещено; собственно, это даже не обсуждалось, поскольку просто не допускалось благословенной цензурой (да, да, именно благословенной). Её пытались искоренить даже на обывательском уровне, и это давало свои плоды. Любой взрослый человек мог сделать замечание проходившим мимо юнцам, если те вдруг начинали сквернословить. И юнцы «прижимали уши», не смея перечить. Более того, в мужском обществе часто можно было услышать предостережение не ругаться, если рядом находились женщины и дети. Вдумаемся: женщины и дети – как пример высочайшей чистоты. Все ли современные дамочки могут ему соответствовать, если сами «поливают» почём зря. Но скажите на милость, почему эта низкая лексика, испокон веков называемая сквернословием, ворвалась в нашу жизнь так напористо и нагло, почему мы должны слышать её, опять же, с телеэкрана и почему никто не поставит этому заслон? Особенно это страшно для молодёжи, которую приучают к мнимой раскрепощённости, вседозволенности, отсутствию какого-либо порога стыдливости. Включите канал ТНТ или СТС, и вы погрузитесь в пучину безкультурья. На вас обрушится лавина этой речи с душком, с использованием жаргонизмов, отвратительных словечек, юмором ниже пояса и омерзительных шуток, пропагандирующих извращённо-однополые отношения. Например, в передаче «Однажды в России», которую часто тошно смотреть. И если бы только тошно, но ведь ещё и оскорбительно, поскольку разыгрываемые актёрами сцены далеко не безобидны. И кстати, почему здесь используется слово «Россия»? Попробуйте сейчас зарегистрировать организацию с использованием слова «Россия» или «Российский», как бы не так. И как жаль, что в этих инсценировках задействованы талантливые люди. Понятно, что они за своё лицедейство получают деньги. Но ведь не ценой же разрушения! На НТВ недавно госпожа Милявская, обращаясь к оппоненту из жюри, на всю страну выпалила слово, значение которого «испражняться». У нас любят цитировать Ф. Раневскую, приводя её, хотя и остроумные, но часто весьма сомнительные высказывания. Рассказывают, как однажды она возмутилась требованию не говорить грубого слова: «Ж... есть, а слова нет», и этот псевдоафоризм ныне возводят в некую высокую мудрость, умную остроту, хотя эта дама с подобными высказываниями, на наш взгляд, может быть популярна лишь в определённых кругах; в тех самых, разгульно-либеральных, с придыханием относящихся к западу. Только представьте, чтобы актёры времён А. П. Чехова пуляли на сцене жаргонными и приблатнёнными словечками. Современные же не только не гнушаются, но ещё и с удовольствием напевают пошлые, мелкотравчатые песенки своего собрата В. С. Высоцкого, переполненные стилистически сниженной лексикой, вульгаризмами из речи всё тех же маргиналов. <...> Злостные сорняки заимствований Сколько уже было говорено на тему заимствований! Сколько было предостережений от великих мастеров слова! Но, кажется, не только ничего не поменялось к лучшему, но становится всё хуже и хуже. Мы – о загромождении речи иноязычной лексикой, в основном, американизмами. Откройте глаза, оглянитесь окрест, включите телевизор, загляните в ютюб – везде и отовсюду несётся лавиной: нам обещают кэшбек, советуют совершить шоппинг, твердят о гиалуроновой кислоте, мицеллярной воде, маст-хавах, лайвхаках, дилерах, мемах, фриках, трендах, брендах, боди, худи, бини... Что это всё? Кажется, мы едва привыкли к гламуру, дресс-коду, консенсусу, промоутерам, рэбрендингу, апгрейду, но на нас сыплются и сыплются: смартмоб, флешмоб, рэп-баттл, шатдаун, пати, хаб, хайп, мисселинг, хипстеры, коуч... Дошло до того, что содержание теперь не содержание, а контент, краткое содержание – синопсис, учитель – коучер; направление – тренд, ключевое слово – хештег и т. д. Употребление, а вернее злоупотребление заимствованиями становится в наши дни страшным явлением, особенно это касается иноязычных неологизмов. Как сорняки лезут они на хорошо удобренной почве. Вроде бы нет ничего страшного в том, что в языке постоянно появляются новые слова, это процесс естественный, порождаемый самой реальностью: возникает новое явление – возникает и обозначающее его слово. Как писал В. А. Богородицкий: «...прогресс языка тесно связан с прогрессом цивилизации, так как появление у человека новых идей и понятий неизменно сопровождается появлением новых слов и выражений, которые, несмотря на исчезновение обозначаемых ими предметов или понятий, остаются в языке, приспособившись для передачи других, сходных с последними и наступающими их место явлений» [4, с. 401]. Но одно дело, если таким новообразованием становится русское слово, рождённое от исконного, понятного нам по смыслу и продуктивного корня, в этом случае оно не стоит особняком в языке, оно тут же обрастает огромным количеством родственных слов и образуют семантическую парадигму, то есть своеобразный родственный куст. И даже будучи новым, это слово узнаваемо нами и не вызывает отторжения. Заимствованные же слова такой парадигмы (семьи родственных слов) не образуют, они так и стоят особняком, потому что чужеродны. Таких случаев великое множество, попробуйте образовать новые слова от боди, худи, бини и им подобных. Зато всем памятен классический пример с русским словом «спутник» в значении «космический аппарат», появившимся в 1957 году, оно без изменений вошло о многие языки. В то время это был неологизм, завоевавший весь мир, поскольку новое модное слово было связано с технологическим прорывом и позитивным образом нашей страны в глазах мирового сообщества. Другое дело – современная эпоха – время почти открытого противостояния Востока и Запада, когда Русский Мир (читай – весь славянский) терпит со стороны западной цивилизации сильнейший прессинг. Образ России и всего русского дискредитируется, принижается, уничижается; русский язык ущемляется в правах; бывшие союзные республики, не имевшие своего алфавита и пользующиеся кириллицей, стали переходить на латиницу; всё большее распространение получает язык английский. Это же касается и научной терминологии. Российским учёным хорошо известно, что вместо простых и понятных терминов вводятся иноязычные. Сначала – ненавязчиво, потом – всё более часто, а затем – уже как единственно возможные, например, вместо слова речь – дискурс, вместо повествования – наррация, а обыкновенный рассказчик – уже не рассказчик, а нарратор. Оппоненты утверждают, что так принято в научном мире, но вспомним отцов науки, призывающих к чистоте слога и незамутнённости речи. Порой доходит до абсурда. Что, например, происходит в литературоведении? Для наглядности приведём пример из авторского словаря «Художественные средства...», где рассматриваются изобразительно-выразительные средства языка и стилистические фигуры речи. *** «Приведём примеры: если лет десять или пятнадцать назад мы вели речь о такой стилистической фигуре как бессоюзие, теперь же в словарях всё чаще встречается другое его название – тяжеловесное, неудобное для произношения слово асиндетон, а привычный термин многосоюзие звучит как полисиндетон. Та же история и с термином вставка, который почти не требует объяснения или особенного запоминания, однако другое его название звучит как парентеза, ничего нового не вносящее, никакого дополнительного или уточняющего смысла. Тогда зачем он нужен? <...> Мало того, появилось ещё одно нежелательное явление, когда одно и то же понятие разными учёными (видимо, усердствующих в стремлении к научной новизне) называется по-разному, в силу чего возникает невероятная терминологическая путаница. Эта ситуация дошла уже до абсурда. Подобная история произошла, например, с термином стык, обозначающим стилистическую фигуру речи, повторение слова или словосочетания в конце одного стиха и в начале следующего («Опять сошлись. Для ласк и слёз, / Для ласк и слёз – увы, не скрытых». В. Ф. Ходасевич). Этот термин, будучи простым и понятным, помнится ещё со времён учёбы в университете (стихи, слова смыкаются, соединяются); иногда его называют ещё подхватом, что тоже вполне понятно: заканчивается один стих каким-то словом (словосочетанием), и им же начинается следующий стих, словно подхватывая первый («Позволь же, о родина мать, в сырое, пустое раздолье, / В раздолье твоё прорыдать». А. Белый). Однако теперь словари всё чаще предпочитают этому простому и понятному термину другой – анадиплозис или анадиплосис, но и это ещё не всё. Есть учёные, которые предпочитают называть стык эпаналепсисом. Мало того, есть ещё одно слово для замещения термина стык другим словом – эпанастрофа. И наконец, его называют акромонограммой, правда, это стихотворение, в котором конечный слог, слово или рифма каждого стиха повторяется в начале следующего стиха. Таким образом, термин стык (подхват) в общей сложности имеет шесть (!) вариантов названий. Но насколько это целесообразно? И где в данном случае столь любезная сердцу иных ревнителей экономия времени и языковых средств? Подобная несуразица не просто вносит путаницу, она затрудняет запоминание труднопроизносимых названий. Попробуйте для примера доступно и внятно объяснить студенту, что силлепсис – это частный случай зевгмы. Или что апосиопеза – это то же самое, что и умолчание, а также недоговаривание, удержание, апозиопея» [2]. *** Давно известно, что употребление без надобности новомодных слов и непонятных терминов есть признак ученичества, а не зрелости мысли. А. И. Герцен писал по этому поводу: «В этом-то и состоит вся задачи педагогии – сделать науку до того понятной и усвоенной, чтоб заставить её говорить простым, обыкновенным языком. Трудных наук нет, есть только трудные изложения». И далее добавлял: «По мере того как мы из учеников переходим к действительному знанию, стропилы и подмостки становятся противны – мы ищем простоты» [1, с. 167]. Известно также и то, что использование иноязычной терминологии придаёт сочинениям наукообразие, но это заблуждение или обман, потому что за хитрыми словосплетениями часто скрывается бедность мысли, которую необходимо замаскировать, а сложнопроизносимые и редкие термины как раз тому и способствуют. Мы вовсе не намерены отказываться от иностранных удобных и привычных терминов. Это было бы так же неразумно, как в своё время была неразумной замена иностранного слова калоши русским словом мокроступы. К тому же, как мы помним, И. И. Срезневский когда-то точно сказал: «Связи с другими народами облегчают заимствования чужих слов, и чужие слова становятся тем необходимее, чем сильнее эти связи» [4, с. 140]. Таким образом, повторяем, мы далеки от языкового пуризма, надменного игнорирования некоторых заимствований и замены их русскими словами, которые в отдельных случаях могут быть неудобны, как те же мокроступы (хотя, чем, собственно, плохи мокроступы?). В последнее время нам почему-то очень нравится это слово – ясное, простое и понятное. Кстати, и сами мокроступы – удобные и необходимые в условиях осенней непогоды. Помним мы и замечательные слова Михаила Андреевича Тулова: «Как цивилизация обобщает народы, так и мысль постепенно уничтожает в языках формы, бывшие выражением индивидуальности национального воззрения, и подчиняет язык взгляду общечеловеческой логики» [4, с. 164]. Безусловно, русский язык так же, как и все другие, находится в русле этой общечеловеческой (планетарной) логики, и в этом нет ничего опасного или ужасного, способствующего его угасанию. Это естественное и закономерное развитие общества. Но мы – за разумность, целесообразность и меру. Мы – за чистоту русского языка и древние неписаные и писаные правила, которым он подчиняется. В чём опасность языковой деградации? Нам можно возразить, дескать, к чему такое беспокойство о языке? Уже сколько десятилетий говорят о его умирании, а он всё живёт. Да у него иммунитет многовековой, он любое слово создаст, окружит его флексиями (окончаниями), обзаведётся семьёй родственных слов, а если воспримет, то освоит, ассимилирует (уподобит), подчистит, отсеет всё лишнее и оставит только лучшее, целесообразное. Так-то оно так. И язык, конечно, живёт, но попустительствовать дурным влияниям нельзя. Нам говорят: но разве кому-то будет хуже оттого, что будут использоваться сокращения? Разве языку это повредит? В том-то и дело, что повредит, и ещё как! Это вообще опасное явление! Сначала человек перейдёт на язык сокращений, потом – на язык звуков, полумычаний и, наконец, на язык жестов. Кем же он станет и будет ли он иметь право называться человеком? Ну, это вы утрируете, – воскликнет кто-то. Отнюдь нет, господа-товарищи, деградация – процесс, запускаемый очень быстро. Это вверх идти трудно, а катиться вниз усилий не требуется. Но если некоторые сокращения ещё как-то можно объяснить (врио – так врио, хотя попробуйте объяснить иностранцу, что это – сотрудник, временно исполняющий обязанности; значит, слово требуется зафиксировать в словарях), то с другими тенденциями мириться уже никак нельзя. Ещё более ужасающий уровень языковой деградации связан с использованием в речи жаргонизмов, арготизмов, ненормативной лексики, неоправданных заимствований. Никто не спорит с тем, что язык – это базовая ценность, кто же будет сознательно покушаться на то, что является таковым и лежит в основании? Только психически нездоровый человек. Так вот нам кажется, что общество уже дошло до состояния, что впору говорить о его психическом надломе и психическом кризисе как части всеобщего, глобального всепланетного цивилизационного кризиса. Получается, мы рубим сук, на котором сидим. Мы – писатели, филологи, историки, культурологи, журналисты и другие специалисты бьём тревогу, возмущаемся сложившейся ситуацией, пишем, говорим, высказываем свои опасения, потому что нам не безразлична судьба родного языка. Мы переживаем за судьбу русского языка, потому что беспокоимся о будущем национальной культуры и Отечества в целом. То, что происходит с русским языком, процесс деградации, упадка, разрушения набирает обороты, нарастает с каждым днём. А между тем всё остаётся на прежнем уровне, мы лишь констатируем происходящее, но этого уже мало, нужны решительные действия, и эта статья, возможно, клич к родственным душам. Языковая деградация – часть общекультурной деградации человека и её непосредственное отражение. Никакая объективная реальность и интеграция в мировое сообщество не оправдают тот упадок языковой культуры, который мы наблюдаем ныне. Учащиеся всё чаще не могут грамотно составить предложение, сформулировать мысль, создать текст в соответствии с логикой. Так что же нас ждёт? В заключение – небольшие примеры из современной речи, взятой из интернета: «У вас ещё нет селфи рядом с корзиной, доверху наполненной маслятами и подосиновиками? Тогда скорее в лес – надо быть в тренде! Однако мало просто собрать грибы и сфотографироваться с ними, потом нужно их ещё переработать и сохранить. В этом обзоре мы собрали несколько бытовых девайсов, которые помогут решить эти задачи». «Почему стоит купить: ещё один маст-хэв любой зимы – уютное мягкое худи. Под него можно надевать любимую футболку (или тёплое боди...)». Селфи, тренд, девайс, маст-хав, хайп, хаб, боди, худи... Господи, где мы? И кто мы? Как говорил Ф. М. Достоевский, умные или ещё какие? Литература Статья публикуется в сокращении Любовь Рыжкова (Рыжкова-Гришина Любовь Владимировна) - поэт, прозаик, филолог, член Союза писателей России, лауреат международных и всероссийских научных и литературных конкурсов, кандидат педагогических наук, профессор Российской академии естествознания, автор 500 публикаций, из них 30 — книги, среди которых: поэтические сборники («Сотаинник», «Зарифмованный дворец», «Августейшая ночь», «Зерно Творца», «Мировая Душа», «Начало света»); книги прозы («Хомо скрибенс», «Золотая пыльца»); книги для детей и юношества («Волшебный букварь», «Веселое лукошко», «Колокольчиковый колодец»); монографии и др. научные труды по русскому языку («Развитие речи: система работы», словарь «Художественные средства»); литературоведческие исследования о поэзии Серебряного века, поэтах XX в. — Н. И. Тряпкине, Н. А. Заболоцком, С. Н. Маркове, Н. М. Рубцове («Огненный витязь», «Свеча земли», «В истоках славянской реки»); исторические, публицистические работы («Духовные воители Руси», «Русь легендарная», «Баташевские гвозди», «Промежуточное звено», трилогия «Русская Душа», «Адский уголек», «Свет с Востока», «История русской азбуки»); переводы (со шведского и болгарского); книги для слепых шрифтом Л. Брайля и др. |
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
